Глава 17

Эта картина была настолько абсурдной и в то же время возмутительной, что я на несколько секунд просто застыла, не веря своим глазам. На сцене, в свете магических софитов, упиваясь обожанием толпы, стоял этот мелкий, неприятный мужичонка.

Он прижимал руку к сердцу, закатывал глаза и открывал рот в такт волшебной песне, изображая из себя великого певца. А за кулисами, в тесной, позолоченной клетке, сидел настоящий артист. Мой пациент.

Петух, запрокинув голову и закрыв глаза, выводил такие рулады, от которых у меня по коже бежали мурашки. Его использовали. Нагло, цинично, как какой-то музыкальный автомат.

Внутри меня закипело праведное негодование, горячее и обжигающее, как свежесваренное зелье. Это был абьюз. Самый настоящий, пернатый абьюз. Я видела, как подрагивают перья на шее у петуха от напряжения, как он выкладывается на полную, а вся слава и аплодисменты достаются этому самозванцу на сцене.

В какой-то момент песня оборвалась. Петух, видимо, устал и замолчал, чтобы перевести дух. Мужчина на сцене нелепо захлопнул рот и растерянно посмотрел в сторону кулис. Толпа недовольно загудела. И в этот момент я поняла, что нужно действовать.

Пока хозяин петуха что-то злобно шипел в сторону клетки, я, пользуясь суматохой, шмыгнула за сцену. Мазут, который все это время семенил за мной, кажется, все понял без слов. Он отвлек внимание какого-то рабочего, зашипев на него и вздыбив шерсть. А я, подкравшись к клетке, одним резким движением открыла хлипкий засов.

— Пошли, артист, — прошептала я. — Твой контракт с этим продюсером аннулирован.

Петух, на удивление, понял меня с полуслова. Он выскочил из клетки и юркнул ко мне под руку. Я прижала его к себе, накрывая полой своей куртки, и рванула прочь, в гущу толпы.

Но мой триумф был недолгим.

— Держи воровку! Она украла моего петуха! Моего золотого петуха! — раздался сзади истошный вопль хозяина.

Слово «воровка» подействовало на ярмарочную толпу, как искра на бочку с порохом. Люди расступились, уставившись на меня с осуждением и любопытством. И я увидела их. Двух стражников в блестящих кирасах и шлемах с гребнями, которые, услышав крик, тут же направились в мою сторону, расталкивая зевак.

— Бежим! — пискнул Мазут, и мы рванули.

Началась погоня. Самая настоящая, ярмарочная погоня, как в дурацком кино. Я петляла между торговыми рядами, опрокидывая лотки с какими-то светящимися фруктами, уворачиваясь от гончарных изделий и перепрыгивая через разбросанные мешки. Петух под моей курткой испуганно квохтал.

Мазут несся где-то рядом, сливаясь с тенями. За спиной слышался топот тяжелых сапог и гневные крики стражи.

На мгновение мне показалось, что я смогу оторваться. Я выскочила из гущи ярмарки на более темную, пустынную улочку. Но я не учла одного — я не знала этого города. Улочка оказалась тупиком.

Я развернулась, прижимая к себе петуха, и увидела их. Стражники, тяжело дыша, перегородили выход. В их руках были не мечи, а короткие дубинки, которые, впрочем, не выглядели менее угрожающе.

— Стоять! Именем закона! — прорычал один из них.

В этот момент из-за их спин вынырнул хозяин петуха.

— Вот она! Вот эта воровка! — задыхаясь от бега, кричал он. — Она не только моего петуха украла, она еще и самозванка! Она не лекарка никакая! Шарлатанка! Она мне чуть петуха не испортила!

— Это неправда! — возмутилась я, чувствуя, как от бессилия и обиды к глазам подступают слезы. — Он использовал его! Заставлял петь, а сам выдавал это за свое выступление!

— Врешь! — взвизгнул он. — Это мой петух, что хочу, то и делаю! А ты — воровка!

Стражники, похоже, не собирались вникать в тонкости творческих разногласий. Для них все было просто: есть пострадавший, есть обвиняемая, есть украденное имущество (которое в данный момент возмущенно кудахтало у меня под курткой).

— Пройдете с нами, — сказал второй стражник, делая шаг вперед.

Он грубо схватил меня за руку. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной. Петух, почувствовав опасность, вырвался из моих рук и с громким криком взлетел на ближайшую бочку.

— Петуха! Петуха отдайте! — вопил мужичок.

— Это улика, — сказал второй стражник. — И до выяснения обстоятельств он пойдет с нами.

Меня поволокли обратно, через притихшую ярмарочную площадь. Люди смотрели на меня, кто с жалостью, кто с осуждением, кто с простым любопытством. Я чувствовала себя ужасно униженной, всё моё лицо горело от стыда. Меня, ветеринарного врача, тащили, как последнюю воришку, через весь город.

Стражники привели меня в здание городской стражи — мрачное, каменное строение с толстыми стенами и узкими, как бойницы, окнами. Они грубо втолкнули в небольшую комнату, где пахло сыростью и несбывшимися надеждами. Начальник стражи, усатый мужчина с усталым лицом, выслушал сбивчивый рассказ хозяина петуха, бросил на меня безразличный взгляд и вынес вердикт:

— До выяснения обстоятельств — в камеру.

Не церемонясь, стражники снова взяли меня под локти и повели по тускло освещенному коридору вниз, в казематы. Звук моих шагов гулко отдавался от каменных стен. Стражник открыл тяжелую, скрипучую дверь с маленьким зарешеченным окошком и втолкнул меня внутрь. Дверь захлопнулась, и в замке с противным скрежетом повернулся ключ.

Я осталась одна. В полной темноте, если не считать тонкого лучика света, пробивавшегося из коридора. Камера была крошечной, холодной и пустой. Из мебели тут была только каменная лавка у стены и ведро в углу, о назначении которого лучше было не думать.

Я опустилась на эту ледяную лавку и обхватила себя руками. Вот и всё. Приехали. Из ветеринара — в заключённые. Я думала о Мазуте, который где-то там, на свободе, наверняка сходит с ума от беспокойства. О генерале, который, возможно, даже не знает, что произошло или, ещё того хуже, тоже считает меня воровкой. О своей дурацкой, импульсивной тяге к справедливости, которая и завела меня сюда.

Кажется, я крепко попала. И впервые за все время пребывания в этом мире мне стало по-настоящему страшно.