Глава 1

– Ну куда вы, куда? Не видите, лента натянута?

Старичок с кривоногой лохматой собачонкой остановился, прикидывая, как изменить привычный маршрут прогулки. Собака негромко тявкнула, и ППС-ник, молодой парень, который отгонял зевак от места преступления, произнес, глядя на нее:

– Нельзя сюда!

Собака заскулила, словно понимала.

Эту часть парка изолировали, натянув красно-желтые ленты с надписями “Место преступления! Не пересекать!”, но со всех сторон доносились шум каруселей, музыка и веселые возгласы гуляющих, которые и знать не знали о преступлении, и Филину это казалось в каком-то смысле кощунственным.

Смерть требует тишины и уважения. Он всегда это знал. Будь его воля, вообще закрыл бы парк на несколько дней – но хозяева никогда не пойдут на потерю прибыли. Август в этом году выдался прохладным, но люди шли в парк, ловя уходящее лето: кто же будет упускать посетителей, когда впереди осень?

Тело светловолосой девушки лежало в траве, метрах в пяти от асфальтированной велодорожки. Беспечная белка прыгала возле дорогих беговых кроссовок, не боясь людей в белых комбинезонах, которые возились возле тела, отрабатывая место преступления и аккуратно отмечая все, что могло быть важным.

Убитую уложили ровно, правая рука была вытянута вдоль тела, левая лежала на груди – девушка выглядела так, словно прилегла отдохнуть. Если бы не синеватые пятна на шее, можно было подумать, что она спит.

– Что по предварительным? – спросил Филин. Белла, эксперт-криминалист, давно признанная лучшей в своем деле, подняла голову, посмотрела на него наглыми зелеными глазами болотной лисы. Синяя куртка с надписью “Криминалистический отдел ОМВД России по Турьевскому району” смотрелась на ней, как что-то от кутюр.

Лисы всегда такие. Даже в форме выглядят так, будто собрались на закрытую вечеринку.

– Задушена примерно час назад. И ее Тень не рассеялась после смерти, а покинула тело до этого. Видишь?

Она осторожно раздвинула язычки воротника модной бело-розовой футболки и указала на левую ключицу. Филин присел на корточки рядом с Беллой, посмотрел: от ключицы вниз тянулась темная полоса, и он невольно ощутил холод. Белла сунулась в распахнутую пасть открытого криминалистического чемоданчика, вынула фонарик и щелкнула кнопкой, направляя луч на кожу.

Обычно Тени рассеивались после смерти хозяина, но иногда бывало и так, что они убегали от умирающего, словно пытались спастись. Тогда на коже груди или ключице оставалась такая вот темная полоса. Потом эти Тени блуждали в одиночестве, не находя приюта, и в итоге умирали – однажды Влад видел такую Тень-беглянку, мертвого белоголового орла в траве.

– Я знаешь, кого вспомнила? – Белла со вздохом закрыла чемоданчик. – Кирилла Окопченко, новгородского серийника. Убивал, потому что хотел создать личную сверх-Тень. Забирал Тени своих жертв, но начал именно с того, что взял Тень, которая покинула тело хозяина. Присвоил ее, потом уже все закрутилось, начал убивать, все такое…

Филин кивнул, вспоминая о том, что давным-давно отправил в дальние уголки памяти, на самые темные полки, чтобы никогда не вынимать на свет.

Тень Кирилла Окопченко, которого в прессе прозвали Птицеловом, была тигром, черным с белыми полосами. Он бросался на чужие Тени – орла, голубя, серую неясыть, коршуна, ворону – и пожирал их: хруст ломающихся крыльев иногда снился Филину по ночам.

Окопченко считал тигра владыкой зверей и земли и был уверен: если уничтожить всех птиц – станешь владыкой неба. А кто владеет небом – владеет всем миром.

Когда его задержали, тень уже не была просто тигром.

Из плеч чудовища торчали уродливые перепончатые крылья – мятые, пятнистые, будто слепленные наспех из обрывков и кусочков. Передняя правая лапа тоже изменилась – пальцы срослись, когти изогнулись в хищные крючья, кожа покрылась чешуей.

В какой-то мере его эксперимент удался.

Естественно, Окопченко приговорили к расстрелу, но подоспел мораторий на смертную казнь. После нескольких лет за решеткой “Черного дельфина” его тигр обрел обычные черты.

Филин знал, что в тигриных глазах по-прежнему появляется зеленоватый огонь.

– Смотри, – продолжала Белла, решив перейти от воспоминаний к делам насущным. – Дело было примерно так: он ударил, – пальцы эксперта пробежали по девичьей скуле, там, где кожа налилась черно-красным. – Девушка стала сопротивляться. Ударил еще раз, уже намного сильнее, начал душить. Тень начала отделяться, когда девушка еще была жива – он задушил жертву, забрал Тень и ушел. Следов животного нет, птичьих перьев или чешуек рептилии мы тоже не нашли. Значит, Тень не сбежала, а ее забрали.

Филин снова кивнул. После побега Тень очень слаба и почти бесформенна. Даже медведя можно взять и унести в пакете – потрясенный сменой состояния, он будет послушен и вял. Все позволит с собой сделать.

– И ведь не бросил ее просто так, – задумчиво произнес Филин, представив бурого медведя, скомканного до размеров теннисного мяча. – Отнесся к ней с уважением после того, как забрал нужное. Совершил ритуал.

И это было хреново. Очень хреново. Как правило такие не останавливались на одном убийстве – значит, готовимся ловить нового урода. Белла со вздохом выпрямилась.

– Какая, кстати, у нее была Тень?

– Скажу после анализов, – ответила Белла, и один из парней в белом комбинезоне вдруг подал голос:

– У нее ягуар был. Это Евгения Скворцова, спортсменка. Я ее узнал. Смешанные единоборства.

Филин и Белла переглянулись.

– Уникальное животное, – заметила Белла. – На весь округ таких два или три. Если это, например, коллекция? Собирает исключительные Тени?

Белка наконец-то отбежала от кроссовка – вприпрыжку рванула к деревьям. От дорожки пролетел сыч – сделал круг над телом, ударился оземь рядом с Филином, выпрямился уже в человеческом облике. Белла выразительно завела глаза к небу.

– Общественный транспорт отменили, Сычев? Такси там, маршрутку? – спросила она. Сычев ослепительно улыбнулся, и Филин в очередной раз подумал, что не встречал еще такого человека, который настолько не вязался бы со своей Тенью.

Сыч – маленькая грозная птица, шустрая и боевая. Капитан Сычев был высоченным широкоплечим красавцем с гривой золотых волос – все считали его львом, пока он не вылетал в окно, обращаясь часто и демонстративно.

Свою Тень он обожал.

– Спасибо матери с отцом, что уродился я сычом, – весело ответил он. Посмотрел на девушку под деревом, кивнул чему-то своему и произнес: – Что вы знаете о людях без Тени?

Белла покачала кулаком с оттопыренным большим пальцем в сторону задушенной Скворцовой и сказала:

– Что они мертвые лежат. Человек не может существовать без своей Тени. Умирает, если ее вырвать.

И вдруг осеклась. Ошарашенно посмотрела на Сычева, который стоял с таким видом, словно едва сдерживал детский возглас “И ничего-то вы не знаете!”

– Да ладно… – пробормотала Белла. – Снова?

– Официально: человек без Тени, живой и здоровый, сейчас сидит в Краснозаводском отделении, – произнес Сычев, и Белла с Филином переглянулись. – Летим смотреть?

– Опять они здесь, – произнес Филин и махнул рукой. – Давайте, по коням.

***

– Лучше бы это была ты.

Мать стояла у окна, курила невесть какую по счету сигарету. Черный платок делал ее похожей на странную птицу – сгорбленную, потерявшую любимого птенца, сожженную дотла этой потерей.

– Что? – переспросила Арина, убирая чашки на сушилку. Павлу сегодня было девять дней, и они собирались на кладбище – как и вчера, и позавчера, и еще три дня до этого.

Когда девять дней назад матери позвонили, то она рассмеялась: этого не может быть, Павел не мог умереть, смерть не смела прикоснуться к нему. Она смеялась, когда их везли на опознание, улыбалась, входя в морг, а потом ее лицо скомкалось даже не болью или скорбью, а ужасом, сминающим душу, как фантик.

– Что слышала. Лучше бы это была ты, – мать задавила окурок в блюдце и обернулась: глаза были сухими и злыми. Ужас и горе переплавились в ненависть, которую она никогда не хотела скрывать и щедро выплескивала в мир. – Лучше бы тебя убили вместо него.

Арина всегда знала, кто в их семье любимый ребенок. Павел, Павлуша, старший брат, свет в окошке. Мать обожала его странно и дико, словно он был не человеком из плоти и крови, а божеством.

Арине доставалось все остальное. Постоянная критика, ругань, крики, затрещины – мама не считала, что девочек нельзя бить. Разница в возрасте в двенадцать лет была слишком большой для дружбы с братом, а любви мешали постоянные напоминания матери о том, для чего вообще родили Арину.

Пытались склеить умирающий брак вторым ребенком. Не вышло.

Отец все равно ушел. Арина увидела его на похоронах впервые за четыре года – он потолстел, лицо сделалось розово-гладким, словно отец наконец-то избавился от долгой тяжелой болезни, которой была его семья. Он посмотрел в гроб, покачал головой и пробормотал:

– Пашка, Пашка… горе-то какое.

И все видели, что для него нет никакого горя, есть лишь слова, которые надо сказать в нужном месте, в нужное время. После третьей рюмки на поминках отец торопливо уехал, скомканно попрощавшись с Ариной, и кто-то из подруг матери произнес: “Бывшая жена, бывшие дети. Ничего нового”.

Мать стояла, скрестив тонкие руки на груди, смотрела на Арину со злым вызовом – наконец-то выплеснув то, что всегда было в ее душе, она будто ждала, что обмен совершится. Обожаемый сын вернется к ней из бесконечных глубин небытия, а ненужная помеха, как там ее, дочь, уйдет навсегда, чтобы не мешать их счастью.

Потому что мать могла быть счастлива только с ним, с Павлом, своим ненаглядным и драгоценным.

– Ну прости, я закладки по паркам не собирала, – бросила Арина в чужое безжалостное лицо. Бросила правду, которую мать не хотела видеть: Павел стал солевым торчком, Павел никогда не был тем сияющим божеством, которое в нем видела мать.

И прирезал его такой же торчок. Жестокость, с которой Арина думала об этом, позволяла ей дышать.

– Уйди, – выплюнула мать. – Уйди. Умри.

Когда-то эти слова заставили бы Арину беззвучно разрыдаться, но теперь она лишь подумала: отлично, мне не придется ехать на кладбище и смотреть, как мать обнимает крест, заходясь воплями и мольбами.

– Пошла вон. Видеть тебя больше не хочу, знать не желаю. Будь ты проклята.

Арина очнулась, когда хлопок закрывшейся двери прокатился по подъезду. Обернулась – нелюбимая дочь, вечная помеха, вечный мусор, что наконец-то вынес сам себя – сжала ручку сумки, которую успела схватить с тумбочки. В сумке лежал паспорт, деньги – не так уж много, сколько там могла заработать первокурсница на свободной кассе в ресторане быстрого питания.

Но зато никто не вывернет содержимое сумки на пол в поисках карточки или наличных. И никто не скажет: “А зачем тебе вообще деньги? В семье все общее!” – особенно, если это общее нужно обожаемому Павлуше.

До учебного года еще месяц, но Ковалева, замдекана по воспитательной, наверняка уже вышла на работу. Она тоже была похожа на птицу, только хлопотливую и заботливую наседку, и Арина решила поговорить с ней по поводу общежития.

Ее охватила веселая злость. Хватит уже пытаться заслужить любовь женщины, для которой ты всегда будешь только помехой. Выйдя из подъезда, Арина двинулась было в сторону трамвайной остановки, но потом передумала. До универа двадцать минут пешком – прогулка всегда помогала Арине успокоиться, а копейка рубль бережет.

В первый раз мать выгнала Арину из дома, когда отец сказал, что уходит к другой. Что ему невыносимо так жить, и лучше он умрет под забором, чем проведет еще хоть день в одной квартире с законной женой. Мать выслушала его молча, со спокойствием античной статуи, а потом это спокойствие рассыпалось веером осколков брошенной в стену вазы и воплем: “И выдру свою забирай!” – который она швырнула в серое осунувшееся лицо своего пока еще мужа и вытолкнула Арину из квартиры вслед за ним. Была зима, в подъезде гулял ветер, и Арина побежала за отцом в стоптанных тапках на босу ногу, захлебываясь слезами и бесконечным своим одиночеством, но он, словно не видя дочери и не слыша ее криков, вышел на улицу, сел в машину и уехал. Рухнул в новую жизнь, не оглядываясь, будто вышел из царства мертвых.

Арина просидела два часа на ступеньках между вторым и третьим этажом – потом пришел Павел, веселый, молодой и дерзкий, пахнущий сигаретами, девичьими объятиями и счастьем, и она проскользнула в квартиру вместе с братом. Мать ничего не сказала, но Арина тогда окончательно осознала свою ненужность.

Августовский день был ветреным и прохладным, словно осень уже входила в город. Низко-низко висели облака, ветер выворачивал все листья изнанкой вверх; Арина ежилась и прибавляла шага. Хоть бы Ковалева уже была в деканате – может, получится заехать в общагу прямо сегодня. Разместиться на птичьих правах, но все-таки с крышей над головой. До начала учебного года еще есть время, она успеет подзаработать, да и потом не оставит свою свободную кассу. И…

Громада вывалилась на нее из проулка, когда Арина перешла по мосту крошечную убогую речонку. Сперва она не поняла, что произошло – просто попятилась от огромного, бурого, квохчущего, и под кроссовок подвернулся камень.

Грохнувшись на землю, Арина смотрела, не в силах оторвать глаз. Две искривленные ноги, покрытые чешуйчатой грубой кожей, тяжко топали по асфальту – когти на них были грязными, зазубренными, суставы – неестественно вывернутыми под тяжестью тела. Громада покачивалась, словно идти было тяжело: скрипела деревянная, криво сколоченная дверь, то открываясь, то захлопываясь, за грязными оконцами сверкало огненно-рыжее. Над растрепанной соломенной крышей курился дымок – из соломы выглядывало что-то сверкающее, изогнутое, металлическое.

“Антенна, – подумала Арина, медленно скользя в обморок. В ушах зашумело, желудок скрутило тошнотой. – Это избушка на курьих ножках, и на крыше у нее антенна”.

Слева была сетевая аптека “Месяц здоровья”, справа – модная бургерная с лазерным мечом на вывеске: все было, как обычно, все было правильно. И изба, эта доисторическая хищная птица, от которой пахло так густо и остро, просто не могла здесь возникнуть.

И все-таки она была. Склонилась над Ариной, словно всматривалась в ее лицо, топнула лапой по земле, глухо заквохтала.

Серый занавес сомкнулся перед глазами, и стало темно.

***

– Там до пляжа десять минут пешим. Мы думали, купнем старушку и обратно.

Подростки, которые угнали избу из музейного отдела архаичной архитектуры, сидели на скамейке насупленными воробушками: смотрели на Арину исподлобья, словно она одна была виновата во всех их бедах. Мальчик постарше старался говорить уверенно и дерзко, будто пытался убедить себя и всех, что это всего лишь проблема, а совсем не катастрофа. Второй подросток, помладше, сидел молча, сжав руки в кулаки, и изредка шмыгал носом.

Инспектор по делам несовершеннолетних, которая выглядела так, словно ела пачками таких ребят на завтрак, обед и ужин, бросила тяжелый взгляд в их сторону, и головы опустились еще ниже.

– Вы человека задавили! – пророкотала она. – Понимаете, нет? Вы у меня по статье сейчас оба пойдете, четырнадцать есть!

– Чего мы задавили, вон она живая сидит, – пробормотал один из мальчишек. – Она вообще сама виновата, не смотрела, куда идет! А вот мы спокойно шли, никого не трогали.

Арина сидела, привалившись к стене, и молчала, глядя на портрет президента на стене. Казалось, что если она скажет хоть слово, ее просто разорвет.

Кто ненастоящий? Она или все это?

Болела голова. В ушах шумело. Нога горела – то ли от ушиба, то ли от царапин, оставленных куриными когтями; Арине страшно было опустить голову и посмотреть.

Когтями сказочной избы. Господи Боже.

Мир качался и плыл, в мире были избы на курьих ножках, и никто этому не удивлялся. Что там еще в отделе архаичной архитектуры? Лучше не думать.

Она спала и никак не могла проснуться. Что еще это было, кроме сна? Безумие, которым заразила Арину мать, сокрушенная смертью Павла? Или это ее проклятие разорвало ткань мира и выбросило Арину… куда-то.

Арина сжала зубы так, что заныли челюсти. Не кричать. Ни в коем случае не кричать – она ведь не остановится, если начнет.

Человек, который вошел в кабинет без стука, показался Арине ровесником Павла. Высокий и тощий, он чем-то был похож на сову – большими глазами под голубоватыми веками, тонким крючковатым носом, сжатыми губами, хранившими суровое птичье выражение. Незнакомец был напряжен, словно готов был в любой миг взмахнуть невидимыми крыльями и взлететь.

– Я забираю потерпевшую, – произнес он, и инспектор кивнула. Она сразу же обрела довольный сытый вид, словно незнакомец снял с ее плеч неприятный груз.

Все правильно. Психами, которые орут от вида музейных экспонатов, пусть занимается кто-то другой. Психами, у которых паспорта не такие, как у всех, и нет какой-то Тени.

Они вышли на свежий воздух, и Арина глотнула его так жадно, будто могла вдохом смыть с себя весь этот бред. Ноги сами несли её за незнакомцем, словно она была его марионеткой, которую он приведет, куда захочет. Когда он опустился на скамейку, она тоже села рядом. Дернула носом, уловив его запах: под хорошим одеколоном пряталось что-то еще, необычное и пугающее, и от этого заныло в животе.

Она вроде бы знала этот запах. Встречала раньше, но теперь не могла опознать.

– Владислав Филин, Турьевский межрайонный следственный отдел, – представился незнакомец, и Арину снова обняла сладкая жуть, как в тот миг, когда она поднялась с асфальта и замерла перед избушкой, понимая, что это все наяву. – А вы Арина Осипова, верно?

Он говорил спокойно, без нажима, и Арина вздохнула – может, еще немного, и этот морок развеется. И окажется, что подростки угнали не избушку на курьих ножках, а мопед – а ей, выжатой досуха девятью днями со смерти брата, все просто привиделось.

Она кивнула. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Кто ваша Тень? – спросил Филин. – Покажитесь.

Арина нахмурилась. Про Тень у нее уже спрашивали, светили каким-то фонариком в лицо и под ноги, сокрушенно качали головой. Смотрели, как на бегемота, всплывшего в луже у подъезда, кому-то звонили.

– Нет у меня никакой Тени, – ответила Арина резче, чем собиралась. – Что вы все пристали-то ко мне с этой Тенью? Что это такое вообще?

Филин вытянул длинные ноги в дорогих джинсах и изящных туфлях, и по выщербленному асфальту от них пролегла непроглядно черная тень. Всмотревшись, Арина увидела очертания огромной растрепанной совы, и Тень шевельнулась, словно махнула крылом в приветствии.

– Моя Тень, – произнес Филин. – Облик, который я могу принимать.

Он говорил так, словно это была самая заурядная, бытовая вещь вроде цвета глаз или формы носа, и Арина пробормотала, отчаянно цепляясь за последние песчинки рассудочной реальности, убегавшие сквозь пальцы:

– У меня такой нет. Ни у кого такой нет.

Она вспомнила, где уже встречалась с таким запахом, сухим и горячим. Когда-то они всей семьей ездили на юг, и там на набережной маленького курортного городка Арина сфотографировалась с совой. Птица тогда пахла точно так же.

Филин нахмурился, пристально глядя на нее, и Арина спросила, чувствуя, что падает в истерику и не может удержаться:

– Что со мной? Что происходит, где я вообще, откуда эти Тени, избы, что это…

– Тихо, тихо, – проговорил Филин. – Давайте разбираться. Мы со всем разберемся, обещаю. Начнем с начала. Расскажите, как было дело.

Сказано это было так, что Арина все-таки сумела схватиться за самый краешек здравого рассудка и не рухнула в пропасть. Шмыгнула носом, провела ладонями по лицу.

В конце концов, она в полиции. Где еще искать помощи, как не здесь?

– Я шла в универ. Меня мать выгнала из дома, я хотела поговорить с замдекана насчет общаги. Перешла мост… а тут эта изба, блять! Вылетела на меня! Господи, я… я с ума сошла? Откуда… этого же не бывает!

Филин нахмурился. Некоторое время он сидел молча, и его Тень постепенно сжималась, превращаясь в тонкую, почти неразличимую полосу.

– Значит, вы перешли мост, – произнес он так, словно разговаривал с собой. Арина кивнула. – А до этого, говорите, поссорились с матерью?

– Да, – глухо откликнулась Арина. – Она сказала, что лучше бы я умерла вместо Павла. Прокляла меня.

– Павел это..?

– Мой брат. Ему девять дней сегодня. Ударили ножом в парке за дозу.

Филин понимающе кивнул. Лицо обрело тяжелое сосредоточенное выражение, словно следователь умножал в уме многозначные числа.

– Я читал о таких, как вы, но сам никогда не встречал, – наконец, произнес он. – Люди без Тени из мира, где ни у кого нет Теней. Вас изгнали и выбросили из вашего мира, Арина, материнское проклятие самое сильное. А путь по мосту завершил переход. Такое уже бывало раньше.

От того, что он говорил так спокойно и уверенно, Арина как-то вдруг приняла и поняла все, что Филин хотел ей сказать. Все в ней встало на место, сшилось растрепанной красной нитью. Не исцелилось – но исправилось, стало тем, с чем можно хоть и трудно, но все-таки жить.

Другой мир рядом с нашим. Такой же, только у людей здесь Тени птиц. И она никому не нужна ни в родном своем мире, ни в этом.

Интересно, есть ли здесь свободная касса, за которую Арина сможет встать? Какая разница, где начинать жизнь заново?

– Получается, я попаданка? – спросила она. – Как в фэнтези?

Мысли метались встревоженной птичьей стаей, и Арина не могла зацепиться ни за одну. Все в ней пришло в движение и не в силах было остановиться.

– В каком-то смысле да, – согласился Филин и признался с неожиданной неловкостью: – И я думаю, что вы к нам попали не случайно. У нас тут труп девушки с вытянутой Тенью, и вдруг появляетесь вы, вообще без Тени. Я не верю в такие совпадения.

Из-за кустов жасмина высунулась острая лисья мордочка – увидев ее, Арина замерла, вцепившись в руку Филина. Лиса, изящно-стройная, легкая, бесшумно выплыла из зеленого укрытия, и Филин весело спросил:

– Что с вами?

– Лиса, – откликнулась Арина, отползая по скамье от животного и почти влипнув в Филина. – Если они выходят вот так к людям, то они… они же бешеные!

Лиса очень выразительно завела глаза к небу, махнула огненно-рыжим хвостом и растаяла – вместо нее возникла молодая женщина, очень красивая, очень резкая и порывистая в движениях, и Филин укоризненно произнес:

– Зря ты так, Белла. Вот, девушку напугала.

– Это еще Сычев по делам улетел, не показался, – ответила Белла, усаживаясь на скамью. Вынула из кармана синей куртки фонарик, пощелкала кнопкой, направила луч в сторону Арины и сообщила: – Ну да. Тени нет. Но как она тогда жива?

Филин вздохнул.

– Как и те, что приходили из её мира раньше. Что с ней теперь делать, Белла, вот вопрос.

Белла нахмурилась. Вынул пачку тонких сигарет – мать покупала такие каждое утро, и Арина вновь почувствовала тошноту. Филин посмотрел на пачку с тоской курильщика, который бросил курить.

– Если наш убийца собирает уникальное, – задумчиво проговорила Белла, нервно крутя сигарету в тонких пальцах без маникюра, – то девочка под ударом. Я тут слышала хвостик вашего разговора. Тоже не верю в такие совпадения.

Наверно, это был повод испугаться – но Арина сидела, окаменев и чувствуя лишь жар, что шел от худого тела Филина, от которого она ещё не отлипла.

– Тогда поступим так, – произнес Филин и осторожно отстранил от себя Арину: прикосновение отдалось легким ударом тока. – Я оформляю кураторство. Через пару часов заедем к тебе за результатами экспертизы и обследованием.

Совиная тень под его ногами дрогнула и почти растаяла.

***

Надо было отдать Арине должное: она быстро справилась с волнением, успокоилась и больше не ударялась в истерику. Когда Влад открыл ноутбук и принялся набивать официальный запрос на кураторство по форме 2.1-I, Арина молча села в угол, замерла там и, кажется, перестала дышать.

Ее настоящие чувства выдавали лишь руки, сжатые в кулаки на коленях. Он знал этот жест – так делают те, кто пытается сохранить контроль над ситуацией.

Арина воспринимала их общение как очередной допрос.

– Вообще вами должен заняться Отдел К, – произнес Филин, косясь в сторону девчонки. Она была одета в черные джинсы и черную рубашку, и шея и ключицы в прорези выглядели настолько тепло и невинно, так мягко были подсвечены выглянувшим солнцем, что Филину вдруг захотелось прикоснуться к ним. Провести пальцами по коже – просто так, без продолжений.

– То есть, специальный оперативно-аналитический отдел по изучению аномальных пространственно-временных явлений, есть у нас такая организация. Вернее, была, – продолжал Филин официальным тоном, механически сверяясь с текстом инструкции, которую знал наизусть. – Учет и контроль лиц, предположительно связанных с феноменом межпространственной миграции. Ну и угрозы национальной безопасности, разумеется.

Он и сам до конца не понимал, почему вдруг решил самостоятельно курировать эту Арину Осипову. Можно было бы просто передать ее людям в одинаковых ботинках и забыть. Отдать на опыты – так ведь положено поступать со всеми, кто может быть хоть каплю опасен.

Но у Арины Осиповой были карие с прозеленью глаза и светлые волосы, как и у той девочки, которую однажды забрали у Влада.

Потом она все-таки вернулась к нему – в старом растрепанном альбоме для фотографий, который Филин увидел уже в институте. Там были не снимки, а птичьи перья, аккуратно приклеенные к толстым серым страницам. Было там и воронье перо – на полоске бумаги осталось имя и фамилия, подписанные каллиграфическим почерком Окопченко, и Влад уже никогда, никогда и ничего не мог исправить. Ему оставалось лишь тащить этот груз на своих плечах, и с каждым годом он становился все тяжелее.

Но он мог помочь этой растрепанной девчонке, которая попала под музейную избу на курьих ножках – и не собирался упускать шанс.

– И что со мной сделают в этом вашем Отделе К? – спросила Арина.

– Да не пугайтесь вы так, – Филин старался говорить ободряюще, но сомневался, что получается хорошо. Щелкнул мышью, отправляя письмо. – Вы, во-первых, туда не попадете. А во-вторых, там никого не ели и не пускали на опыты. Изучали – да. Мы сейчас как раз за этим поедем к Белле.

Девушка вздрогнула, и Филин дружески поинтересовался:

– Ну диспансеризацию вы же проходили в своем мире?

Арина кивнула.

– Вот видите. Ничего страшного. Если вы лояльны, не агрессивны, не угрожаете – вас выпустят в мир.

Арина посмотрела на него с нескрываемым сомнением. Не поверила ни единому слову.

Пришел ответ. Филин открыл письмо, кивнул, увидев подтверждение запроса, и поднялся из-за стола. Надо было съездить к Белле – узнать результаты вскрытия.

– В моргах бывали? Мертвых боитесь?

Девушка сдержанно кивнула.

– Бывала. Боюсь.

– Тогда посидите в коридоре, – Филин улыбнулся, понимая, что его улыбка выглядит скорее пугающе, чем мило, но Арина встала и кивнула.

– Хорошо.

Филин машинально отметил новые детали, которых не увидел прежде: царапины на руках – дома есть кошка; губы искусаны – хронический стресс; выглянувшая лямка бюстгальтера – неновая. Арина шмыгнула носом, вдруг сделавшись маленькой и слабой, и с искренней печалью, такой, что у Филина сжало сердце, сказала:

– Влад, я… Я правда никому не угрожаю. Ничего плохого не хочу. И… верю. Вам – я верю. Пожалуйста, не отдавайте меня никому.

Слова были как прикосновение ледяными пальцами к затылку. Однажды его просили о том же самом – и Влад пообещал, и не смог сдержать обещание.

Он кивнул. Надо быть уверенным и сильным – как всегда.

– Все будет хорошо, – твердо откликнулся Филин, хотя сам себе не верил. Хорошо бывает только в сказках. В жизни случается по-всякому. – Я не дам вас в обиду. И мы найдем способ вернуть вас домой. Он должен быть.

До стоянки они шли молча; когда Филин сел за руль своего внедорожника, то Арина призналась, пристегивая ремень безопасности:

– Честно говоря, мне некуда идти в моем мире. Мама меня прокляла. Выгнала из дому, в чем я была.

Она искренне старалась говорить ровно и уверенно, голос не дрожал, но Филин чувствовал трепет ее души. Горе, которое она до сих пор пыталась принять. Сжиться с ним.

– А учеба? – спросил Филин, выезжая со стоянки. – Вы же хотите потом как-то работать, жизнь строить?

Арина кивнула. Некоторое время она молча смотрела на дорогу, а потом вдруг содрогнулась всем телом и сказала:

– У нас такой же памятник Успенскому. В точности. Работа Церетели.

Когда Филин пытался представить, что сейчас творилось в голове и душе ее новой знакомой, то ему делалось жутко. Холодно и жутко.

– А памятник теще есть? – поинтересовался он.

Арина утвердительно качнула головой. Медленно-медленно, словно ее тянули за ниточку. Памятником теще называли огромного ти-рекса, стоящего у городского зоопарка, по праздникам его наряжали в разные костюмы, и в детстве Влад думал, что это чья-то Тень: убежала от хозяина, застыла на постаменте, весело скалит зубы.

Потом он узнал, что Теней-динозавров не бывает.

– У меня нет такого опыта, – произнес Влад. – Но я понимаю, что вам сейчас тяжело. Просто давайте так: поможем друг другу. Я вам, а вы мне.

Арина недоверчиво посмотрела на него, но за этой недоверчивостью сверкнула надежда.

– Я должен убедиться, что вы для нас не опасны, – продолжал Филин. – После этого вас легализуют в нашем мире, если вы не хотите искать способ вернуться в свой. Хотите – получайте высшее образование. Не хотите – есть много работ, где оно не нужно. Но я вас поддержу. Не оставлю. А взамен вы будете помогать мне в работе. Согласны?

Арина понимала, что это в каком-то смысле ловля на живца, с учетом того, что говорила Белла. Но лишь кивнула.

Конечно, она была согласна.

Рудковский из Отдела К позвонил, когда они почти подъехали к зданию судебно-медицинской экспертизы Турьевска, и заговорил так, что Филин сразу же вспомнил, какая у него Тень. Варан – жирный, ленивый, но готовый в любую минуту молниеносно броситься на жертву. Рудковский был такой же: высоченный, жирный и при этом подвижный, словно ртуть.

Звонок был по громкой связи: услышав Рудковского, Арина вжалась в кресло. Все сияние в ее глазах, которое появилось, когда Филин говорил о будущем, растаяло без следа.

– Ну что? – спросил Рудковский без приветствий. – Кадин в отпуске, а его зам подписывает все не глядя, и ты этим воспользовался?

Филин устало вздохнул.

– Право имел. Право реализовал. Напомни, сколько раз вас уже закрывали за ненадобностью? А ваши обязанности перекладывали на нас?

Из динамика донеслось хищное шипение. Филин решил списать это на помехи, а не на истинный голос Рудковского.

– Я понимаю, что ты имеешь бонусы после определенных обстоятельств. Можешь творить, что хочешь. Но вседозволенность не означает неприкосновенность. Ты это понимаешь?

Филин улыбнулся.

– Понимаю. Я присмотрю за своим новым гражданским консультантом. А ты присмотришь за нами, так и победим. Договорились?

***

После осмотра и анализов Арина не пошла с Филиным в секционный зал, где работала Белла: осталась в коридоре, опустилась на скамью, вытянув ноги.

Этот мир был почти таким же, как ее родной – поэтому различия хлестали наотмашь, вышибая дух. Стоило Арине чуточку расслабиться, как в глаза бросалось новое различие, напоминая: ты не дома.

Турьевский магазинчик косметики на Советской назывался “Семь ступенек”, а здешний его двойник – “Семь ступеней”. Громада торгового центра возле главной площади была украшена вывеской “Н-Видео”, и разница заставила Арину крепче сжимать кулаки.

У Филина были светло-голубые глаза, легкая рыжеватая щетина на впалых щеках и ни единой причины жалеть Арину. Однако он жалел, от него веяло спокойствием и чем-то очень уверенным, почти непрошибаемым. Арина смотрела слишком много фильмов и читала слишком много книг, чтобы понимать: гостью из другого мира распустят на ленточки, но не разрешат просто так гулять по улицам.

Шипение из телефона это только подтвердило.

Филин все не выходил – Арина слышала его негромкий голос и такие же тихие, неразборчивые ответы Беллы. Она откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза; интересно, будет ли мать ее искать? Куда они потом пойдут с Филиным? Где она проведет ночь – с кем, понятно, вряд ли Влад будет возиться с ней по доброте душевной.

Павел бы точно не возился. Он всегда говорил, что делать что-то просто так, без оплаты и отдачи, значит быть лохом. Бесплатно только сыр в мышеловке, а люди не мыши, должны понимать цену вещам и делам. Даже для друзей не стоит быть бескорыстным – сегодня кент, а завтра мент – а уж тем более для баб.

Баба должна платить. Всегда, везде, что бы ни случилось. Они же не дуры, прекрасно понимают правила игры. Все рыцари вымерли еще в средние века, а если мужик тратит на баб время или деньги, то это инвестиция, которая требует окупаемости. Павел однажды со смехом рассказывал, как отбил девушку от каких-то парней из солнечных южных стран – и как она потом расплатилась с ним за его смелость.

“Не, ну а что? Я разве дебил, просто так за нее вписываться?” – со смехом спрашивал Павел, и друзья его заливались таким же смехом, одобрительно кивая.

Арина не хотела верить, что Влад из той же породы людей, что и Павел. Но ей все равно было не на кого опереться.

Филин вышел, развернул смартфон экраном к Арине и спросил:

– Знакомо? У вас такое есть?

На фотографии была девичья щиколотка, украшенная татуировкой: черно-белый бультерьер разинул пасть с зубами, что динозавру впору. Арина пожала плечами.

– Никогда такого не видела. Это логотип?

– Верно, – кивнул Филин, убирая смартфон. – Евгения Скворцова была постоянным бойцом частного клуба “Бультерьер”. Арена, на арене люди против Теней.

Арина удивленно посмотрела на него. Какой-то Колизей получается. Гладиаторы и львы.

– В сети пишут, что она была жесткой, – продолжал Филин. – Иногда выходила против Теней с голыми руками. Это и с собаками не просто, а уж с волками или медведями… Поедем, посмотрим, что там за клуб.

“Бультерьер” располагался на окраине города, в новом районе – Арина никогда здесь не была, разницу с таким же Правобережным в своем мире не видела и сумела почти полностью забыть о том, что с ней произошло. Когда администратор, невысокий, крепкий, бритый наголо, узнал, что Скворцову убили, то некоторое время стоял, прижав руку ко рту и не говоря ни слова. За его спиной висел огромный плакат: Скворцова в стойке, левая рука чуть выдвинута вперед, взгляд – холодный, хищный. За ней темнел силуэт ягуара с окровавленной пастью.

– У нее же завтра бой, – наконец пробормотал администратор. – Мейн-кард, ставки зашкаливают. В прошлый раз она задушила Костолома. Медведь с Урала, грэпплер, он ногу может оторвать, как нитку. А Эухена его в гильотину взяла и держала, пока не вырубился. – он провел рукой по лицу, словно стирая воспоминания. – Говорите, в парке нашли?

Филин кивнул. Арина стояла за его спиной, стараясь казаться маленькой и незаметной. Вся обстановка здесь подавляла.

Она не любила драться. Терпеть не могла смотреть на драки – а вот Павел обожал. Он называл ММА не мордобоем, а высшей формой человеческой агрессии, подчиненной дисциплине. Разбирался в стойках, в переходах, знал все приемы – дак-дайв, справа-апперкот, тэйкдаун с проходом в гвард. Не пропускал ни одной трансляции, выискивая в каждом движении бойцов что-то сакральное. Мать говорила, что это правильно, это у мужчины в крови, а Павел был для нее идеальным мужчиной, настоящим.

Наверно, она сейчас на кладбище. Сидит на холме, засыпанном гвоздиками, и обнимает крест сына, царапая темную древесину и завывая, словно ее голос мог помочь Павлу выбраться на поверхность, как по нити.

Так она сидела и вчера, и позавчера.

– Покажите нам записи ее последнего боя. Есть? – произнес Филин, и администратор кивнул.

– Да, разумеется. Идемте.

Их отвели в кабинет, усадили перед телевизором; когда включили запись, на мгновение Арине показалось, что она дома – Павел готовится смотреть бой, мать что-то стряпает на кухне, и еще не случилось ничего, что вывернет весь их мир наизнанку.

Тени от прожекторов заметались по стенам, когда октагон содрогнулся от тяжелых шагов. Не человек, медведь – настоящий, живой, с пастью, истекающей слюной и маленькими злыми глазками – вышел сражаться, вскинул лапы, заревел.

Зрители разразились воплями, приветствуя своего любимца. Эухена, которая уже ждала его в октагоне, казалась хрупкой и маленькой на фоне зверя – но не отступила в страхе, и в ее лице не было ничего, кроме ледяной сосредоточенности. Такой, словно она осознавала силу за своей спиной, и эта сила могла сокрушить не только медведя.

– Вам нравятся бои? – спросила Арина. Филин сидел с таким видом, словно был далек от спорта, но в его глазах она заметила мелькнувший хищный огонек.

– Нет. Я когда-то занимался карате, но потом бросил, – ответил Филин, и Арина услышала в его голосе просьбу не задавать больше вопросов.

Медведь снова взревел, поднимаясь на задние лапы – вот он над Эухеной, огромный, закрывающий собой весь свет. Первый удар когтистой лапы – девушка увернулась, падая на спину, и было ясно: это не страх и не паника, а расчет.

Гул толпы нарастал волнами, как прибой перед штормом. Зверь бросился вниз, чтобы придавить ее всей массой, но Эухена откатилась в сторону, и его когти лишь скользнули по полу, оставляя грубые царапины.

Девушка вскочила – теперь уже для того, чтобы идти вперед, а не убивать. Толпа взревела. Медведь замешкался на секунду, и этого хватило: руки Эухены обвили его шею, ноги впились в бока, и вот она уже сидела на спине зверя, как всадник на взбешенном коне.

– Женька, давай! – проорал кто-то. – Рви его нахер!

Медведь крутился, всем телом прикладываясь о сетку октагона в попытке сбросить Эухену, но она впилась в него мертвой хваткой, пережимая горло. Но ему все-таки удалось избавиться от девушки, проехав по сетке спиной, и Эухена отлетела в сторону.

– Вставай! Вставай! – принялись скандировать в зале. Среди зрителей Арина вдруг увидела человека в медицинской маске: он сидел, сжав руки на коленях, смотрел вперед, и было в нем что-то знакомое, словно они с Ариной точно встречались.

Но как? Или у людей бывают двойники в разных мирах?

Медведь рванул вперед, взметнулась лапа в ударе, способном оставить от человека груду парного мяса. Но бросок, кувырок – и Эухена снова была за спиной зверя. Толпа взревела – девушка взметнулась вверх и в сторону, совершая просто немыслимый захват, и Арина узнала этот прием.

Гильотина.

Медведь рухнул, погребая под собой Эухену – она выползла из него, в крови и клочьях медвежьей шерсти, но живая. Разгоряченная боем, переполненная своей победой, Эухена вскинула руки, и над поверженным противником проплыла тень ягуара. Зрители орали, сходя с ума; администратор, который все это время сидел в стороне молча, нажал на кнопку выключения.

– А вы заметили человека в маске? – спросила Арина. – Там, среди зрителей?

– Да, был такой чудила, я его помню, – администратор снова включил запись, промотал до нужного момента, нажал на паузу: незнакомец в маске застыл на экране. – Еще подумал: мало ли, может, болеет человек чем-то.

Арина пристально вглядывалась в замершее изображение. Маска, низко надвинутая красная кепка с бультерьером, красно-белый спортивный костюм, явно больше по размеру, чем нужно, и висящий мешком – если все это снять, человека просто не опознаешь. И это пугало больше всего, будто за нелепым обликом скрывалось нечто, не имеющее человеческих черт. Филин поднялся, подошел к экрану.

– Скворцова чего-то боялась? – спросил он. – Раз она выходила вот так против медведя, то с нападавшим и вовсе не церемонилась бы. А он ее задушил, а она почти не сопротивлялась.

Арина машинально прикоснулась к собственной шее.

– Ну… – администратор замялся. – Она боялась змей. Ее укусила в детстве гадюка, спасти успели, но страх остался буквально до паралича. Об этом не особо распространялась. Сами понимаете, зачем показывать людям свое слабое место?

Филин нахмурился, покачался с пяток на носки и обратно, а администратор провел ладонью по лысой голове и воскликнул:

– Подождите, это что же, этот глист мороженый Эухену убил?!

– Откуда такие выводы? – живо ответил Филин вопросом на вопрос.

Администратор стушевался, потом произнес тише, с почти виноватым упорством:

– Мутный же мужик. Вы сами на него обратили внимание.

– Если хочешь кого-то убить, то будешь выглядеть максимально незаметно, – откликнулся Филин. – Без маски, кепки и костюма навырост. Скорее всего, он и правда чем-то болен, вот и все.

Но в голове Арины прозвучал другой вопрос, глухой и страшный. Что, если убийца не человек?

Тогда кепка, медицинская маска и мешковатый костюм обретали новый смысл.

Жутковатый, честно говоря.

***

Новгород, 2003 год

Ржавые качели скрипели под Лизой, будто хотели что-то сказать, но их слова были неразличимы. Влад сидел на скамейке, исписанной ругательствами, крутил носком кроссовка пустую рыжую банку из-под "Фанты". Из-за гаражей доносился смех ребят постарше, бренчание расстроенной гитары, запах сигарет – старшаки не водились с Владом и Лизой, снисходительно называя их малявками. Ну и ладно. Владу и так было хорошо. Лизе тоже.

Они должны были уже час как вернуться домой, но Лиза упрямо раскачивалась все выше и выше, запрокидывая голову к небу, словно пыталась улететь вслед за солнцем, которое опускалось за пятиэтажки. Её Тень, длинная и тонкая, скользила по земле, то удлиняясь, то исчезая в серых сумерках. Иногда в ней проглядывал вороний силуэт.

– Влад, смотри! – она вдруг засмеялась, резко дернув цепями качелей, и на мгновение показалось, что она действительно взлетает – мелькнули белые кеды, один из бантов развязался, поплыл на ветру, словно флаг какого-то маленького, но гордого государства.

Мама Лизы любила завязывать ей банты, пусть это было сто лет как не модно.

Влад хотел сказать что-то колкое, про малявку, у которой все еще детство играет в одном месте, но в это время из-за гаражей к ним вышел человек.

Высокий, в неприметно-сером, с красно-зеленым пакетом “Спара”, недавно открытого на месте бывшего магазина спорттоваров. Влад потом пытался вспомнить его лицо, но так и не смог. Даже когда потом видел на фотографиях во всех газетах и в новостях по телевизору – черты расплывались, превращаясь в мутное пятно.

– Ребят, вы не поможете? – голос у незнакомца был приятный, как у актера или телеведущего, но что-то в нем заставило Влада сглотнуть комок внезапно подступившей тошноты. – Там котенок под колесо залез и застрял, боюсь, задавлю, когда поеду.

Лиза мгновенно спрыгнула с качелей, даже не дожидаясь, пока они остановятся.

– Где? Покажите!

Влад потянулся, чтобы схватить ее за рукав, но не успел – она уже бежала к незнакомцу, а тот улыбался так, будто только что выиграл в лотерею. Протягивал руку – по спине Влада пробежали мурашки, и он вдруг обнаружил, что тоже тянется к этой руке.

Это был зов, тяжелый и властный. И Влад не мог ему не подчиниться.

– Вон там, – кивнул незнакомец. Машина стояла в самом дальнем углу дворовой стоянки, и сумерки там уже сгустились.

Влад пошел.

Ноги двигались сами, тело Влада захватила чужая воля; он шел за Лизой, машинально отмечая, что у палатки возле соседнего дома какие-то парни покупают алкогольный коктейль в полторашках, что большой кот вылизывается, развалившись на газоне, что мужик в рубашке, которая трескается под напором внушительного пуза, вышел на балкон покурить – все это были пестрые картинки, которые никак не складывались в единое полотно.

В ушах шумело.

От ног мужчины легла Тень – Влад увидел тигриную голову, мощные лапы. Глаза были ярко-зелеными, словно апрельская трава.

– Здесь же нет котенка, – вдруг сказала Лиза, остановившись у машины, и в ее голосе впервые зазвучала тревога. Влад замер рядом с ней, взял за руку – пальцы Лизы были горячими и влажными. Развязавшийся бант безжизненно обмяк на плече.

“Бежать, – сказало что-то в глубине души. – Бежать, скорее”.

Но голос этот был отчаянно далек, и тело его не слушалось. Тело сделалось тяжелым, чужим.

Где-то вдалеке залаяла собака, зазвенел велосипедный звонок, женский голос крикнул с балкона: «Вовка, домой!» – это все еще был обычный вечер, обычный двор. Но здесь, на стоянке, мир вдруг сузился до размеров открытой двери, до запаха бензина и старой кожи сидений, до Лизы, которая вдруг крепко сжала руку Влада, будто прощалась с ним навсегда.

– Птич-ки, – произнес незнакомец так, словно говорил о чем-то непередаваемо влекущем. – Птички мои.