ГЛАВА 7. ПРАВО НА СПОР

Через неделю после моего фееричного прибытия на «Гелиос-9» я сделала важное научное открытие. Оказалось, что существуют три устойчивых агрегатных состояния адмирала Каэра Тар-Эна.

Первое: холодное, безупречное рабочее равнодушие. В этом состоянии он напоминал смертоносный, но прекрасно откалиброванный механизм. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Идеальный главнокомандующий, рядом с которым хотелось немедленно выпрямить спину и вспомнить все параграфы устава.

Второе: ледяное раздражение, тщательно замаскированное под суровую воспитательную работу. В это состояние он переходил всякий раз, когда кто-то на мостике (чаще всего я) допускал неточность. Его голос становился еще тише, вертикальные зрачки сужались, а слова приобретали плотность вольфрама.

Третье: нечто совершенно иное. Странное, едва уловимое, почти обжигающее. Оно возникало в короткие, крошечные доли секунды, когда он вдруг забывал быть только моим начальником. Короткий взгляд поверх голограмм. Едва заметное движение руки, когда он забирал у меня планшет, случайно касаясь пальцев.

И вот именно это третье состояние разрушало мою нервную систему эффективнее всего. Потому что оно было редким. Потому что оно было пугающе настоящим. И потому что каждый раз исчезало быстрее, чем я успевала понять, не придумала ли я его себе от банального недосыпа и стресса.

Я работала как сумасшедшая. В хорошем, продуктивном, социально одобряемом смысле этого слова. То есть не бегала по отсекам с дикими криками и не пыталась усыновить каждую новую карту биосигнатур. Я просто существовала в режиме, где завтрак, работа, паника, перепроверка данных, снова работа, короткий сон и новая паника сливались в одну непрерывную спираль.

Я брала дополнительные архивы. Сводила многоуровневые таблицы по ночам. Училась писать кратко, как требовал Тар-Эн, и развернуто, как просила наука. Я делала все, чтобы однажды кто-нибудь на этом корабле — желательно высокий, серебристокожий и эмоционально репрессивный — признал: да, эта землянка действительно на своем месте.

Проблема заключалась в том, что чем старательнее я зарывалась в работу, тем чаще ловила на себе взгляд адмирала.

Это случалось в рубке, когда я докладывала о рисках очередной ядовитой туманности. В аналитическом секторе, когда я, забывшись, грызла кончик стилуса над спектрограммой. На совещаниях, когда я устало терла переносицу. Он смотрел на меня так, будто сам не до конца понимал, что именно в этом зрелище заставляет его останавливать взгляд. И я, честно говоря, тоже не понимала, что во мне могло так привлечь мужчину, у которого в подчинении находилась половина звездного флота.

— Ты на него опять пялишься, — жизнерадостно прошептала Лиори однажды, материализовавшись у моего кресла так внезапно, что я едва не стерла половину химического анализа атмосферы.

— Я не пялюсь, — возмутилась я жарким шепотом, поспешно отворачиваясь от центрального экрана, где Каэр обсуждал маршрут с Эшем.

— А что ты делаешь? Изучаешь свойства его мундира?

— Наблюдаю за командной динамикой. Как аналитик.

— О, это теперь так называется в академических кругах? — переливающаяся кожа Лиори вспыхнула лукавым золотистым оттенком.

— Лиори.

— Ами.

Я посмотрела на нее с выражением человека, который катастрофически устал быть прозрачным для окружающих.

— Я ничего такого не делаю. Правда.

— Конечно, не делаешь, — покладисто согласилась она, опираясь бедром о мой стол. — И он тоже.

Я замерла, чувствуя, как внутри вспорхнула стайка сумасшедших бабочек.

— Что значит — он тоже?

Лиори невинно захлопала огромными глазами.

— Ничего. Просто всегда очень интересно наблюдать, как два высокоинтеллектуальных существа с отличным зрением изо всех сил делают вид, что не видят очевидного.

— Ты просто невыносима, — простонала я, пряча лицо в ладонях.

— Я внимательна, Ами. А это гораздо хуже.

И она была права. После этого разговора я стала замечать еще больше. Мозг, получивший подтверждение со стороны, превратился в предателя и начал собирать «улики» там, где раньше милосердно позволял списывать все на рабочий процесс.

Адмирал действительно задерживал на мне взгляд. Подходил слишком близко, когда можно было ограничиться разговором по внутренней связи. И почти физически каменел всякий раз, когда я смеялась с кем-то из мужской части экипажа.

Самым опасным во всем этом было то, что мне начинало это нравиться. Мне нравилось, что он не может оставаться ко мне равнодушным. Что где-то глубоко под его арктическим холодом есть уязвимая точка, в которую я случайно попала.

Но моя настоящая проверка боем, доказавшая, что я здесь не просто так, случилась на восьмой день во время общего брифинга по системе Сигма-Лар.

Система была дрянной. Третья планета представляла собой сплошной океан с островными архипелагами, затянутыми густыми, ядовито-зелеными водорослями. Инженеры настаивали на развертывании тяжелой буровой платформы на крупнейшем атолле, утверждая, что водная масса стабильна.

— Это ошибка, — сказала я, стоя у тактического стола. Мой голос звучал твердо, но ладони привычно потели.

— Вторичная токсичность водной биомассы в этой зоне зашкаливает. Водоросли выделяют едкий аэрозоль. Если вы поставите там тяжелую технику, вибрация спровоцирует массовый выброс спор. Платформа просто сгниет за неделю, а фильтры скафандров забьются за два часа.

Начальник инженерного блока, тучный мужчина с багровой кожей, пренебрежительно отмахнулся:

— Аналитик, наши фильтры рассчитаны на работу в кислотных бурях. Ваши «споры» для них — легкий бриз. Данные зондов показывают, что грунт выдержит. Нам нужна эта точка для забора минералов.

— Грунт выдержит, а люди — нет, — упрямо возразила я. — Я вижу биологическую реактивность среды...

— Это теоретические выкладки, Ветрова, — перебил он, тяжело опираясь на стол. — У вас нет полевых подтверждений такой скорости разложения. А у нас есть график добычи.

Я посмотрела на графики. Посмотрела на уверенного инженера, чей авторитет на корабле был незыблем. Мой внутренний синдром самозванки услужливо прошептал: «А вдруг ты действительно преувеличиваешь? Вдруг фильтры справятся? Ты же просто теоретик...»

Я опустила взгляд.

— Возможно, при усилении мощности фильтров на сорок процентов... Мы сможем минимизировать риски, — сдалась я, отступая на шаг. Инженер победно хмыкнул.

Данверс кивнул, делая пометку в планшете. А я, подняв глаза, наткнулась на взгляд Каэра Тар-Эна. Он стоял на другом конце стола, скрестив руки на груди. В его светлых глазах не было ни одобрения, ни поддержки. Только холодное, тяжелое разочарование. Оно ударило меня больнее любой пощечины.

Брифинг завершился. Офицеры начали расходиться. Я собирала свои файлы, чувствуя себя так, словно только что собственными руками выбросила свой красный диплом в мусоросжигатель.

Я вышла в коридор, надеясь быстро скрыться в своей каюте, но за спиной раздался знакомый тихий шаг.

— Ветрова.

Я остановилась и медленно повернулась. Каэр нагнал меня у переборки.

— Сэр.

Он остановился слишком близко.

— Ваши выводы по Сигме-Лар были точны.

Я удивленно моргнула.

— Благодарю, сэр.

— Но вы недостаточно уверенно их отстаивали.

Вот это было уже неожиданно. Я нахмурилась.

— Простите?

— На совещании вы были правы насчет вторичной токсичности биомассы, — его голос был ровным, но в нем вибрировала скрытая сталь. — И всё же позволили инженерному блоку продавить более мягкую оценку рисков просто потому, что у них громче голос и больше авторитета.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Защитная реакция сработала мгновенно.

— Я не хотела спорить с блоком обеспечения до подтверждения прямыми полевыми данными, сэр. Их аргументы звучали логично...

— Иногда ваша главная задача, Ветрова, именно спорить, — жестко перебил он, делая еще один шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в холодную переборку. — Особенно когда от этого зависит, вернётся ли моя штурмовая группа живой, или сгниет в своих хваленых скафандрах.

Я смотрела в его глаза и вдруг с пронзительной ясностью поняла: он сейчас не унижал меня. Он не придирался из вредности. Он учил. По-своему, жестко, бескомпромиссно, но он пытался выковать из меня специалиста, способного выжить в его жестоком мире.

— Поняла, сэр, — сказала я, и на этот раз в моем голосе не было ни капли дерзости или иронии. Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, задерживаясь на губах, на глазах, словно считывая мои мысли.

— Не думайте, что ваша академическая компетентность — это всё, что у вас есть, — произнес он чуть тише, и этот полушепот прошил меня насквозь. — Не отступайте, когда уверены в правоте. Запомните это, Аметист.

Он снова назвал меня по имени. Коротко, неофициально. И ушел, оставив меня стоять в пустом коридоре с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем.

Я смотрела ему вслед, как человек, которому только что сделали самый важный профессиональный комплимент в жизни, завернув его в суровую выволочку, чтобы, не дай звезды, не избаловать. И в эту секунду я поняла: уважение Тар-Эна я заслужила. А вот мое собственное сердце теперь находилось в смертельной опасности.