Глава 22. Звезда

Я чувствую, что Игорь напряжен. Вцепляюсь в него осторожно и, чтобы не привыкать к теплу, оставляю между нами прослойку воздуха, но на поворотах приходится податься ближе, теснее и вжаться в его кожанку. Вдыхать полной грудью не осенний ноябрьский воздух, а запах бергамота и морилки, что я слышу даже через пластик головного убора. Не знаю почему, но парень пахнет деревенским уютом, а меня несет рекой «Я сошла с ума», и не существует спасательного круга, что сможет выловить меня из его объятий, рук, поцелуев.

Я ведь подставляю Грозу без разрешения, так нельзя…

На красном светофоре, когда после холодного ветра, что выдул из меня чуть ли не душу, Игорь тянет меня за руки и заставляет обнять себя за живот. Он надел перчатки, надел шлем и плотно застегнулся, отчего стал невероятно привлекательным. Больше, чем был. Знал бы он, что я в восемнадцать тоже любила скорость и тяжелую музыку, тогда бы понял, что ему не нужно притворяться и быть лапочкой. Да потому что он и так лапочка. Дерзкий и сумасшедший. Только это плохо, очень плохо.

— Крепче держись, Ве-ра, дальше трасса, будем ехать быстро, но аккуратно, — копирует он Папанова. И старые фильмы любит… Он просто идеален, он настолько хорош, что у меня не хватает сил преодолеть притяжение и сбежать.

Вульф напирал, но не пугал, был горяч в проявлениях страсти, но не причинял боль, злился, но не обжигал яростью. Я его не боюсь, хотя должна. После того ужаса, в который погрузил меня другой мужчина, должна бояться всех, а Игоря не получается.

А еще я должна проверить все эти ощущения до конца. Вдруг там, за пределами личного, куда никто не должен заглядывать, Вульф совсем другой? Жестокий и думающий только о себе. Вдруг ему нужно только одно?

— Не бойся, у меня собак нет, — когда мы подъезжаем к двухэтажному светлому дому, Игорь показывает мне на железную калитку и вкладывает в ладонь ключи. — Проходи, я пока байк поставлю. В коридоре свет справа включается.

И он откатывает к воротам гаража, ждет, пока они откроются, а потом ныряет в облако вспыхнувшего света. Его силуэт в нем кажется нереальным. Все, что я сейчас творю, кажется ненастоящим. Может, сбежать, пока не поздно? Оглядываюсь на дорогу и пустой поселок в сиянии вечерних фонарей. Где-то лает собака, кто-то ругается в соседнем дворе, а вдалеке, около магазина, газует авто.

Черная высокая тень скользит по дороге, и я, без промедлений, залетаю в калитку и осторожно прикрываю ее за собой. Короткая вымощенная камнем тропинка приглашает меня к двери. Руки дрожат, едва попадаю в скважину, и выдыхаю только внутри теплой тишины дома.

Это просто прохожий. Просто кто-то шел с работы. Стою в темноте и прячу лицо под ладонями. Я так устала от этой беготни, так хочется ничего не бояться и не дрожать от каждого шороха.

— Эй, ты чего в темноте? — под потолком плавно загорается люстра в виде шара — как настоящее солнце.

— Нельзя было к тебе ехать, — вырывается. Я сильнее закрываю губы ладонями и прячусь от испытывающего тепло-карего взгляда.

Игорь шелестит одеждой, подходит ближе, собирает мои руки в свои горячие ладони и шепчет:

— Ты сильно замерзла. Иди сюда, — стащив мою куртку и повесив ее на крючок, тянет меня по короткому коридору в небольшую гостиную, заставляет сесть на черный текстильный диван. Ногой отпихивает круглый деревянный столик, чтобы не мешал, и, присев, быстро снимает мой сапог. Поглаживая движением вверх голень и задирая высоко юбку, целует колено, а я откидываюсь на спинку и не могу его оттолкнуть. Больше не могу.

— Какого хрена, Вульф? — выдыхаю, когда он пробирается ладонью выше, к опасной зоне на бедре, а второй рукой стягивает оставшийся сапог.

— Мн…? — и не думает останавливаться, будто я попалась в ловушку и выбраться уже не получится. Он знает это.

— Почему ты такой хороший?

— А-а-а, ты об этом? — хитро бормочет дикий пес и, растягивая губы в хищной улыбке, подкрадывается ближе. — Ничего, если я не буду тебя раздевать полностью? Я просто, — он тяжело сглатывает, а взгляд не отрывается от моих губ, ладони забираются на затылок и приподнимают волосы. — Я сейчас лопну, если мы будем тянуть, булавка.

— Может, душ сначала? — хитро прищуриваюсь и, задирая его футболку, веду по горячей коже пальцами и собираю дрожь. Мышцы, как сталь, грудь поднимается высоко, а под ребрами глухо и ритмично бьется сердце.

— А потом в душ, — футболка улетает, как знак капитуляции. Вжикает молния, трещит ткань юбки, и пока Игорь скатывает вниз колготки, я вжимаюсь спиной в диван и боюсь провалиться в жуткие воспоминания, боюсь испортить момент грязью, что мне пришлось пережить.

Едва образы начинают проступать, Игорь опускается ниже и накрывает губами кружево трусиков. Покалывает бородой внутреннюю сторону бедер, щекочет усами кожу. Он не снимает белье, а лишь отодвигает его в сторону, и вышибает из меня все мысли, коснувшись языком пульсирующего места.

— Ты охрененная… — шепчет он и упруго бьет жаром в одну точку, заставляя сжимать онемевшими пальцами ткань дивана, хватать губами воздух и рассыпаться золой страсти. — Да-а-а…

Отступает на несколько секунд, чтобы скинуть джинсы. Слышу, как разрывается упаковка презерватива, но не могу открыть глаз. Меня несет колючей и бурной рекой вниз по течению, угрожая разбить о скалы. Игорь отстранился, а я все еще чувствую его горячие поцелуи и проникновения.

— Булавка-а-а, как же глубоко ты под кожу залезла… — он подтягивает меня к себе, отчего я сползаю ниже, пристраивается и осторожно входит, заставляя зажмуриться от страха. — Только я буду глубже, — еще толкается, — намного глубже, — входит на всю длину.

Вспышки памяти застилают глаза, я до боли сжимаю веки, чтобы не выпустить слезы, и весь прошлый ужас растворяется в нежном и бесконечно надежном поцелуе.

Игорь ласкает грудь ладонью, второй придерживает бедра, а сам стоит передо мной на коленях.

— Какая ты тугенькая… — шепчет он, подаваясь вперед. Осторожно, без резких движений, разрешая привыкнуть к его толщине и длине. — А-а-а, я не могу больше, давай же, Вера!

Меня пронзает его самозабвенная отдача моему телу, терпение, потому что напряженные мышцы и ленточки пота на его шее — говорят о том, что ему очень тяжело.

Забрасываю ноги на его бедра и обнимаю за спину, отчего он входит очень глубоко, до легкой распирающей боли, но придерживает медленный темп.

— Гроза, ты слишком нежен, — шепчу, подтягиваясь к нему плотней, царапая, почти взрываясь от распирания и нетерпения. — Быстрее!

Он рычит и, наклонившись, прикусывает грудь, не сильно, не разрывая кожу, а оставляя на ней приятные и сладкие колючки. Его крепкие пальцы вжимаются в бедра и тянут меня на себя, выталкивая изо рта крик-полустон.

Хвататься за его напряженные руки, чувствовать, что он не позволит упасть, было высшей точкой моего поражения. От накатывающей волны непонятного и неизвестного накала, я протыкаю его кожу ногтями, а он рычит в потолок и двигается навстречу.

— Булавка… ты меня убьешь. Кончай уже!

Если бы я умела… если бы понимала, какой взрыв на вкус, есть ли у него цвет, слышится ли звук. Два сильных толчка выбивают из меня сомнения, натягивают струной и подбрасывают над диваном, прошивая искрой пронзающего неизведанного тока.

Я хрипло кричу, потому что никогда этого не испытывала. Никогда не чувствовала себя настолько наполненной и нужной. Темень, ласковая, как мамины объятия, погружает меня на несколько секунд в забвение.

Игорь в один рывок прижимает меня к дивану и со стоном обрушивается сверху, перекрывая дыхание и свет.