ГЛАВА 22. ХОЛОДНАЯ НОЧЬ И ТЕПЛО ИСПОВЕДИ

После нашествия плотоядной саранчи Вереск изменился до неузнаваемости, словно кто-то заживо содрал с планеты кожу.

Лес вокруг нашей спасительной скалы был обглодан до белых костей. Исчезли широкие, мясистые листья, исчез пружинящий фиолетовый мох, не осталось ни единого следа мелкой дичи или ядовитых симбиотов. Только голые, иззубренные, покрытые липкой слюной насекомых стволы деревьев, торчащие из изрытой земли, как ребра мертвого гиганта. И тишина. Не та настороженная, полная скрытых угроз тишина джунглей, к которой мы привыкли, а абсолютно мертвая, звенящая тишина космического вакуума.

Оставаться здесь было бессмысленно. Саранча уничтожила кормовую базу, а значит, следом за ней сюда придут отчаявшиеся от голода крупные хищники. Это означало, что нам придется покинуть относительную безопасность нашей высоты и двигаться дальше, вверх, к черным базальтовым грядам, где флора была иной, а воздух достаточно разреженным, чтобы пропустить сигнал маяка.

На двенадцатый день мы вышли на открытое каменистое плато. Температура здесь, на возвышенности, лишенной защиты крон, оказалась жестокой. Днем нас спасало постоянное движение и бледные лучи местной звезды, нагревающие черный камень. Но с неумолимым наступлением сумерек холод становился пронизывающим, физически осязаемым. Ветры, беспрепятственно гуляющие по плоским каменным пустошам, резали как стекло, мгновенно выдувая драгоценные остатки тепла из наших изорванных в клочья, тонких комбинезонов.

Мы нашли укрытие уже в полной темноте — узкую, глубокую расщелину между двумя гигантскими базальтовыми монолитами, которые хотя бы частично защищали от воющего сквозняка. Костер развести было не из чего, вокруг лежал только голый, мертвый камень, покрытый инеем.

Я сидела на ледяном полу, подтянув колени к подбородку, и стучала зубами так сильно, что у меня сводило челюсть, а в висках пульсировала тупая боль. Аварийный термо-плащ, который мы с таким трудом спасли из капсулы, был безнадежно порван о колючки в нескольких местах и почти не грел. Мой земной метаболизм, истощенный голодом и стрессом, стремительно сдавал позиции. Я чувствовала, как немеют пальцы на ногах, как холод медленно подбирается к сердцу.

Каэр, чья терианская физиология сопротивлялась перепадам температур гораздо дольше и эффективнее, молча наблюдал за моей дрожью. Затем он решительно сдвинулся с места. Он сел у самой стены, широко расставив ноги, и властным движением притянул меня к себе. Он усадил меня прямо между своих бедер, плотно прижимая мою спину к своей широкой груди, и тщательно, заботливо укутал нас обоих остатками изодранного плаща, создавая замкнутый кокон.

— Трясешься, как лист на ветру, Ами, — тихо сказал он. Его дыхание коснулось моего уха. Он перехватил мои заледенелые, негнущиеся ладони своими большими, мозолистыми руками и начал методично, с нажимом их растирать, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Мой организм... П-просто не рассчитан на такие термодинамические подвиги, — пробормотала я сквозь стучащие зубы, с эгоистичным, почти животным наслаждением впитывая ровный, мощный жар его тела, который проникал сквозь тонкую ткань. — У нас на Земле... Д-для борьбы с холодом давно придумали центральное отопление, пушистые пледы и горячий шоколад с зефиром. А не сидение в к-каменных мешках.

Он негромко хмыкнул, зарываясь носом в мои волосы. После той отвратительной серной маскировки мы потратили почти два часа у кислотного ручья, оттирая друг друга нейтрализующей светлой глиной и ледяной водой, пока кожа не начала скрипеть. Теперь мои волосы, вернувшие свой шоколадный оттенок, пахли только грязью, потом и горькой пылью Вереска.

— Расскажи мне, — вдруг попросил он, не прекращая растирать мои пальцы.

Я удивленно повернула голову, насколько мне позволяла теснота нашей расщелины и его объятий.

— О чем?

— О Земле. О своей жизни до Академии Флота. О чем угодно. Я хочу слышать твой голос. Он помогает не заснуть. А здесь засыпать нельзя, иначе мы замерзнем насмерть.

Я слабо, криво улыбнулась в темноту, чувствуя, как от его прикосновений по телу медленно разливается живительное тепло.

— Это такая специальная тактика командира, чтобы отвлечь подчиненного от паники и обморожения?

— Это просьба мужчины, который хочет знать о тебе всё, — просто и обезоруживающе честно ответил он.

И я рассказала. Слова лились сами собой, согревая изнутри. Я рассказывала ему о шумных, никогда не спящих улицах мегаполиса, залитых мягким неоновым светом. О летних дождях, которые не прожигают одежду кислотой, а пахнут мокрым асфальтом, пылью и озоном. О своем бесконечном упрямстве, из-за которого я вдрызг поссорилась с родителями. Они мечтали, чтобы я выбрала безопасную гражданскую науку, стала кабинетным ученым, а я тайком подала документы в аналитический сектор военного флота. Я рассказывала о том, как мне было страшно в первый год. Как я ночами зубрила спецификации кораблей, боясь, что моя земная хрупкость и отсутствие военного бэкграунда не позволят мне дотянуть до тех заоблачных, нечеловеческих стандартов, которые ставит перед своими офицерами Содружество.

— Ты уже дотянула, — тихо, но с абсолютной, непререкаемой уверенностью перебил он меня. — Ты превзошла их всех.

— Я знаю, что для вас идеалом всегда была Локос, — эти слова сорвались с моих губ сами, выдав ту единственную, саднящую занозу неуверенности, которая всё еще сидела где-то глубоко под ребрами с самого первого дня на «Гелиосе». — Я читала ее отчеты в архивах. Она была настоящей машиной. Безупречной, алгоритмичной, лишенной эмоций и сомнений. Идеальным винтиком флота. Я никогда не смогу быть такой.

Каэр замер. Его руки, растиравшие мои ладони, остановились. Мышцы на его груди напряглись, превратившись в камень. В узкой расщелине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только монотонным, ледяным воем ветра снаружи. Я уже пожалела, что произнесла это имя.

— Локос не была машиной, — наконец произнес он. Его голос звучал тяжело, с глухой хрипотцой, словно он с огромным физическим усилием открывал заржавевшую, намертво запертую дверь, в которую давно не заходил. — Она была моим другом. Единственным человеком на всем огромном корабле, кому я доверял прикрывать мою спину не по долгу, а по праву стаи. Для терианцев понятие стаи — это гораздо больше, чем кровное родство или служебный контракт. Это абсолютная, биологическая преданность. Мы чувствуем своих.

Он замолчал, и я спиной почувствовала, как тяжело, прерывисто вздымается его грудь, забирая кислород.

— И когда она ушла... — продолжил Каэр, чеканя каждое слово, словно они всё еще ранили его. — Когда она хладнокровно прислала мне ту сухую, официальную отставку ради какого-то мужчины на периферийной станции, которого знала всего две недели... Для меня это было не просто потерей ценного специалиста. Это было предательством. Пробоиной в самой прочной броне. Мои инстинкты подвели меня. И тогда я поклялся себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не пущу в свой ближний круг никого из экипажа. Люди слишком непостоянны. Никаких привязанностей, никаких эмоций, только жесткий протокол и дистанция. Это безопасно. Это эффективно.

— А потом появилась я, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло от понимания того, какую стену мне пришлось пробивать все эти недели.

— А потом появилась ты, — он вдруг глухо, бархатно рассмеялся, и этот низкий звук приятной вибрацией отдался у меня в позвоночнике. — Девчонка с волосами цвета урагана с Альдебарана Б, которая с первого же дня смотрела на меня с немыслимой дерзостью. Которая смела спорить с адмиралом из-за углов вхождения шаттла в атмосферу, которая падала мне на руки в рубке, нарушая гравитацию и пульс, и которая категорически, до зубного скрежета отказывалась ломаться под моим давлением. Ты разрушила мою безупречную, выстраиваемую годами систему защиты ровно за две недели.

Он аккуратно, но властно повернул меня к себе в коконе плаща, заставляя посмотреть прямо в его глаза. В темноте каменного мешка его расширенные зрачки казались двумя острыми осколками звездного света.

— Я придирался к тебе не потому, что ты была в чем-то хуже Локос, Ами. Нет. Я придирался к тебе, потому что с первой же нашей встречи на мостике я безошибочно понял: ты смертельно опасна для меня. Ты заставляла меня чувствовать. Заставляла сомневаться. Заставляла хотеть тебя защищать. А я отчаянно, как трус, пытался заставить тебя сдаться, подать рапорт о переводе и уйти, пока ты не успела стать для меня всем.

У меня перехватило дыхание. Идеальная логика адмирала Тар-Эна наконец-то сложилась в единый, пронзительный пазл. Слезы, горячие и совершенно непрошеные, подступили к глазам, обжигая холодные щеки.

— У вас крайне скверные и неэффективные методы отпугивания, адмирал, — прошептала я дрожащим голосом, поднимая руку и кончиками пальцев нежно касаясь его колючей, заросшей щеки. — Потому что я оказалась гораздо упрямее, чем кажусь на первый взгляд.

— Я заметил, — его голос упал, став бархатным, хриплым и невероятно интимным. — И я бесконечно благодарен всем звездам Содружества за твое невыносимое упрямство.

Он наклонился, сокращая последние миллиметры между нами, и поцеловал меня. И в этом поцелуе, посреди ледяной, воющей ночи, на краю базальтовой пропасти, на планете, которая методично пыталась нас убить, не было ни единого грамма холода. Было только обжигающее, сметающее всё на своем пути тепло. В нем было абсолютное признание своих слабостей, сдача всех позиций и железобетонная, отчаянная уверенность друг в друге.

Я отвечала ему, вплетая пальцы в его волосы, забыв о холоде, о Вереске, о флоте и об уставе. До самого бледного рассвета мы больше не произнесли ни слова. Но в этой темноте, согретые общим дыханием, нам больше и не нужны были слова.