— Значит, у меня два отца, — задумчиво сказала Лена, выслушав наш со Швецовым очень укороченный, лишившийся драматизма, но всё ещё честный рассказ. Коротко глянула на меня и добавила: — И полторы матери.

Я даже не обольщалась, что это она про меня. Нет, конечно: про маму.

— И половинка сестры, — подхватила я. Какое облегчение я при этом испытывала — даже не передать: раз ребенок шутит, значит, как-то это всё переживёт. — И ещё вагон родственников-Елисеевых.

— Когда вы все умрёте, я замаюсь ездить к вам на кладбища, — мрачно вздохнула Лена. А я подумала, что во-первых, чувство юмора у девочки всё же Швецовское, а во-вторых, она, конечно, куда больше ведьма по складу ума, чем я. Вот думала ли я в свои двенадцать лет, что мне придётся ездить по кладбищам родственников? Ну, да, иногда, но только после маминого пинка и внушения о том, насколько это важная и нужная практика. А эта — сразу чует.

— Лично ко мне можно не ездить, меня можно развеять и потом оставлять приношения на окне, — поспешила обрадовать её я. — Или прикопать пепел где-нибудь на участке, хорошая практика, полезная.

— У Миши день рождения в конце мая, — сказал Швецов. — Через полтора месяца. Обязательно к нему съездим.

На том и порешили. Но заняться зельями мне снова не дали: к нам прибыла мама. Прибыла лично и уединилась со мной в комнате, чтобы сообщить результаты своих изысканий.

— Значит так, для начала давай проясним ситуацию с той гадостью кровной, про которую ты меня спрашивала, — начала она, с разгона беря свой любимый лекторский тон. — Это называется «приведение в род». Подробно механизм я не знаю, но ребенок, над которым провели такой ритуал, считается ребёнком рода, со всеми вытекающими, включая шанс на наследование семейных талантов, болячек и особенностей внешности. Плата — жизнь мага, проводящего ритуал. Обычно, кстати, это были женщины, причем матери детей. Расплата наступает не сразу, а через несколько лет, в зависимости от возраста, магической силы и физического здоровья оператора ритуала. Нетрудно догадаться, что ритуал был составлен не только для сокрытия и исправления факта женской измены, но и для наказания. Принесла в род чужого ребенка — заплати жизнью за то, чтобы он стал для рода своим.

— То есть, они ещё и сами ритуал проводили, добровольно? — ужаснулась я.

— Ну, как бы, да, добровольно. Или относительно добровольно. Можно подумать, у них другой выбор был.

— Сурово.

— Вот поэтому, дорогая дочь, три раза подумай, прежде чем изменять члену какой-нибудь старой семьи, — наставительно сказала мама. — Лучше предварительно с ним разведись, потому что кто их, психов, знает. Заметь, я по-прежнему не спрашиваю, что там тебе приснилось, просто даю добрый совет. Почти отвлеченный и почти абстрактный.

— Я учту, — совершенно искренне пообещала я. Какое уж там «изменять», кто, вообще, в здравом уме будет изменять Швецову? Кто сказал «Нора Штерн»? Какой же это здравый ум?

— И второе, — уже менее лекторским тоном продолжила мама. — Про то, что у вас творится с мификами, я не нашла вообще ничего документального. Никаких там исторических свидетельств о похожих историях, никаких, тем более, теоретических изысканий. Это не значит, что тема засекречена, — сказала она, предваряя уже почти заданный мной вопрос. — Не значит. В конце концов, я ходила по довольно узкому кругу людей и искала только там, где надеялась что-то найти. А возможно, подобная история ждёт меня в трактате о магических свойствах минералов. Например. Но знаешь, вот до неё я пока что не добралась.

Мама замолчала, давая мне время переварить информацию. Я этим временем воспользовалась: переварила.

— Документального ты не нашла. А какое нашла? — спросила я.

— Стихи нашла, — неохотно сказала мама. — Вернее, прозу, подстрочный перевод якобы с немецкого, притом оригинал не приводится, подозреваю, что он вообще утерян. Сборничек лирики поэтов-магов это был.

— Как ты там-то додумалась искать?!

— Я не додумалась. Я просто села стихи почитать, — призналась она.

— И что там было?

Мама достала телефон, открыла, видимо, фотографию и с выражением зачитала:

— Гора была туманами покрыта, и трое магов шли по склону вверх, чтобы химер увидеть и грифонов. И первый был из них практичным человеком, второй был мудрым, третий был глупец. Шёл первый, чтоб добыть грифоньих перьев. Найдя гнездо, он второпях обшарил его, нашёл своё и был доволен тем. Когда ж ему представилась возможность, он выстрелом одним убил грифона, отрезал когти, клюв, разделал тушу — и был таков. Когда вернулся в город, он продал часть, а часть себе оставил. Он жил в достатке, колдовал свободно, но он не стал счастливым. А второй, найдя химеру, прочитал заклятье, чтоб подчинить её своей волшебной воле. Так мудрый маг обрёл фамилиара. Когда вернулся в город, стал он первым средь прочих магов, ведь его питала вся мощь химеры, и её крыло всегда ему, хозяину, служило. Когда химера умерла, то магу пришлось идти на гору за другою. Он стал великим, но не стал счастливым. А третий маг не жаждал ни наживы, ни силы, ни господства над волшебным. Он шёл по зову сердца, потому что его влекли волшебные созданья. Увидев их, он красоту их понял, он сердце им открыл и стал им другом. Он волшебства искал, и волшебство ему раскрыло братские объятья. О нём не скажем больше ничего: его судьба для нас непостижима.

Мама замолчала, с ожиданием глядя на меня. Я прокашлялась и робко сказала:

— По-моему, это о том, что с мификами надо обращаться лучше.

Мама хмыкнула с сомнением:

— Ты знаешь, гуманное и не потребительское отношение к мификам — это даже сейчас свежая идея, а тогда её даже на горизонте не было видно.

— Ну, знаешь, во все времена бывали оригиналы и гуманисты…

— Инна, ты ведь поняла, о чем этот текст, — твердо сказала мама. — Обычно это мне студенты доказывают, что они всё поняли и знают, а я их убеждаю что нет, а тут наоборот, ты передо мной дурака валяешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну так я и не твоя студентка, — машинально отшутилась я. — Мам… ну, не знаю. Это все, во-первых, размыто. Волшебство ему раскрыло объятья, судьба непостижима. Что мы из этого узнали? Ничего.

— Не скажи. Мы узнали, что, исходя из текста, существует некий вид связи магов с мификами, основанный не на заклинаниях, а, скажем, на привязанности, сотрудничестве и добрых намерениях.

— Но это же бред! Не верю, что до сих пор не находится людей, способных просто проникнуться к мификам, как к кошкам каким-нибудь. Они же прикольные. А раз так, то таких вот, со специфической связью, должно быть много. А их нет.

— А ты это с чего взяла? С того, что ты о них не знаешь? Так и они о вас с Леной не знают, а вы есть.

— Ну да. Ты суслика видишь? Нет? А он есть. Отличный аргумент, спасибо, мамочка.

— Повыступай мне тут ещё, — погрозила она пальцем. — На самом деле, я сама не знаю, что об этом обо всём думать. Но ничего другого я пока не нашла, а вот это есть, лежит на видном месте, перевод двадцатого века. Автор Иоганн Штерн, — на последних словах ехидство маминой интонации просто зашкалило. — Совпадение, наверное.

Я невольно схватилась за голову:

— Ну, слушай, это чересчур уже! Я ещё твой стишок не переварила. Кстати, спасибо. По крайней мере, теперь у нас есть хоть какая-то версия.

— А, то есть ты не настолько сильно хочешь зажмуриться, чтобы вообще отгородиться от этой версии?

— Конечно, нет. Чего я на самом деле хочу, так это просто закончить всю эту историю и просто жить. Мне Швецов на днях такой план предлагал, мне понравилось.

Мама посмотрела на меня с сочувствием:

— Инночка, я, конечно, не историк, но все-таки… истории не заканчиваются никогда. А уж такие интересные — тем более.