Глава 36. Вульф

Мне хочется завыть. Откровенно вытянуть морду в потолок и завыть. Но вместо этого я сгребаю Веру к себе, преодолевая тянущую боль в боку, и шепчу:

— Ты забудешь обо всем. Я обещаю тебе. Разучилась любить? Научу. Не захочешь любить? Не нужно. Просто доверься. Доверься, моя маленькая булавочка.

Я чувствую, что она не просто дрожит, она прячет крик за тонкими губами, смыкает веки, выжимая поток слез, чтобы я не видел ее отчаяние, и сдавливает пальцами мои руки до сильной боли.

— Не все такие суки, как Марьян, — я ее немного встряхиваю, отчего рана отзывается острой пикой под ребрами. — Я докажу, Вера! Если тебе сложно говорить о том, что с тобой случилось, не стану спрашивать. Никогда не буду. Слово даю. Слышишь? Но только доверься, не запирайся, впусти меня немного глубже.

— Я же за тебя, дурак, боюсь, — она сипит и проливает на меня расплавленное олово глаз. — Мне на себя давно плевать. Я пять лет живу только чтобы человека найти, так бы давно спрыгнула с моста.

— Не нужно никуда прыгать. Я помогу тебе. Мы найдем, кого угодно. Хоть на другом краю земли, да, елки-палки, ради тебя в другой мир полечу. У меня есть знакомые, влиятельная семья, верные друзья. Они поддержат.

— Ты впутаешься, а я потом буду корить себя, что не смогла сберечь самое ценное, — Вера запинается и прячет лицо у меня на груди. — Я так за тебя боюсь, — добавляет пронзающим мою душу шепотом.

У меня дыхание спирает от ее откровений. Пусть не слова о любви, но это уже хоть что-то. Потому что этот крик «Я разучилась любить!» не на пустом месте. Это результат того ужаса, что она пережила.

Невыносимо вот так: ходить по краю, понимать, что прошлое перемололо мою булавочку, как мясорубка мясо, и восстановиться после такого очень сложно. Я помню, как у нас в универе девчонка выбросилась с восьмого этажа после насилия. Компашку ублюдков посадили, но от этого не легче. Жизнь человеку не вернешь. А девочка мирная и тихая была, я даже думал приударить, а потом это…

— Вера, Вероника, я не маленький, не ребенок и отвечаю за свои поступки и слова. Нужно будет — брошу группу, продам бизнес, и мы уедем зарубеж. Начнем все с нуля.

— Звучит сказочно, но я считаюсь умершей, — горько приподнимает уголок губ Звезда, — а Веры Свиридовой не существует. Разве что пешком через границу пойдем.

— Да хоть вплавь, — приглаживаю ее растрепанные короткие волосы, выкрашенные в золотистый блонд. Запускаю пальцы в мягкий шелк, перебираю и улыбаюсь, когда маленькая измученная женщина доверчиво ластится к руке, точно Лисса, что прижалась к ее ногам.

Я рыжулю возле мусорки нашел: с вырванным куском шерсти на спине и окровавленными лапками. Думал, что не выживет, но она смогла — поднялась, распушилась, а потом мне еще потомство притащила. Лисса хотела жить. И моя булавка хочет. Я вижу сильный огонь в ее глазах.

— А кто такая «И»? — вдруг спрашивает Вера и сводит ниточки бровей на переносице. — Почему она тебе пишет? Я так понимаю, не первый раз.

— Пойдем в кровать? Я все тебе расскажу, — даю ей свою ладонь, и впервые вижу в ее серебристых глазах надежду.

— Я немного есть хочу, — виновато прикусывает губу. — Со вчерашнего дня ни крошки во рту.

— Мой холодильник — твой холодильник. Только я посижу. Можно? Я бы тоже тост с сыром съел.

Вера помогает мне разместиться на мягкой сидушке, мнется рядом, а потом наклоняется и целует в губы.

— Спасибо, что ты есть, — тихо говорит и быстро отстраняется. — Никогда не встречала таких людей, как ты. Не везло мне.

— Это мне повезло. Только хватит болтать, доставай балык и хлеб, — киваю в сторону угла, а Вера не отходит.

— А можно я тебя съем? — в ее голосе проклевывается нежность и легкая юморинка.

— Как на счет утром? — хитро усмехаюсь. — Я сейчас оголодавший, почти дохлый пес. Боюсь, что не прожуешь.

— Ладно, балык так балык, так и быть — тебя на завтрак оставлю, — Вера отступает, опустив привычно плечи, отчего кажется еще меньше, чем она есть. Теперь я знаю ее реальный возраст, знаю частично о ее жизни, но пока молчу, потому что это на самом деле больно.

Я ловлю легкую улыбку на желанных губах, вижу, что девушке стало немного легче, а мне морально хреново, но показывать не собираюсь. И курить хочется, а сигареты закончились еще в подъезде. Глупо шкуру порвал, теперь, как инвалид, даже обнять свою женщину толком не могу. Но нам бы выбраться из всей этой ереси. Я знаю на что способен Егоров. Он отца свел в могилу, он Чудакову… Да, дела не закрыты, доказательств нет, но я уверен, что это его рук дело. Злопамятная мразь. Но зачем ему хрупкая девушка? Зачем убивать всю ее семью? У меня от чтения дела в кабинете Дани по коже не просто ползли мурашки, я думал свихнусь на месте. Родители сгорели заживо, якобы от взрыва газа. Девушка числилась погибшей, но я теперь знаю, что там, вместо нее, сгорел кто-то третий. А Веронику, которой было едва ли двадцать, украли и…

От нервов сжимаю кулаки, не замечая, как под пальцами разламывается деревянная подставка для чая.

— Игорь? — Звезда выглядывает с опаской из-за двери холодильника.

— Проверяю, есть ли в руках сила, или совсем хиляк теперь, — высыпаю остатки подставки на стол, а девушка достает еду и выкладывает рядом.

— У тебя очень сильные руки, — говорит невзначай и ведет головой, будто смахивает непрошенные слезы.

— Вер, — зову, но она не оборачивается. Достает нож и нарезает быстро мясо, трет сыр, укладывает все это на хлеб и отправляет в духовку. Ловко очищает листья капусты и быстро шинкует на доске, а я слежу за ее движениями и любуюсь изгибом шеи, что приоткрылась из-за коротких волос.

— Что? — спрашивает она, немного замедлив нарезку.

— Я все не врублюсь, почему ты сегодня утром так напала? Зачем себе больно делала?

Она откидывает нож в сторону, тот отлетает к мультиварке и переворачивается. Вера сжимает пальцами столешницу и говорит еле слышно:

— Потому что, — качает головой и сильно горбится. — Потому что дура.

— Иди сюда, дурочка моя, — стараюсь не шевелиться, бок разболелся до пульсирующей боли. — Я хочу твои губы. Я хочу твой язык. Сюда иди, булавка. Не заставляй меня подниматься.

— Шантажируешь?

— Нет, угрожаю. Посмей не подойти, увидишь, что будет, булавка.

— Какой грозный волчара, — усмехается Вера и снова берет нож. Она со спины кажется маньячкой: так неистово рубить капусту даже я не умею.

— Ну, все-е-е, ты доигралась…