ГЛАВА 23. БАЗАЛЬТОВЫЕ ПУСТОШИ И ГЕОМЕТРИЯ ВЫЖИВАНИЯ

Утро тринадцатого дня на Вереске началось с удивительного, почти парадоксального открытия: я проснулась от холода, который больше не казался мне смертельным.

В узкой, продуваемой всеми ветрами расщелине, где мы провели эту бесконечную ночь, безжалостно гулял сквозняк, выдувая остатки тепла. Но своей спиной я ощущала ровный, мощный, обжигающий жар терианского тела. Каэр спал. Его дыхание, согревавшее мою макушку и шевелящее темные пряди, было глубоким и размеренным.

Я лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра, и понимала, что мир вокруг нас изменился навсегда. После той пронзительной откровенности во тьме, после признаний, которые с оглушительным треском разрушили последние бастионы устава Содружества, между нами не осталось ни капли фальши. Не осталось уловок, попыток держать лицо или играть в идеального командира и дерзкую подчиненную. Только абсолютная, пугающая, сдирающая кожу обнаженность чувств и ясное, спокойное понимание того, что если мы умрем на этих черных камнях, то хотя бы сделаем это честно. Без сожалений о несказанном.

Я осторожно пошевелилась, стараясь не разбудить его, пытаясь высвободить затекшую, онемевшую от неудобной позы левую ногу. Тяжелая рука Каэра, лежавшая на моей талии, мгновенно напряглась. Рефлексы хищника сработали быстрее сознания: он инстинктивно, собственнически прижал меня ближе к себе, словно защищая от невидимой угрозы.

— Я не пытаюсь сбежать, адмирал, — прошептала я в полумрак, чуть повернув голову. — Просто у меня сейчас начнется некроз тканей от нарушения кровообращения. Ваша рука весит как гравитационный якорь.

— Доброе утро, — его голос, хриплый, низкий, вибрирующий после сна, отдался у меня прямо между лопаток, пуская по позвоночнику приятную дрожь. Он медленно разжал объятия, неохотно позволяя мне сесть, но не убрал ладонь с моего бедра. — Как ты?

— Грязная, отчаянно голодная, уставшая до состояния зомби, — я потянулась, морщась от того, как жалко хрустят задеревенелые суставы. — И абсолютно, безнадежно счастливая от того факта, что нас этой ночью никто не съел. А вы?

Он сел рядом, привычно скрипнув зубами от боли в боку, и провел рукой по отросшей темной щетине.

— Био-гель и твой зловонный мох сделали свое дело. Жара больше нет. Инфекция отступает.

Каэр посмотрел на меня. В неверном, сером, безрадостном свете рассвета его глаза казались совсем темными. В этом взгляде больше не было ни капли вчерашней неловкости или попыток спрятаться за броней. Только плотная, осязаемая уверенность взрослого мужчины, который принял окончательное решение и больше не собирается от него отступать.

— Нам нужно идти, — прагматично сказал он, прерывая затянувшуюся тишину, поднимаясь на ноги и подавая мне здоровую левую руку. Его хватка была крепкой и теплой. — Если мы хотим, чтобы спасательный маяк пробил электромагнитный фон низин, нам нужно подняться на самую высокую точку этого плато. И желательно до того, как начнется следующий шторм. Небо мне категорически не нравится.

Базальтовое плато Вереска было местом, где планета, казалось, окончательно потеряла всякий интерес к биологической жизни и решила с размахом поэкспериментировать с агрессивной геологией. Это не была ровная, удобная для ходьбы площадка. Это был настоящий хаос из черных, застывших миллионы лет назад волн лавы. Рельеф был изрезан глубокими, слепыми трещинами и густо усеян острыми, как хирургические скальпели, осколками вулканического стекла и обсидиана. Растительность здесь была жалкой и скудной — лишь редкие, жесткие, похожие на мотки ржавой стальной проволоки кустарники, отчаянно цепляющиеся за жизнь в трещинах мертвого камня.

Мы шли уже четвертый час. Мои стандартные форменные ботинки, рассчитанные на идеально ровные лабораторные полы крейсера и лишь изредка на ухоженные полигоны Академии, начали катастрофически сдавать позиции. Базальт жрал их заживо. Плотная подошва на правом ботинке угрожающе отслаивалась, пропуская внутрь ледяной ветер и мелкую крошку, которая стирала ступни в кровь. Каэр двигался впереди, прокладывая для меня наиболее безопасный маршрут. Его композитная броня, исцарапанная, прожженная кислотой и помятая после крушения, всё еще служила надежной защитой, а тяжелые, армированные десантные ботинки крошили мелкий обсидиан без видимых усилий.

— Осторожнее здесь, — он остановился у самого края широкой, зазубренной расщелины, глубина которой терялась в непроглядном мраке. Оттуда тянуло сыростью и запахом серы.

Я подошла к краю, чувствуя, как перед глазами плывут черные мушки, а голова кружится от колоссальной усталости и недостатка калорий. Мы не ели ничего питательного со вчерашнего полудня.

— Расщелина слишком широкая для безопасного прыжка, — я огляделась, машинально вытирая холодный пот со лба перепачканным рукавом. Глазомер аналитика работал безупречно: четыре метра. Для меня — невозможно.

— Придется обходить. Судя по рельефу — на восток.

Каэр прищурился, глядя на тяжелое, свинцовое небо, которое наливалось неестественной чернотой на горизонте.

— На восток, значит, потерять на обход еще минимум два часа. Буря накроет нас раньше. Давай руки. Я перепрыгну, а потом перетяну тебя.

— Вы с ума сошли?! — я вцепилась в свои плечи, отшатываясь от края. Ужас, холодный и липкий, сдавил горло. — У вас сломаны ребра! Они только-только схватились хрупкой костной мозолью под этим мхом! Если вы прыгнете, а потом попытаетесь поймать меня в полете, вас просто разорвет по швам от динамической нагрузки! Вы истечете кровью внутри собственного тела!

— Я терианец, Ами. Моя физиология... Мои кости плотнее человеческих, — он шагнул ко мне, пытаясь включить голос непререкаемого авторитета.

— Зато мои нервы тоньше! — взорвалась я, переходя на крик, перекрывающий завывание ветра. — Я не буду прыгать через эту чертову бездну ради экономии двух часов! Мы здесь выживаем, Каэр, а не сдаем элитные нормативы на значок героя-самоубийцы посмертно! Я не позволю вам рисковать собой из-за моей медлительности.

Он обернулся и посмотрел на меня. Долго. Пристально. В его вертикальных зрачках на мгновение вспыхнуло то самое командирское раздражение, не терпящее пререканий, но теперь, после нашей ночи, оно было густо, безнадежно замешано на какой-то теплой, снисходительной нежности. Он смотрел на меня не как на подчиненную, сорвавшую приказ, а как на женщину, чье упрямство он готов терпеть.

Каэр медленно выдохнул, опуская напряженные плечи.

— Хорошо, аналитик. Ваш аргумент принят. Обходим на восток.

И это было грандиозно. Адмирал Тар-Эн, не привыкший отступать, только что сдался перед логикой и страхом своей землянки. И мы покорно пошли на восток, вдоль края бездны.

Но Вереск никогда не прощал задержек. Ближе к полудню ветер, до этого просто изматывающий, резко усилился. Он больше не освежал. Воздух стал сухим, трескучим, он нес с собой мелкую, неприятно колющую лицо серую пыль, которую беспощадно выдувал из обнаженных кварцевых жил в породе.

Я натянула воротник изодранного комбинезона на самый нос, жмурясь от рези в глазах. Мой портативный анализатор на поясе вдруг издал серию тревожных, коротких писков.

— Анализатор показывает... — я надсадно закашлялась, чувствуя вкус крови и песка на языке, пытаясь очистить горло от едкой пыли. — Концентрация кремнезема в воздухе растет по экспоненте. Каэр, это не песок! Это мелкодисперсное стекло. Если мы надышимся этим, мельчайшие кристаллы просто изрежут наши альвеолы. Наши легкие превратятся в кровавое месиво. Это местный, куда более смертоносный аналог стеклянной бури.

Каэр резко оглянулся. Горизонт за нашей спиной стремительно, пугающе чернел. Буря надвигалась не высокой стеной, как земные ураганы, а низким, плотным, клубящимся облаком, сплошным ковром перекатывающимся по базальту, пожирая пространство с чудовищной скоростью.

— Укрытия нет, — жестко, без паники констатировал он, сканируя пустую равнину. — Вокруг только открытый, голый камень. Ни расщелин, ни ниш.

— Нам нужно немедленно фильтровать воздух. Иначе мы захлебнемся собственной кровью через десять минут.

Я действовала на одних инстинктах. Сорвала с пояса остатки нашего аварийного термо-плаща. Достала нож и несколькими быстрыми, яростными движениями разрезала плотную, многослойную ткань на две широкие, длинные полосы.

— Снимите водолазку, — скомандовала я, не оставляя пространства для споров.

Каэр вопросительно изогнул бровь, но время шло на секунды. Он молча, одним рывком стянул с себя через голову то, что осталось от черной форменной ткани, оставшись на пронизывающем ветру с абсолютно обнаженным торсом. Я старалась не смотреть на рельефные, совершенные мышцы, густо покрытые старыми шрамами и свежими синяками. Старалась не задерживать взгляд на уродливой, пугающей багрово-черной корке на его правом боку, где всё еще заживали переломы. Мои руки дрожали, когда я смочила вырезанные полосы термо-ткани драгоценными остатками очищенной воды из своей фляги. Буквально по несколько капель на каждую, только чтобы ткань стала влажной.

— Завяжите это на лице. Максимально плотно, чтобы не было зазоров, — я протянула ему импровизированный влажный фильтр. — Влага в ткани задержит стеклянную пыль, не даст ей пройти в дыхательные пути. А вашу водолазку наденьте на голову, как капюшон, чтобы защитить уши, глаза и открытую шею от порезов.

Буря ударила ровно через три минуты. Это был не просто ветер. Это был сплошной, ревущий поток грубой наждачной бумаги, направленный прямо в нас. Мы рухнули на колени, отчаянно вжавшись в крошечную, неглубокую ложбинку между двумя базальтовыми валунами, которые давали хотя бы минимальную аэродинамическую тень. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные и цветные круги. Мокрый, плотный фильтр на лице почти не давал дышать полной грудью, воздух поступал горячими, скудными, свистящими глотками. Сердце билось в панике от удушья.

Каэр мгновенно притянул меня к себе, намертво накрывая своим телом, превращаясь в живой, пульсирующий щит. Я спрятала лицо у него на груди, сжавшись в комок. Сквозь завывание бури я физически чувствовала и слышала, как миллионы микроскопических стеклянных осколков с сухим, шелестящим звуком бьют по его напряженной до предела спине, безжалостно царапая незащищенную кожу, оставляя сотни микропорезов. Он стиснул зубы так, что я слышала их скрежет, но не издал ни звука. Его руки железным, нерушимым кольцом сомкнулись на моих плечах.

Мы пролежали так около часа. Час слепого, удушающего, сдирающего кожу ада. Час абсолютной темноты под его телом, когда единственным якорем, удерживающим меня в спасительной реальности, не дающим сойти с ума от клаустрофобии и страха удушья, был мерный, сильный, гудящий стук его сердца прямо под моей щекой.

Когда ветер наконец стих, оставив после себя лишь мерзкий шорох оседающей пыли, мы были похожи на двух неподвижных серых призраков. Стеклянная пыль покрыла нас ровным, густым слоем, превратив в каменные изваяния, набилась во все складки одежды, в уши и волосы. Каэр тяжело, со стоном сел, отпуская меня. Он отряхнул с себя серый песок и стянул высохший фильтр с лица. Я ахнула. Его щеки, шея и плечи были расцарапаны до крови, покрыты сеткой мелких, саднящих красных линий.

— Все целы? — прохрипел он, его голос был едва слышен. Он протянул мне руку, помогая подняться с камней.

— Если не считать того факта, что я, кажется, съела чайную ложку битого стекла, то да, — я сорвала повязку и сплюнула на черный камень серую, вязкую слюну, отчаянно желая прополоскать рот. Мой взгляд упал на отстегнутую флягу. Я потрясла ее. Пусто.

Я подняла на Каэра испуганные глаза, в которых отразился новый, еще более страшный виток нашего кошмара.

— Каэр... Вода закончилась. Совсем. Ни капли.