День первый и второй. На новом месте

Когда я вновь переступила порог дома Швецовых, отягощенная вещами, новыми знаниями и очень, очень злая, больше всего мне хотелось немедленно сдать им весь план по их разоблачению и уйти к чертовой бабушке в браконьеры. Пусть Нора Штерн меня научит и выдаст мне моего личного аралеза. А? Хорошая же идея, разве нет?

Но я побоялась, что меня прикопают прямо здесь — сад большой, есть где разгуляться, и кто их знает, этих браконьеров и их пособников. Вдруг они нервные и впечатлительные. А вот в том сарае и лопата наверняка найдется. И вообще, с разными судьбоносными решениями определенно стоило подождать до утра, после такого-то денька.

Игорь Алексеевич встретил меня на пороге, хмурый и недовольный, примерно как я. Лена пред мои светлые очи так и не явилась — ну и ладно, это до утра точно подождёт. Он проводил меня на второй этаж, скороговоркой ориентируя, где тут чья комната. Довел до нужной двери. Сказал напоследок: «Я буду завтракать в восемь, можем тогда детально обсудить это ваше обучение», — и был таков. А если я не хочу завтракать в восемь, а хочу, например, спать?! Ну ладно, разок встану, а потом надо будет сделать так, чтобы это не стало традицией.

Моя комната была узким вытянутым прямоугольником, с крайне низким потолком в одном конце и крайне высоким в другом. Потому что прямо под скатом крыши. Большое окно, односпальная кровать, стол-стул-лампа, дверь в кладовку, служащую платяным шкафом, вторая дверь в ванную. Постояв немножко на пороге и мысленно подивившись, как меня занесло так далеко за город всего-то за день, я начала это пространство обживать. Приняла душ, переоделась в домашнее, застелила кровать заботливо оставленным бельем в мелкий сиреневый цветочек, завалилась на нее и принялась вспоминать, что я знаю о Норе Штерн, кроме того, что она ужас, мрак и гроза кого-то там.

Пару лет назад в одном из магических изданий вышло с ней полноценное интервью — журналист, бравший его, был невероятно горд тем, что добыл доступ к такой персоне, это чувствовалось и по преамбуле, и по всем его ремаркам. Я сейчас уже почти ничего не помнила, кроме того, что самым частым комментарием к речи героини было «смеется». Она смеялась почти над всеми вопросами, над конкурентами, над самим журналистом и его шутками, над магэкологической повесткой, которую он старательно проталкивал, но никак не мог, ибо Нора была непробиваема. Там были ее фото — на них она демонстрировала какие-то меха, перья и заодно немыслимое количество перстней на пальцах и гордо улыбалась на камеру. Очень красивая женщина, высокая, темноволосая, весёлая. Если не знать про неё никаких слухов — ни налётов на питомники, ни расправ над конкурентами, ни похищений людей, — то она выглядела просто удачливой охотницей. Хобби по нынешним временам специфическое, но вроде как ничем ужасным не считается.

Но Элеонора Штерн — это не только охота на обычных животных, это, натурально, браконьерство, истребление редких особей, кражи, похищения, черный рынок, шантаж и, возможно, даже убийства. Но это не точно. Тот журналист, кстати, давненько ничего не писал. Но это я уже в рамках запугивания самой себя подумала. Он ее такой красивой и веселой показал, за такие лестные интервью не убивают. Правда же?

Я так старательно себя запугивала, но у меня, как водится, толком ничего не вышло, все равно очень скоро я уснула, выставив немудреную магическую защиту, — в доме страшной Элеоноры Штерн, построенном, вероятно, на криминальные деньги Элеоноры Штерн, неподалеку от зловещего супруга Элеоноры Штерн, у которого, вполне вероятно, могли быть ключи от моей комнаты. Спалось мне изумительно хорошо. Ну, мне всегда за городом хорошо спится, все-таки воздух тут совсем другой.

В половине восьмого я встала, быстренько оделась в относительно приличные шмотки, наскоро оживила в памяти бабушкины уроки по зельеделию и прикинула, как сейчас буду объяснять далекому от темы человеку, что общих методичек для обучения магии просто не существует. Ничего, конечно, не придумала, махнула рукой и спустилась на кухню. Швецов уже был там. Сидел, пил кофе, ел что-то напоминающее овсянку.

— Доброе утро.

— Доброе утро. Вон там есть овсянка, еще горячая, в шкафчике мюсли, в холодильнике молоко и йогурты. Другая еда там, впрочем, тоже есть, но я надеюсь, вы не будете злоупотреблять и вскоре заведете свою. Одну полку я вам освободил. Оговоренные деньги на питание скину через пару часов вам на карту.

— Спасибо, — я пошарахалась туда-сюда, нашла посуду, налила растворимого кофе, взяла какой-то йогурт из холодильника и села напротив Швецова. Как бы провоцируя на вопросы. Чего тянуть-то, поговорить все равно придется.

Некоторое время он молчал, а я с увлечением ела йогурт, пока дают. Всё-таки вчерашних пирожков от Ирины Евгеньевны было маловато. Потом он наконец заговорил:

— Инна Романовна, напомните мне, пожалуйста, зачем вы здесь?

Я невероятно взбодрилась от такого захода. Мне-то казалось, что меня, по сути, неплохо приняли, даже великолепно, я бы сказала, с учетом того, как эпично им меня навязали. И вдруг сарказм на ровном месте. В каком смысле — «зачем я здесь»? Типа, я и завтракать не должна, а только дитятко учить?

Я подняла глаза на Игоря Алексеевича и взбодрилась еще больше. Потому что очень было похоже на то, что это был не сарказм. Ему было неловко и немного тревожно. Он на самом деле не помнил.

— Я здесь для обучения Лены, — осторожно сказала я.

— А, точно. Хорошо, — он молча выскреб овсянку и поднялся: — Мне пора за работу. Лена спустится часов в девять, она в вашем распоряжении, расписание занятий составляйте с ней, мое пожелание только одно: чтобы не мешало школе и дополнительным.

— Хорошо. Вечером я вам всё предоставлю.

Вот и поговорили.