День пятый. Что случилось летом

— Что-нибудь болит? Переутомилась? — я осторожно коснулась Лены, снова попыталась сделать диагностику, но она дернула плечом и отодвинулась. — Что тогда?

Лена закрыла лицо руками и нечленораздельно заговорила:

— Она убила Айка. Она его убила, я видела!

Вот много чего я ожидала от нашей работы, но не этого. Бред от переутомления? Или от чего-то другого?

— Лена, Айк жив и здоров, с ним все в порядке, он вчера весь вечер у тебя лежал, помнишь? Хочешь, я его позову, посмотришь?

— Нет, я помню, он умер, она его убила, просто ножницами по горлу ударила, так быстро, а потом кровь была повсюду, много крови, она не собирала, сказала, это хорошо, пусть будет.

А вдруг не совсем бред?

— Где это было? — спросила я. По-хорошему, надо было бы позвать Айка и успокоить Лену, но не факт, что она потом всё это вспомнит, надо расспросить сейчас.

— В саду, там до сих пор под яблоней трава не растёт, потому что там кровь, и яблоки там красные.

— Когда это случилось?

— Летом. В июле, мы приехали сюда, и папы не было, и она убила Айка, а он понимал, он плакал, а я его держала, я же не знала, я думала, она шерсть отрезать…

Она наконец-то зарыдала, а я осталась думать. Допустим, Лена всё помнит правильно. Но тогда… Держала ты его, как же. Поди удержи взрослого здорового аралеза, если он не хочет. Нет, Лена, тут, похоже, еще хуже дело было. Господи, Нора, почему всё, что ты делаешь, оказывается такой невыразимой гадостью?

— Лена, Айк жив. Ты не виновата. Всё хорошо. Пойдем посмотрим на Айка, да? Погладим его.

Я осторожно подобрала листья покой-травы, случайно прихваченные с набором шерсти-клыков-чешуи, подошла к Лене, послала ей успокоительный импульс. Она сначала напряглась, но потом поддалась, сама понимала, что ей надо успокоиться.

— Пойдем, посмотрим на Айка, он должен быть в саду.

Если всё так. Если она всё правильно помнит. То разумеется, это не тот Айк. Разумеется, она назвала нового пса так же, как умершего, потому что не помнила, что он умер. А возможно, и вовсе не помнила, что он был. Но это теперь должно быть нам на руку, ведь можно предъявить ей живого Айка. Да и в конце концов, он аралез, он успокоит.

— Это не тот Айк, — проницательно сказала Лена. — Тот Айк умер, а я его не спасла. Никогда себе не прощу.

Она снова начала плакать, слегка задыхаясь на вдохе, и я поняла, что никуда мы сейчас не пойдем. И Лена не дойдет, и Швецов меня на месте закопает, если увидит её в таком состоянии. Поэтому я усадила её, села рядом, обняла. Она заплакала ещё сильнее, почти в голос. Ей ведь, наверное, с того самого дня по Айку поплакать так и не довелось.

— Вы с ним подружились? — тихо спросила я, продолжая гладить её по волосам и успокаивать всеми известными мне способами. Она только кивнула мне в плечо, несколько раз, будто уже не могла перестать кивать. И снова взвыла, тихо так, будто тоже не хотела, чтобы кто-нибудь в доме услышал.

Да что ж такое-то, можно это как-нибудь прекратить?! А ведь да, наверное, можно.

— Лена, кто убил Айка? — спросила я. Лена не ответила. Ещё некоторое время она всхлипывала, потом стала дышать ровнее, потом вдруг напряглась и отодвинулась от меня.

— Что случилось? Почему мы так сидим?

— Помнишь, мы тебя диагностировали, а потом пытались снять то, что нашли? — Лена кивнула. — У тебя частично получилось, целых три узла. Это была реакция, так иногда бывает от перенапряжения.

Так иногда бывает, что неожиданно всплывают запрятанные куски памяти, больше не сдерживаемые заклинанием. Так иногда бывает, что они оказываются тяжелыми. Так бывает, что ты выясняешь, что у тебя был фамилиар, и он позволил себя убить, потому что, вероятно, знал, что таким образом покупает жизнь тебе. Или обменивает на что-то не менее ценное. Так бывает, что твоя мать сначала приносит тебе друга, а потом его убивает, а ты даже сказать об этом не можешь, даже осознать этого не можешь, винишь себя больше, чем её. Всякое бывает. Но лучше бы, конечно, такого не случалось никогда.

— Валерианочки? — светски предложила я. — У меня с собой успокоительное, выпьешь?

Мне бы еще кто-нибудь успокоительного предложил, тройную дозу.

Лена посмотрела на часы. Был полдень, значит, весь этот мрак, включая нашу борьбу с заклинаниями, уложился всего в час времени.

— А можно?

— Можно. Выпей. Тебя потом начнет клонить в сон, но это ничего. Я как раз хотела закончить пораньше, мне надо сегодня съездить в Москву.

— Там все равно перерыв, — слабо возразила Лена.

— А я пока бумаги соберу. Давай, бери, пей и ложись отдыхать, ты проделала сегодня очень большую работу, переутомилась, после такого напряжения надо немного отдохнуть.

А еще, если честно, мне было просто страшно лезть дальше и думать, что еще мы в лениной памяти найдем.

Уложив Лену, я сказала Швецову, что она в ближайший час занята отработкой, зашла к себе, выглянула в окно. Внизу уже прорезалась первая трава, тоненькая, негазонная, похожая скорее на легкую зеленую дымку, стелющуюся по земле. Я нашла яблони, их было несколько. Под каждой из них зеленела трава. Может быть, это все-таки была какая-нибудь сложная галлюцинация? Вещий сон? Еще что-то странное и неизученное?

Собрав сумку с документами — и старыми, и полученными вчера, — я вышла из дома. Но не пошла сразу к калитке, а пошла в обход, по периметру сада. Пятно нашлось. Оно было расположено так, что из окна видно не было. Ствол дерева в том месте был чуть светлее и более гладким. Я втянула носом воздух — ничем уже не пахло. То ли сад перебивал запах, то ли Нора постаралась и замаскировала, чтобы внимания не привлекать. То ли аралезы не пахнут дурно даже в таких дурных ситуациях.

Получалось, что Лена не ошибалась и не врала. Скорее всего, она всё правильно помнила. Мне на секундочку захотелось такое же заклинание, как у нее, чтобы тоже это как-нибудь забыть и развидеть. Но только на секундочку.