ГЛАВА 20. ХИМИЯ ЖАЖДЫ

Утро седьмого дня на Вереске началось не с философских размышлений о смысле жизни и не с героических свершений, а с банальной, изматывающей, сосущей жажды.

Когда Каэр окончательно пришел в себя после тяжелой лихорадки, его организм, сожравший колоссальное количество внутренней энергии на регенерацию сломанных ребер и борьбу с инопланетной инфекцией, яростно потребовал возмещения. И если скудные, отвратительные на вкус запасы углеводов я еще могла хоть как-то обеспечить за счет выкопанных и запеченных в золе крахмалистых кореньев, то вода... Вода стала нашей главной проблемой. Последние капли из моей фляги мы допили еще прошлой ледяной ночью.

Я сидела на корточках у самого входа в наше временное скальное укрытие, сжимая в грязных руках портативный анализатор, и мрачно, почти с ненавистью изучала его показания. Заряд батареи неумолимо упал до критических пятнадцати процентов.

— В низине есть ручей, — Каэр неслышно, как тень, подошел сзади. Его шаги снова обрели ту самую пугающую, терианскую бесшумность. Хотя я, знавшая теперь язык его тела лучше любого биосканера, видела, как он инстинктивно бережет правый бок, перенося вес на левую ногу. — Я слышал шум воды ночью, сквозь сон, когда ветер изменил направление, — добавил он, вглядываясь в серое марево джунглей. — Примерно три километра на северо-запад, за полосой хвойника.

— Я тоже видела этот поток на термосканнере, пока батарея не начала садиться, — я тяжело вздохнула, принудительно выключая прибор, чтобы сберечь жалкие остатки энергии. — Но мы не можем просто пойти туда, зачерпнуть воды и напиться. Вереск — это не нормальная планета, это сплошной, кипящий геотермальный котел. Половина открытых источников в этой низине содержит такую запредельную концентрацию серной кислоты, мышьяка и солей тяжелых металлов, что после первого же глотка наши желудки просто растворятся.

— Значит, мы его очистим, — абсолютно спокойно, без малейшей тени сомнений констатировал адмирал. Он сказал это так же ровно и буднично, как если бы отдавал приказ навигатору Эшу проложить стандартный гиперпрыжок на мостике крейсера.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Отросшая за эту неделю темная щетина скрывала его обычно острые скулы, придавая лицу разбойничий вид. Тактическая водолазка была безжалостно порвана и покрыта неотстирываемыми пятнами моей импровизированной зловонной антисептической мази из мха. Но в его светлых, вертикальных глазах горел тот самый ровный, стальной и абсолютно уверенный свет, который делал его идеальным командиром, способным вести за собой людей в ад.

После нашего ночного, тяжелого разговора в темноте пещеры, после той отчаянной, обжигающей близости между нами, не возникло ни грамма классической неловкости. Наоборот, словно лопнула та изматывающая, натянутая до предела струна постоянного контроля, которая вытягивала из нас силы все предыдущие недели на корабле. Мы больше не тратили драгоценную энергию на то, чтобы держать социальную и уставную дистанцию. Мы тратили ее только на то, чтобы выжить. Вместе.

— Для очистки нам понадобится фильтр. Сложный фильтр, — я поднялась, отряхивая колени от въевшейся базальтовой пыли. Мозг биолога начал лихорадочно выстраивать схему. — Мне нужен древесный уголь как абсорбент, мелкий кварцевый песок и специфический волокнистый мох, способный задержать кислоту.

— Уголь в избытке есть в нашем кострище, — Каэр деловито проверил индикатор заряда плазмореза и закрепил его на набедренном ремне. — За мхом и песком идем прямо к ручью. Собирайтесь, младший аналитик. Нас ждет инженерная работа.

Путь до ручья, который в нормальных условиях занял бы минут сорок, отнял у нас почти два долгих часа. Без привычного, сбалансированного синтетического пайка и витаминов физическая слабость давала о себе знать всё сильнее — ноги казались налитыми свинцом. Воздух в глубине джунглей Вереска был густым, влажным, как в парнике, и тяжело пах гниющей органикой, мокрой землей и какими-то пряными, одурманивающими цветами.

Каэр шел впереди, методично прорубая нам дорогу сквозь плотные заросли мясистых, широколистных лиан своим тяжелым боевым клинком. Он двигался пугающе экономно, не делая ни одного лишнего замаха: берег поврежденные ребра и сохранял силы.

— Стой! — вдруг резко, срывающимся шепотом скомандовала я, хватая его за левое плечо.

Он замер мгновенно, вростая в землю, не задавая ни единого вопроса и не пытаясь обернуться. Абсолютное доверие моим инстинктам. Я молча указала дрожащим пальцем на ствол исполинского, мертвого дерева справа от нас. По его серой, пористой коре, прямо на уровне наших голов, медленно, отвратительно пульсируя, как живое сердце, ползла широкая, влажная полоса цвета свежей артериальной крови.

— Колония хищных слизевиков, — прошептала я, чувствуя, как по спине и шее бегут холодные мурашки ужаса. — Это не одно существо, это миллионы микроорганизмов, объединенных общим нейро-центром. Они движутся на инфракрасное излучение. На наше тепло. Если эта кровавая дрянь упадет на нас сверху, она прожжет кевларовые комбинезоны за секунды и начнет всасывать органику прямо через поры кожи. Растворит заживо.

Каэр медленно, плавно поднял голову, холодным, расчетливым взглядом оценивая масштаб угрозы. Полоса плотоядной слизи уже начала медленно, неотвратимо сползать на толстую ветку, нависающую прямо над нашей единственной, с таким трудом прорубленной тропой.

— Обходим, — коротко скомандовал он.

Мы сделали огромный крюк, в полном молчании продираясь сквозь густой, колючий кустарник, который мстительно рвал остатки моей формы и оставлял длинные царапины на руках.

Когда мы, наконец, вышли к оврагу и услышали долгожданное, громкое журчание бегущей воды, я была готова просто упасть прямо в грязь от изнеможения и жажды.

Ручей оказался не ручейком, а широким, стремительным потоком, яростно пробивающим себе путь сквозь нагромождение черных базальтовых камней. Вода в нем была кристально, пугающе прозрачной. Слишком прозрачной. На дне не было ни нитки зеленых водорослей, ни ила, в воде не мелькала ни одна мелкая рыбешка или личинка. Это была идеально чистая, стерильная смерть.

Я с замиранием сердца опустила в бегущую воду тонкий металлический щуп анализатора. Прибор жалобно пискнул, и его маленький экран мгновенно высветил агрессивную красную шкалу.

— Как я и думала, — я вытащила щуп, с которого сорвалась капля, прожегшая крошечную дырку в листе лопуха у моих ног. — Уровень pH — 3.2. Это почти чистая кислота. Плюс запредельная концентрация солей стронция и свинца. Натуральный аккумуляторный электролит, а не вода.

Каэр опустился на одно колено рядом со мной, внимательно осматривая каменистый берег. Ни тени разочарования, только сухой расчет.

— Что именно нужно для фильтра? Покажи.

— Вон те светло-серые, ноздреватые камни, которые рассыпаются в пыль прямо в руках — это природный цеолит, отличный пористый минерал-сорбент. И мне нужен вон тот губчатый, жесткий зеленый мох, растущий на камнях чуть выше по течению, там, куда попадают брызги. Если он выживает в этой воде, значит, его клеточная структура устойчива к кислоте.

Следующий час мы работали в сосредоточенном молчании. Каэр своим боевым ножом, не предназначенным для таких работ, упорно выдолбил в податливом, мягком песчанике на берегу две глубокие чаши, расположенные одна над другой и соединенные вырезанным желобом. Я тем временем мелко, в пыль растерла принесенный из лагеря древесный уголь, смешала его с измельченным в крошку цеолитом и плотно заполнила этой абсорбирующей смесью нижнюю часть каменного желоба. Сверху, снизу и между слоями я плотно проложила всё толстыми слоями промытого губчатого мха.

— Теоретически, — сказала я, вытирая пот со лба перепачканным в саже и пыли рукавом и с сомнением глядя на наше творение, — уголь должен забрать органические токсины, цеолит на молекулярном уровне свяжет тяжелые металлы, а мох отфильтрует кислотность. Практически же... Мы играем в русскую рулетку с геохимией. У нас нет тестов, чтобы проверить результат.

Каэр молча кивнул. Он зачерпнул воду прямо из бурлящего ручья моей флягой и медленно, тонкой струйкой вылил ее в верхнюю, пустую каменную чашу. Вода неспешно прошла сквозь наш самодельный, многослойный фильтр, оставляя на верхнем слое мха уродливый, ржаво-желтый ядовитый осадок, и абсолютно прозрачной, чистой струйкой стекла в нижнюю чашу.

Я сглотнула пересохшим горлом и потянулась трясущимися руками к отфильтрованной воде, готовая сделать глоток, чтобы проверить результат. Но его рука, быстрая как бросок кобры, перехватила мое запястье.

— Я пробую первым, Ами, — тон не терпел возражений.

— Адмирал... Каэр, нет! — я попыталась вырвать руку. — У вас только-только сошло воспаление от раны! Ваша печень и так работает на пределе после вчерашней лихорадки...

— Моя печень — это орган высшего терианского хищника, способный без последствий переварить даже сухой армейский белковый концентрат десятилетней давности, — он посмотрел на меня с той самой железобетонной, упрямой непреклонностью, от которой хотелось выть. — А ты хрупкая, нежная землянка с чувствительным метаболизмом. Если эта вода всё еще токсична, я отделаюсь жестким спазмом, рвотой и парой часов боли. Ты же просто умрешь от мгновенного отказа почек. Я не могу этого допустить.

Он не стал слушать мои дальнейшие возмущенные возражения. Просто отстранил мою руку, зачерпнул широкой ладонью воду из нижней каменной чаши и выпил.

Я затаила дыхание, впившись взглядом в его осунувшееся лицо. Время растянулось в вязкую смолу. Секунда. Две. Пять. Десять бесконечных секунд.

— Горчит, — наконец спокойно, не меняясь в лице, произнес Каэр, облизнув губы. — Сильно отдает пеплом и мелом. Но жжения и кислотного ожога нет. Пить можно.

Я шумно, судорожно выдохнула, чувствуя, как от облегчения крупно дрожат колени, и припала к каменной чаше, жадно глотая отвратительную на вкус, вяжущую рот, но такую спасительную, живительную воду. Я пила, пока не почувствовала боль в желудке.

— Мы справимся, — тихо, но очень твердо сказал Каэр. Он сел на горячие камни рядом со мной, тяжело опираясь спиной на скалу и прикрывая глаза. — Ты потрясающий специалист, Аметист. Без твоих знаний я бы просто умер от мучительной жажды, сидя у чистейшего полноводного ручья, в первый же день.

— А я бы в первый же день сорвалась в пропасть или стала легким обедом для слепого земноводного, — я села рядом, плотно прижимаясь своим плечом к его плечу, нуждаясь в этом физическом контакте. — Мы идеальная команда, адмирал. Идеальная команда для выживания.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его светлых глазах мелькнула странная, глубокая тень, похожая на затаенную грусть.

— Только для выживания?

Я отвела взгляд, посмотрев на стремительное течение смертоносного ручья, чувствуя, как жар его сильного плеча греет меня сквозь изодранную, тонкую ткань комбинезона. Реальность постепенно возвращалась.

— Посмотрим, Каэр, — тихо, с горечью ответила я. — Сначала нам нужно выжить и вернуться на крейсер. А там... Там есть субординация. Есть ваш статус. И есть безжалостный флотский устав.

Каэр усмехнулся. Это была короткая, хищная, совершенно звериная усмешка, обнажившая белые клыки.

— Устав флота писали обычные люди, Ами, в теплых кабинетах на Земле. А я терианец. Если я однажды решил, что ты моя стая... Никакой жалкий кусок пластика с правилами Содружества меня не остановит.

От этих слов, сказанных с такой спокойной, разрушительной уверенностью, у меня внутри всё сладко сжалось, а сердце забилось в горле. Но я упрямо, чтобы скрыть смущение, вздернула подбородок:

— Замечательно. Но для начала добудьте нам нормальный ужин, ваше самоуверенное терианское величество. А вот потом, у костра... Поговорим о том, чья я стая.