Глава 2

Через час у Филина был отчет, собранный Сычевым и Беллой, и он читал и чувствовал, как дело медленно, но верно превращается в висяк.

Евгения Скворцова, она же Эухена, родилась в Турьевске в 2002 году. С десяти лет занималась боксом, потом перешла в ММА – тренеры сразу отметили ее жесткую манеру боя, умение держать удар, стремительные атаки и звериную грацию. В шестнадцать она выиграла региональный чемпионат, в восемнадцать – попала в топ-10 молодых бойцов страны. Но легальный спорт не приносил таких денег, как подпольные бои, и Скворцова ушла в теневые лиги. Каждый день выходила на пробежку в парке, обожая стремительно нестись вперед, почти лететь, ездила на дорогом мотоцикле, вела блог в соцсетях – Филин пролистал его, увидел первые черные сердечки в комментариях.

“Женька, ты лучшая! Была, есть и будешь лучшая!”

“Беги, мой любимый ягуар!”

“Женька, сестренка, прощай!”

“Я всегда думал, что ты умрешь на скорости, а не вот так. Мразоту эту достать и за яйца подвесить!”

Эксперты не обнаружили возле тела никаких следов – ни отпечатков обуви, ни волокон одежды, словно Скворцову убивал призрак. В это время суток на аллее никого не оказалось, будто преступник заранее протянул ленту, запрещающую проход. Сняли записи с видеокамер парка: вот Эухена, живая и здоровая, бежит по дорожке, потом вдруг останавливается, сворачивает вправо и уходит из обзора камеры. Спустя десять минут по аллее бегут двое крепких ребят в спортивном – потом тоже останавливаются, смотрят куда-то в сторону. Вызывают полицию.

Потом, бледнея и запинаясь, крепыши говорили, что решили сперва, будто девушка, лежащая в траве, это чья-то шутка.

Врагов у Скворцовой не было. Даже те, с кем она выходила на ринг, отзывались о ней с нескрываемым уважением. “Она могла сломать вам челюсть, но никогда не нарушила бы ваших договоренностей”, сказал один из промоутеров подпольных боев. Спортивные каналы и сайты уже пестрели сообщениями о смерти Эухены. Филин представил, как убийца сейчас сидит за таким же ноутбуком, читает новости и ухмыляется. Или, наоборот, стирает историю браузера, сжигает одежду, вспоминает, где мог наследить.

Глядя, как Скворцова на записи внезапно сворачивает с аллеи, Филин испытывал тяжелое давящее чувство. Он узнавал этот властный зов, которому невозможно противостоять. Эухена, спортсменка, борец, сопротивлялась ему – даже попробовала отбиться от своего убийцы – но у нее ничего не вышло.

Потому что его сила была намного мощнее чужой воли.

Отодвинув ноутбук, Филин некоторое время молча сидел за столом, затем написал запрос по поводу медицинского обследования Окопченко после задержания и только потом понял, что Арина все это время сидела с ним в кабинете. Тихая, молчаливая, она замерла на стуле и никак не привлекала к себе внимания – возможно, эта стратегия помогала ей выживать в доме с братом-наркоманом и обожающей его мамашей.

– Может, вы есть хотите? – спросил Филин, чувствуя себя полным дураком.

Конечно, она хочет. Вы с ней болтались по городу хрен знает сколько времени.

Арина кивнула, и Филин протянул ей свою карточку с готической буквой М, символом банка. Девушка невольно поежилась: наверняка в ее мире был такой же банк, только буква другая. Какая-нибудь А или Т, например.

Он успел заметить, как Арину периодически передергивало, когда она видела какую-то вывеску или другую деталь – неприметную и неважную в мире Филина, но ударяющую наотмашь несовпадением с тем, откуда пришла Арина.

– На первом этаже столовая, – Филин покосился на часы. – Еще не закрыта, идите поужинайте.

– А вы? – Арина взяла карточку, принялась крутить так, будто та жгла ей пальцы.

– А я хочу понять кое-что. Почему Эухена практически не сопротивлялась, – ответил Филин. На экране появилось входящее сообщение, и он щелкнул мышью, открывая документы по Окопченко.

Арина вышла из кабинета так же бесшумно, как и сидела все это время. Филин устало провел ладонями по лицу; ощущение было таким, словно он падал в густую гнилую жижу. Окопченко всплыл перед ним привидением, встал в дальнем углу кабинета – ухмыляющийся монстр с уродливой тигриной Тенью.

Из отчета следовало, что Окопченко обладал странной особенностью – в стрессовых ситуациях он мог каким-то образом воздействовать на людей. После общения с ним два охранника испытывали панические атаки и на время теряли память.

Это не было похоже на гипноз. Особенно показательным стал случай во время допроса. Когда Окопченко внезапно начал в упор смотреть на молодого следователя, тот впал в оцепенение, словно его сознание просто отключили. Увидев эту запись в деле, Влад не смог сдержать усмешки.

Результаты электроэнцефалограммы показали необычную активность мозга Окопченко – его височные доли и гиппокамп работали так, как будто человек находится в глубоком трансе или эпилептическом припадке. Правда, этот эффект быстро проходил. Хотя больше подобных случаев у Окопченко не фиксировалось, это объясняло, каким образом преступнику удавалось беспрепятственно завлекать жертв в свой автомобиль.

Правда, механизм этого воздействия так и не удалось понять.

Едва слышно хлопнула дверь. Филин оторвался от ноутбука – Арина положила на стол рядом с ним большой мясной пирог, аккуратно завернутый в салфетку, и сказала:

– Там уже закрываются. Я подумала, вы ведь тоже не ели.

– Спасибо, Арин, – искренне поблагодарил Филин. Это было неожиданное, почти забытое ощущение – кто-то другой просто взял и позаботился о тебе. Оно было как прикосновение теплой ладони к спине, и Филин вдруг растерялся.

Он сердито напомнил себе, что тут нет ничего особенного. Арина во всем от него зависит и пытается подольститься и быть милой. Но совиное чутье подсказывало ему, что Арина не думает о выгодах. Просто она хороший человек и хочет быть такой во всем.

– Скоро поедем домой, – произнес Влад, и по лицу Арины скользнула едва уловимая тень, словно она быстро поняла, что именно скрывается за этим приглашением. – Если убийца охотится на уникальных существ, то вам лучше быть под присмотром.

Арина кивнула. Ее взгляд обрел какую-то очень взрослую тоску, которой просто не должно быть у девушки восемнадцати лет. Филин вздохнул.

– Можно, конечно, оставить вас здесь, но это, наверно, не очень удобно.

Она снова качнула головой, соглашаясь. Влад хотел было сказать, что незачем на него так смотреть, он, в конце концов, не убийца, не насильник и не маньяк, но потом решил промолчать. Промолчала и Арина: снова села на стул и сидела так, пока Филин не выключил ноутбук и не поднялся из-за стола.

Он жил на одной из улиц, которые пестрым веером разбегались от Красноармейского проспекта: вроде бы одна из главных нитей города, в которой всегда пульсирует яркая жизнь, но стоит свернуть в проулок, как проваливаешься в тишину и провинциальную дрему. Филин припарковался на привычном месте и произнес:

– Давайте все-таки договоримся. Вы меня не боитесь. У нас тут есть другой, кого надо бояться. Такой другой, который способен влиять на сознание жертв. Так, что они не сопротивляются.

Арина удивленно обернулась к нему, глаза энергично вспыхнули в полумраке.

– А я еще подумала: если Эухена медведя завалила, то почему с убийцей не справилась? – от замкнутости не осталось и следа, голос девчонки звучал ярко и живо. – Он ее загипнотизировал?

– Не совсем, – ответил Филин, выходя из машины в теплый летний вечер. Все-таки в августе лето уже не совсем летнее: отовсюду смотрят тени подступающей осени. – Это какое-то иное состояние, не похожее на гипноз.

– Такое уже было раньше?

Они неторопливо пошли к подъезду девятиэтажки, и Влад заметил, как шевельнулся тюль на окне кухни первого этажа. Пенсионерка-сплетница Антонина Петровна на посту – смотрит, кто к кому идет, завтра сядет на скамье у подъезда и будет рассказывать, как Филин очередную бабу притащил и в каких позициях с ней развлекался.

Что-то увидим, что-то придумаем. Вот они, прелести жизни в старом доме со старыми соседями.

– Было в Новгороде, в две тысячи третьем, – ответил Влад. – С тех пор больше не повторялось.

Квартира их встретила тишиной и стерильной чистотой – Филин платил соседке за уборку, и та отрабатывала каждую копейку из полученных денег так, что с пола можно было есть. Он разулся, прошел через гостиную, открыл дверь в гостевую комнату – Арина пошла за ним так, словно Филин тянул ее на ниточке.

Он снова подумал о треугольнике кожи в прорези черной девичьей рубашки, сжал и разжал кулак.

– Постельное белье и полотенца в шкафу, – произнес Влад. – Так что обустраивайтесь и отдыхайте. Тут магазин в соседнем доме, завтра купим вам что-нибудь на смену. В холодильнике вроде что-то было, посмотрите. Чай, сахар – это на столе.

Арина смотрела неотрывно. В ее взгляде плавало недоумение и радость, что ли. Филин не стал всматриваться.

– В общем, отдыхайте, – произнес он, вновь сжав и разжав кулак. – Доброй ночи.

Открыв дверь, Филин вышел на балкон и обратился. Взмахнул крыльями, напомнил себе, что надо бы летать почаще, сделал круг над двором, чувствуя взгляд Арины на растрепанном птичьем теле.

Она смотрела на человека, обратившегося в птицу, наконец-то понимая, что ее новый мир полон не только ужасов, но и чудес.

Внизу у мусорных баков мелькнула мышь – не Тень, обычный грызун. Филин вспомнил, что пирог с мясом так и остался у него на столе, и бесшумно спикировал вниз.

***

Птица была громадной. Громадной и холеной: перья сверкали, ни единого сломанного, ни единой трещинки в когтях – Арина и сама не знала, как смогла все это рассмотреть в августовских сумерках. Когда филин поймал мышь и улетел вместе с ней в соседний двор, Арина вздохнула и села на край кровати.

Утром мать выбросила ее из дома и из жизни. И вот сейчас она сидит в гостях у следователя, в трехкомнатной квартире девятиэтажки на улице Комарова, и в соседнем доме детская поликлиника – все знакомое, все прозрачно-ясное, вот только это другой мир.

Филин не появлялся. Улетел, не желая смущать Арину – в этом ей виделось какое-то средневековое благородство, неожиданное и непривычное среди небоскребов и сотовой связи. Или это просто она, живя с братом и матерью, привыкла ждать от людей плохого, потому что не видела хорошего?

Вздохнув, Арина поднялась с кровати, взяла в шкафу полотенце и побрела в ванную. Приведя себя в порядок, она укуталась в полотенце и прошла на кухню, чувствуя себя словно под прицелом, видимой со всех сторон.

Кухня была озарена светом, снаружи сгущалась тьма, и филин мог видеть ее откуда-то с крыши. Или с дерева. Поставив чайник, Арина подошла к окну и не увидела никаких птиц. Окна квартиры выходили на короткую, в четыре дома улочку, и в это время на ней наступала присыпанная пылью тишина.

Как-то там мать? Вернулась с кладбища, не нашла дома той, на которую вечно можно выливать раздражение и злобу, вспомнила, что сама прогнала ее? Чайник щелкнул, выключаясь; Арина налила кипятка на чайный пакетик в кружке с ежом и надписью “Натягивай проблемы на колючки”.

Влад все время будет вот так улетать, чтобы не смущать ее?

Сделав глоток, она оставила чашку на кухонном столе, прошла в гостиную – все здесь было аккуратным, модным и каким-то неживым, словно настоящий Владислав Филин никогда тут не появлялся. Ни безделушек, ни фотографий, ни забытой пластинки с лекарствами – ничего, что делает место обитаемым. Арина опустилась на диван, включила телевизор: интересно, как выглядит здешняя ведущая местных новостей?

– …пришла в спорт еще ребенком, научилась сражаться и никогда не отступала. Ее мечта об открытии своей спортивной школы так и осталась мечтой.

На экране появилась фотография Скворцовой – она сидела на велосипеде, смотрела прямо в камеру, улыбалась весело и лихо. Затемнение – фотография исчезла и появилась студия новостей в бело-голубых тонах, светловолосая ведущая с подчеркнуто серьезным выражением провинциально круглощекого лица.

– К другим новостям. Турьевские каратистки завоевали золото и серебро на первенстве России, соревнования по всестилевому карате среди юношей и девушек 12-13 лет прошли в Орле…

Арина щелкнула клавишей, меняя канал. Знакомый логотип “Карусели”, знакомый мультфильм про говорящие пожарные машины. Можно притвориться, что, например, уезжала из Турьевска на несколько лет, теперь вернулась – гуляй по знакомым улицам, отмечай, как все изменилось, привыкай, что все люди теперь могут превращаться в птиц и животных. Как, интересно, Филин охотится на мышей – не боится ли сожрать кого-то из соседей?

Повинуясь какому-то темному любопытству, Арина подошла к одному из шкафов белоснежного мебельного гарнитура. Открыла дверцу, увидела пластиковую коробку, в которую были свалены лекарства. Активированный уголь, жаропонижающее, порошки от простуды и гриппа, большая пачка презервативов – обычная аптечка молодого мужчины, который ничем особенным не болеет.

Другой шкаф. Одежда, немногочисленная, но хорошая, вся аккуратно размещенная на вешалках. Запах дорогой туалетной воды и чего-то сухого – должно быть, птичьих перьев. Арина никогда не нюхала птиц.

Она выдвинула одну из полок и увидела какие-то тетради, прозрачную папку с платежками за квартиру, старую фотографию – из тех, где люди сидят на фоне ковра, а глаза у них серые с ярко-красной точкой зрачка. Мальчик лет десяти и светловолосая девочка, его ровесница – голубые банты были больше ее головы. Девочка улыбалась, держа в руках пеструю коробку с подарком, мальчик сидел с важным видом, как взрослый, словно подарил подруге то, о чем она давно мечтала, и теперь радовался ее радостью.

Арина плохо разбиралась в детях и их возрасте и уж точно не смогла бы сопоставить детскую фотографию со взрослым человеком – и сама удивилась, узнав Филина.

Обычно старые фотографии лежали в альбомах, таких же старых и никому не нужных – почему же тогда Филин хранил эту фотографию вот так, отдельно?

Арина осторожно задвинула полку обратно и отошла от шкафа.

Что-то подсказывало, что Филин не обрадуется, если узнает даже не то, что она рассматривала его вещи – что нашла эту фотографию.

***

Новгород, 2003 год

Темнота в подвале была не просто отсутствием света – она была живой, вязкой, словно черная смола, заползающая в легкие с каждым вдохом. Влад щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но даже контуры собственных пальцев, которые он подносил к лицу, не выступали из беспросветной мглы. Рядом слышалось частое, поверхностное дыхание Лизы – она старалась не плакать, но предательские всхлипы все равно прорывались сквозь сжатые зубы.

Влад не помнил, сколько времени они провели в подвале. Может, год. Может, всего час.

– Давай в города, – прошептал он, упираясь спиной в холодную бетонную стену. Нужно было найти что-то, чтобы успокоиться хоть на минуту. Перестать захлебываться ужасом и тьмой.

– Я… я не помню ни одного города, – ответила Лиза, и ее плечо дрогнуло рядом с ним.

– Москва, – сказал Влад быстро, чтобы она не замолчала снова, не начала скулить, как раненое животное. – Тебе на “А”.

– А… Астрахань.

– Новгород.

– Донецк.

– Кирово-Чепецк.

Он знал, что это глупо – сидеть здесь, в подвале у незнакомца, который так широко улыбался, когда вел их к своему седану, и играть в детскую игру. Но если не играть, то придется думать о других вещах. О том, как пахло в машине – сладкими духами и чем-то кислым, вроде рвоты, как болтались на зеркале чьи-то перья, изломанные, перевязанные красными нитками. О том, как незнакомец сказал: "Вы такие хорошие, милые мои птички, такие послушные", и погладил Лизу по голове, а она замерла, как слеток воробья под лапой кошки.

О том, как он, черт его побери, смог увести их с детской площадки, когда и Влад, и Лиза знали: с чужими никуда нельзя ходить. Никуда, никогда, ни при каких обстоятельствах. Ни смотреть котят, ни доносить сумки до дома.

– Казань, – едва слышно выдавила Лиза.

– Нью-Йорк, – ответил Влад, хотя знал, что так не играют: это не российский город. Но ему нужно было, чтобы она удивилась, отвлеклась хоть на секунду.

– Так Нью-Йорк же не… – начала было Лиза, но осеклась.

Где-то наверху, далеко-далеко скрипнула дверь.

Они оба замерли. Влад инстинктивно вытянул руку, нащупал Лизино запястье – тонкое, хрупкое, с выступающей косточкой. Он сжал его, не понимая, хочет ли этим успокоить девочку или самого себя.

– Я тебя защищу, – прошептал Влад. – Он тебя и пальцем не тронет, слышишь, Лиз? Слово пацана даю.

Это была ложь, и Влад это прекрасно понимал. Они оба ходили на карате два года, но там были мягкие маты, смешные белые кимоно и сенсей, который подбадривал ребят, даже если они лажали. Здесь, в подвале, все это казалось ненастоящим. Игрушечным и наивным, как плюшевый совенок, который выступает против дракона.

Никакие удары не помогут, если смерть везет тебя в машине, и ты не можешь сопротивляться.

Но Лизины пальцы шевельнулись и сжали его руку в ответ.

– Я знаю, – сказала она, и сверху послышались шаги.

Медленные.

Тяжелые.

– Птич-ки, – услышал Влад сладкий вкрадчивый голос. – Птички мои. Птич-ки.

***

Филин вернулся домой утром.

Ночью он долетел до набережной и обратился. Стоял на маленьком мосту, переброшенном через Турью, смотрел, как сбились стайкой лодочки, уснув под звездным небом – даже вспомнил стихи, которые когда-то написала одна из его бывших:

Задремали лодки у причала,

Смотрят сны о дальних берегах.

В сентябре я все начну сначала,

Спрятав август на черновиках.

Филин не любил стихов, но сейчас, в спокойствии августовской ночи, они вдруг показались ему очень подходящими к миру. К жизни, которая стремилась к осени и дальше.

От Турьи веяло прохладой, в воде кто-то плеснулся – Филин склонился над оградой, заглянул под мост и увидел прозрачную спину русалки. Весной здесь вынули из реки утопленницу, Влад видел репортаж в местных новостях.

Девчонка бросилась в воду от несчастной любви. Тело достали, но несчастная ее душа навсегда осталась в воде, а любовь изменилась, переросла в ненависть и злобу, залитые ядом соблазна.

Русалка почувствовала его взгляд – перевернулась на спину, подставив лунному свету и чужому взгляду тяжелую белую грудь с острыми розовыми сосками, изнывающими от жажды прикосновения горячих живых пальцев. Рассмеялась, приглашающе поманила к себе: зов, который тек от сияющего тела, от приоткрытых губ, от каштановых влажных волос был таким, что Филин стиснул челюсти и выпрямился. Начал считать от ста к одному – низ живота предательски свело, надо было успокоиться.

– Дурак! – русалка рассмеялась, ударила по воде, скользнула серебряной молнией прочь. Филин вздохнул: дурак, зато живой. И надо будет обязательно позвонить в службу очистки. Центр города, а они птицы гордые, пока не пнешь, не полетят.

– Дурак! – повторила русалка, плавно выйдя из воды на темное деревянное покрытие набережной. Села, призывно развела ноги, скользнула пальцами по упругой розоватой жемчужине. Прикусила губу, словно спрашивала: “Ну какая же я мертвячка?”

В ней все сейчас было наполнено призывной обжигающей жизнью, все было влажным, пульсировало желанием и жаром.

Она звала. Она хотела – но не страсти, а чужой смерти, и Влад слишком хорошо об этом знал. Видел несколько парней, зацелованных русалками до смерти – оно того не стоило.

– Не нравишься, – равнодушно ответил Филин. – Я живых баб люблю. Теплых.

Зов был тягучим, словно мед: шагни, влипни в эту обжигающую бездну, погибни и не пожалей об этом. У этих стерв настоящий дар забираться под кожу и влечь: ты смотришь на нее, видишь в ней свою смерть, но все равно идешь, потому что ни одна женщина в мире, ни одна, не даст тебе даже подобия того, что предлагает русалка.

– Да ладно тебе, – острые русалочьи пальцы скользнули в розовую щель, ритмично задвигались туда-сюда, на скулах проступили очертания радужных чешуек. – Иди ко мне.

– Ага. Чтоб у меня потом такая же спина была, как у тебя?

– Хам! – русалка соскользнула с набережной в воду. – Как ты с девушкой разговариваешь вообще?

Когда пришла злость, соблазн утек – в этой русалке было еще много живого, она еще не привыкла к тому, что охота важнее всего.

– В Центральном парке есть кто-то из ваших? – спросил Филин. Русалка демонстративно повернулась к нему прозрачной спиной – шевельнулись белые раковины лопаток, дрогнула жемчужная нить позвоночника.

– А хоть бы и есть. Тебе что?

Русалки не уходили далеко от воды, лишь в Зеленую неделю бегая по лесам и полям и пугая случайных прохожих. Но русалки любопытны. Они всегда хотят знать, что происходит вокруг их дома.

– Сегодня убили девушку недалеко от парковых прудов, – произнес Филин. – Договоримся так. Пообщайся со своими, если кто-то что-то видел и расскажет мне, то я так и быть, не вызову очистку.

Русалка обернулась. От медового зова не осталось и следа. Девичье лицо осунулось, потемнело; в глазах была злость.

Ну нет человеческих свидетелей, что поделать. Убийца бесследно исчез, никто его не заметил, никакие камеры не ухватили ничего подозрительного. Значит, придется привлекать к работе других.

– А угощеньице?

Филин усмехнулся. Вынул из кармана нож, раскрыл, полоснул по запястью. Русалка рванула к мосту, поднялась из воды, ловя каждую тяжелую солоноватую каплю. Провела по губам языком, насытившись.

– Договорились, птица, – улыбнулась она. – Приходи сюда завтра, в это же время.

***

Арина рухнула в сон, как в темную воду, и проснулась от того, что на кухне включили воду настоящую. Мать всегда вставала рано – готовила свежий завтрак обожаемому Павлуше, и Арина однажды сказала: бедная его будущая жена, от нее будут требовать ранних подъемов и пышно накрытых столов. Мать тогда ударила ее по лицу, на этом разговор и закончился.

Первые блаженные мгновения послесонья развеялись – реальность навалилась на Арину тяжелым брюхом. Павла убили, мать осталась в другом мире, все изменилось меньше, чем за сутки. И она теперь в квартире следователя, который ищет убийцу спортсменки – даже пытается как-то помогать ему.

Послышались шаги, скрипнула дверь – Филин заглянул в комнату, аккуратно поставил на пол пакет со знакомым логотипом магазина недорогой одежды.

– Доброе утро. Как спалось?

– Доброе, – Арина села на кровати, придерживая одеяло. – Хорошо, спасибо. Как вы?

Филин улыбнулся.

– Нормально. Купил вам тут кое-что, надеюсь, с размером не прогадал.

В пакете обнаружилась стопка одинаковых белых футболок с разноцветной надписью “Д.Р.У.З.Ь.Я”, две пары тонких спортивных брюк и несколько коробочек с бельем. Переодевшись, Арина вышла на кухню и спросила:

– Тут и русалки есть?

Филин, который задумчиво готовил омлет с овощами, обернулся к ней, и Арина подумала: неужели он всю ночь где-то летал?

– Конечно. Русалки это мифологическое понятие, а так – энергетический оттиск человека, погибшего в воде.

Оборотни есть. Избушка на курьих ножках убежала с пацанами на реку. Почему бы не быть и русалкам?

– А домовые тут бывают? – спросила Арина, усаживаясь за стол. Филин сгрузил на ее тарелку порцию омлета и ответил:

– Вы, наверно, о котах прайми. Да, бывают, живут намного дольше обычных котов. Способны проходить между энергетическими нитями мира, это делает их временно невидимыми.

Некоторое время Арина молча сидела, глядя на свою тарелку и не в силах взяться за вилку. Филин сгрузил сковороду в раковину, опустился за стол напротив, и она сказала:

– Вы порезались.

– Да, пришлось подкормить русалку, – небрежно ответил Влад, будто речь шла о чем-то простом и заурядном. – Если мужчина хочет добиться от нее правды, то должен дать ей свою кровь. Ну или семя.

Арина поежилась. Представилась набережная Турьи и серебристая стайка голодных русалок в воде – от картинки веяло чем-то первобытно-диким.

“Это теперь твой мир, – заметил внутренний голос. – Тебе тут жить до самого конца, привыкай”.

– Что будем делать сегодня? – спросила Арина.

– Опросим еще раз родителей Эухены. С ними вчера говорил мой коллега, но я хочу посмотреть на них сам.

Омлет получился очень вкусным. Доев, Арина встала к раковине, включила воду, и Филин тотчас же произнес:

– Да ладно вам, оставьте. Я помою.

– Это будет не по-честному, – улыбнулась Арина, взяв губку. Утро было солнечным и каким-то семейным, что ли, будто Влад был ее братом – но не тем, кого надо обслуживать, кто сам себе не отрежет куска хлеба.

Это было правильное ощущение, и Арине не хотелось лишаться этой правильности.

– Вы гостья, – сказал Филин и едва заметно нахмурился. – Я позвонил в общежитие полиции, там скоро освобождается комната. Сможете переехать туда, если вам тут как-то неловко.

Арина вымыла тарелку, поставила на сушилку – тарелок там стояло много, все были очень разными, словно у Филина была большая семья. Взялась за сковороду, подумав, что неловко сегодня как раз хозяину дома, а не гостье.

– Влад, у вас очень хорошо. Но мне неудобно вас стеснять.

– Я живу один, как видите, – Филин поднялся, прошел к кофе-машине. – Так что оставайтесь, если хотите. Я потом еще диссертацию напишу, – он взял чашку и произнес с очень серьезным выражением: – “Социальная адаптация лица с аномальным пространственно-временным происхождением в условиях современного российского общества: стратегии интеграции и риски маргинализации”.

“Вот кто я такая, – подумала Арина. – Аномалия”.

Все-таки, общаясь с ней, Филин преследовал корыстные цели. Павел был прав: ничего в жизни не делается просто так, по доброте душевной.

– Тот человек так на вас кричал вчера.

Филин усмехнулся. Наполнил кофе одну чашку, взял из коробочки новую капсулу.

– Рудковский-то? Ну вот он как раз из Отдела К. Вернее, из бывшего, отдел расформировали пару лет назад за ненадобностью. У нас очень давно не было никого из ваших.

Арина кивнула. Почему-то сама мысль о том, что ей мог заняться этот Рудковский, вызывала липкий брезгливый страх, какой бывает, когда видишь змею.

– Но он узнал о вас и разозлился. Ему, видите ли, тоже хочется в науку, – Филин поставил чашки на стол, и Арина поинтересовалась:

– А какая у него Тень?

– Варан, – сказал Влад и нахмурился. – Тоже, кстати, редкость. Но вообще у нас не принято спрашивать, у кого какая Тень. Это неприлично. Со временем вам покажут, если сочтут нужным.

– Хорошо, – кивнула Арина. – Запомню.

***

Сычев вчера побеседовал и с родителями Эухены, и с ее парнем, но Филину все равно казалось, что есть нечто, что коллега упустил. Нечто важное, то, что могло пусть не направить их к убийце, но хотя бы намекнуть.

Потому что в записях Сычева не было ничего выдающегося. Скорбящие родители, скорбящий парень. Ничего не подозревали, все было в порядке. Эухена тренировалась, каждое утро выходила в парк на пробежку, ни с кем не конфликтовала, все было, как всегда.

Скворцовы жили в недавно отстроенном элитном жилом комплексе напротив парка; поднимаясь в сверкающем лифте на двадцатый этаж, Филин думал о том, почему Эухена жила с родителями, а не с парнем. Все-таки в двадцать три хочется больше самостоятельности, особенно если ты боец и по роду занятий, и по природе своей.

Впрочем, даже ягуара можно посадить на цепь.

– У нас тоже есть такие дома, – сказала Арина. – Прямо на этом месте. Никогда не бывала внутри.

– Вот и выпал случай, – кивнул Филин, выходя из лифта.

Квартира Скворцовых оказалась такой, какой Влад и ожидал: очень просторной, очень светлой, с дорогой, модной, но в то же время броской до безвкусицы мебелью, где каждая вещь кричала не о достатке, а о желании этот достаток продемонстрировать. Напольные вазы, позолота, безделушки, финтифлюшки – все это выглядело как декорации к плохой театральной постановке, все так и вопило: “Наконец-то! Мы! Можем! Это! Позволить!”

Фотография Эухены, та самая, что вчера красовалась на плакате в “Бультерьере”, стояла в гостиной. Филин посмотрел на стопку водки, накрытую кусочком ржаного хлеба, и поинтересовался:

– А зеркала вы занавешивать не стали?

Он не соблюдал приметы, но по идее, если ты веришь в одно, то не упустишь и другого. Поставил покойнице рюмочку – не забудь занавесить зеркала. Мать Эухены театрально всхлипнула, поднесла платок к глазам.

– Ой, ну что вы, у нас все зеркала Роберто Кавалли, мало ли что зацепится…

Филин понимающе кивнул. Когда цена на зеркало стартует с пары тысяч евро, то все приметы побоку.

– Мы все вчера рассказали, – в голосе отца Скворцовой мелькнуло нескрываемое раздражение. Филин оценил вид его лица, одутловатого, с нездоровой краснотой: да ты, дядя, литрбольщик у нас.

– Я хотел бы уточнить еще пару вопросов. У Евгении в последнее время были какие-то новые друзья? Знакомые? Какие-то гости?

Отец Скворцовой посмотрел так, словно прикидывал, как бы поскорее избавиться от назойливой помехи. И было тут что-то больше и злее, чем скорбь родителя, которую кто-то ковыряет пальцем.

– Никого не было, – ответил он. – Все те же самые. Гостей она не приглашала, я запрещал.

– Она не собиралась съехать? – по ходу, Арину заинтересовал тот же вопрос, что и Филина. Он одобрительно кивнул.

– Какой “съехать”, что значит “съехать”? – всплеснула руками мать. В ее голосе звенело нескрываемое возмущение. – Куда, зачем? А как же мы с отцом? Нет, Женечка была не из таких, она нас бы никогда не оставила. Ну вы сами понимаете, сначала родители заботятся о ребенке, потом ребенок о родителях.

Филин прикинул их возраст – около пятидесяти. Не рановато ли притворяться немощными и слабыми? Впрочем, дело не в слабости, а в том, что Эухена была для родителей дойной коровой. Вряд ли вся эта роскошь куплена на их зарплату.

И они не скорбели – они подсчитывали убытки. Думали, кто же будет дальше платить за эту квартиру, обеспечивать им тот уровень, к которому они привыкли и с которого так больно падать.

– А вот кстати, я вспомнил, – вдруг сказал отец. – Три дня назад консьерж шуганул из подъезда какого-то якобы разносчика объявлений. Ну вы знаете, в хрущобах вечно почтовые ящики всяким спамом набиты. Но не у нас же!

Влад согласно кивнул. Трудно представить себе рекламку пиццерии или нового сетевого магазина в почтовых ящиках элитного ЖК.

– Как он выглядел? – поинтересовался Филин и заметил, как родители Эухены переглянулись.

В их глазах было знобящее внутреннее неудобство, похожее на страх.

– А вы знаете, стремно он выглядел, – откликнулся отец. – Я видел его краем глаза. В спортивном костюме, на пару размеров больше. Кепка надвинута, что глаз не видно. И медицинская маска. Я понимаю, мы все в них совсем недавно ходили, но сейчас-то их зачем носить? Я сказал консьержу, что надо полицию вызывать, а тот только рукой махнул. На всех странных полиция не наездится. А тут наверно болен человек, но все равно как-то возится, зарабатывает.

Больше Филин не узнал ничего нового. Когда они вышли из квартиры, то Арина с выражением прочитала старый стишок-садюшку:

– Провод по дереву вьется змеей.

Мальчик схватился за провод рукой.

Папа склонился над кучкой углей:

Где же тут джинсы за тыщу рублей?

– Да, я тоже это вспомнил, – кивнул Филин, входя с девушкой в лифт. – Дочь умерла, а у них на уме только утраченные выгоды.

– Получается, это тот же человек, которого мы вчера видели на записи, – сказала Арина. – Он выслеживал Эухену. Пытался пробраться к ней в дом.

Филин заметил, как девушка поежилась. Футболка, которую он купил утром, оказалась ей великовата.

– Стремный фанат? – спросил Филин. – Я отсмотрел записи с камер в парке, никого похожего и близко нет.

Арина пожала плечами – собралась что-то ответить, но в это время зазвонил телефон. Филин мазнул пальцем по экрану, принимая звонок, и Сычев произнес:

– Скорее лети на улицу Щорса, девяносто шесть. Мы нашли тень Скворцовой.

***

Улицы, которые лежали слева от проспекта Ленина между политехническим и автовокзалом, были очень старыми и очень неприятными. Даже в солнечные дни здесь царили густые тени, в сумрачной прохладе открытых подъездов всегда что-то шевелилось – то ли обитатели домов, то ли привидения, а трамваи, которые ходили по единственной линии, соединяющей район с остальным городом, старались не задерживаться на остановках – здесь чаще всего били стекла, просто так. Въезжая с Филиным в паутину улиц и улочек, Арина невольно ощутила то же самое напряжение, которое охватывало ее, когда она появлялась в таком же районе в своем мире.

Если ты украл миллион долларов, то тебя найдут даже у дьявола в заднице, но только если ты не спрячешься на Щорса или Плехановской, детка. В конце фразы полагалось подмигивать со значением. Улица, по которой они ехали с Филином, ничем – ни камушком, ни разросшимся кустом жасмина, ни облупленной вывеской “Продукты 24 часа” – не отличалась от такой же улицы родного мира, и в конце концов, Арина совершенно растерялась.

Где она? Еще в чужом мире, или уже в своем? Или есть места с вот такими старыми домами, построенными еще пленными немцами, что утопают в зарослях сирени или жасмина и стоят одновременно и там, и здесь? И только желтоглазые кошки, которые несут вахту возле подъездов, знают, где и какой мир лежит…

Дом на Щорса, девяносто шесть, был двухэтажным, приземистым, давно забывшим, что такое ремонт фасада. Когда-то его создали щеголем с изящными балкончиками и большими окнами, но времена его молодости и красоты миновали – балконы покосились, как пьяные, а часть окон была забита фанерой. Арина вышла за Филиным, прошла во двор, где у единственного подъезда толпился народ – участковые, эксперты, пара алкашей, привлеченных зрелищем – и увидела мертвого ягуара, брошенного на газон.

Белла осматривала зверя; то брала фотоаппарат и делала снимки, то вооружалась инструментами и изучала шерсть – грязную, окровавленную, с проплешинами. Высоченный светловолосый красавец обменялся с Филиным рукопожатием, посмотрел на Арину откровенно раздевающим взглядом и представился:

– Капитан Сычев. Андрей Сычев.

От него пахло дорогим одеколоном и табаком, словно Сычев только что затушил сигарету.

– Здравствуйте, – пробормотала Арина, не в силах отвести взгляд от ягуара. Грациозное животное, настоящая машина убийств, изящное даже в грязной смерти существо сейчас лежало на газоне рядом с бычками, смятой банкой пива и бесформенной пленкой от сигаретной пачки, и Арина могла назвать все это лишь одним словом.

Бесстыдство.

– Да, это Тень Скворцовой, – Белла прошла к задним лапам ягуара, наклонилась, указала на пятно. – Бультерьера узнаете?

Филин присел рядом на корточки – Белла протянула ему латексные перчатки, он надел их и принялся ворошить шерсть на лапе. Арину замутило, и Сычев, будто почувствовав это, заботливо обнял ее за плечи.

Она терпеть не могла таких. И успокою, и спать уложу.

– Почему он ее выбросил? – спросил Филин, выпрямляясь. – Помните, как лежало тело Скворцовой? Он аккуратно, уважительно уложил ее и вот так выбросил Тень на газон?

Женщина в цветастом халате, которая стояла на балконе второго этажа, погасила окурок в жестяной банке из-под кофе и сообщила:

– Вечером ее не было. Я утром пошла собаку выгуливать, и здрасьте, она лежит. Собака у меня, как Гитлер, в четыре утра будит. Вот мы в четыре и вышли, Герда со страху аж обоссалась.

Филин понимающе кивнул.

– Это вы позвонили в полицию? – спросил он. Свидетельница отрицательно покачала головой и скрылась в квартире. Неопрятный старик в расстегнутой клетчатой рубашке поверх грязной серой майке, который сидел на скамейке и с интересом наблюдал за происходящим, произнес:

– Я позвонил. Но не в полицию, а в управляйку. Хрен ли тут на газоне этой тухлятине лежать? Газон еще моя бабка засаживала.

“Сорняками, похоже”, – подумала Арина. Белла посмотрела очень выразительно.

– Не подумали, что это чья-то Тень?

Старик неопределенно пожал плечами.

– Я таких Теней сроду не видал.

– Как будто она ему не пригодилась, – задумчиво произнес Филин. – Словно он для чего-то взял Тень, но не смог использовать. И выбросил, потому что она больше не нужна, и с ней незачем церемониться.

Он нахмурился и Арине показалось, что Филин сейчас не здесь, в дворе старого дома – его унесло куда-то очень далеко, в темные глубины, где он когда-то встречался с похожим делом.

Наверно, в Новгороде, в две тысячи третьем.

– Он ее не мог сюда принести просто на руках, – продолжал Филин. – Значит, привез – снимаем записи с камер, ищем машину, которая сюда ночью заехала и вы…

– Да ну на что вам камеры, какие камеры? – бабка, которая вымелась из подъезда, была похожа на городскую сумасшедшую в лохмотьях в три слоя. Все это было прикрыто сверху оранжевым жилетом с надписью “ООО Чистый город”. – Я все видела!

– Ну-ка, ну-ка, – Филин обернулся к ней. – Что видели?

– Я сплю-то плохо, – бабка вынула из кармана жилетки бутылочку, но прикладываться к ней при полиции не стала и убрала. – Машина как раз в половине второго въехала. А через несколько минут обратно убралась. Я еще подумала, перепутали что-то. Ну или закладки искали. Хотя закладки подольше ищут обычно.

Филин устало кивнул.

– Марка? Номер?

– Марку хрен ее кто знает. Не наша какая-то. А номер я запомнила: О315ТР 104.

Филин и Сычев переглянулись.

– Спасибо тебе, добрая женщина, – улыбнулся капитан, и бабка снова вынула бутылочку и отсалютовала ею полиции.

***

Номер принадлежал японскому седану пятнадцатого года; его хозяин, начинающий лысеть и пузеть в свои тридцать, сейчас сидел перед Филиным и трясся от страха. Арина заполняла толстенный опросник за соседним столом, отмечая сходства и различия своего мира с новым, и слушала, как он рассказывает:

– Третьего августа угнали. Я пошел в “Пивбанк” с девушкой. Вышел – нет машины. Ну я сразу в полицию, заявление приняли, но пока тишина.

“Третьего августа, – подумала Арина. – Как раз в день похорон Паши”.

Она очень удивилась, назвав брата сокращенным именем. Это было странно – Арина никогда, даже в мыслях не называла Павла Пашей, словно у него и быть не могло такого домашнего, простого имени, которое дадут дорогому и любимому.

– Во сколько это было? – Филин хмурился. Дело, которое вроде бы начало раскрываться, снова обернулось висяком.

– Мы приехали в шесть. Уехали в половине девятого, хорошо посидели. Ну, вернее, хотели уехать. Я вызвал девушке такси, потом… – хозяин седана вздохнул, уставился на Филина круглыми темными глазами, и Арина вдруг представила, что у него длинные уши, испуганно прижатые к спине. Заячьи.

– Я ничего не скрываю, – произнес он. – И моя машина… Я уже и не надеюсь, что вернут.

– Кто ваша Тень?

– Кролик.

Филин едва заметно улыбнулся. Арина опустила глаза к опроснику.

57. В каком году закончилась Вторая мировая война?

58. Есть ли в вашем мире космическая программа? Назовите ее основные достижения.

59. Перечислите не менее пяти книг классической русской литературы.

60. Назовите имя и должность действующего лидера вашей страны.

От вопросов веяло безумием. Страшной сказкой, в которую Арина с каждым шагом погружалась все глубже, словно в болото. Сказкой, в которой Филин режет руку, чтобы напоить русалку, потому что хотел что-то узнать у нее.

– Значит, не экзот, – улыбка Филина сделалась шире, и Арина понимала, что кролику повезло. – Не волнуйтесь, Сергей Александрович. План “Перехват” объявлен, машину вашу мы рано или поздно найдем, – он вынул из принтера несколько листков бумаги, протянул кролику. – Заявление на выплату компенсации.

– Это еще зачем? – в голосе хозяина седана появились нервные нотки.

– Затем, что ваша машина теперь вещдок. До окончания следствия будет находиться на спецстоянке следственного комитета. Назад вы ее получите только после полного завершения следствия и суда, – объяснил Филин. – На это могут уйти месяцы и годы. А по факту скажу, что вы свою машину потеряли. Для этого и компенсация.

С каждым словом глаза кролика становились все больше и круглее. Невидимые уши еще плотнее прижались к спине. Сергей взял листки и принялся торопливо заполнять их.

На колени вдруг впрыгнуло что-то тяжелое и мягкое. Арина посмотрела под стол, ничего не увидела, но тяжесть потопталась на ее ногах, улеглась поудобнее – теплая, урчащая, сонная тяжесть. Арина застыла, боясь дышать; воздух качнулся над ее ногами, проступило кошачье тельце шпротного окраса, мелькнули любопытные глаза на круглой откромленной мордочке и растаяли.

“Домовой, – подумала Арина. – Вернее, кот прайми”.

И, преодолевая липкий ледяной страх, провела рукой по воздуху и ощутила жесткую сухую шерсть. Невидимый кот замурчал и перевернулся на спину – вот он я, гладь, гладь меня полностью!