Глава 56. Вульф

— Представляешь, на улице снег пошел: лапатый, липкий и частый, — рассказываю, попивая чай и наблюдая за Верой. Она разрумянилась, держится молодцом, хотя время от времени сильно кашляет в кулак. Только бы не воспаление. Готов молиться, потому что селяне предупредили, что во время непогоды выезда из деревни нет, а антибиотики вряд ли я тут найду. Здесь осталось-то с десяток жилых домов, остальные люди разъехались по городам.

— Обычное дело в ноябре, — отвечает булавка. — Здесь всегда так, зима начинается раньше, чем в центре, — Вера потуже завязывает байковый халат, что подчеркивает цвет ее глаз голубизной, и поправляет несуществующую прядь волос.

— Глу-хо-мань, — отгрызаю кусок хлеба. Соседка, мама Бори, испекла. Как услышала, что внучка деда Гриши вернулась, так затарила мне полную корзину продуктов: молоко, сыр, каши, варенье. А позже еще ведро с овощами принесла и тушку курицы. Я пытался деньги дать — отказалась. Говорит, Никин дед когда-то спас ее сына — это просто благодарность.

— Еще скажи, что тебе не нравится, — говорит Вера серьезно, а глаза улыбаются. Сербает чай потихоньку и поглядывает на меня из-под густых ресниц. Любуюсь ее румянцем: расслабилась, шутит. Это так согревает мою душу, что я поддерживаю игру:

— Так, больная, вы что-то стали вредничать, может, вас наказать?

— Будешь кормить до тошноты вареньем или заставлять бегать босиком по снегу?

Мотаю головой, тянусь к Вере и продираю пальцами мягкие волосы. Девушка уже искупалась в большой миске, и я даже бессовестно подсмотрел, как она вытиралась и покрывалась «гусиной кожей», но приставать не стал — сильно ослабла, а я потерплю.

И, опустив ладонь на горячую щеку булавки, все равно озвучиваю свои мысли:

— Буду до крика вжимать в постель. Выбивать из тебя эту мерзкую хворь. Ведь я виноват, что ты несколько часов ехала по лютому холоду впереди.

— Глупости, — Вера накрывает мою руку своей и сладко жмурится. — Ты был не в состоянии вести, хорошо, что сидел смирно, и не пришлось к сидению привязывать твою дырявую тушку. Тебе, правда, здесь комфортно, Вульф? — смущенно проговаривает и так искушающе закусывает губу.

— Спорим, проживу в этой деревеньке больше года и ни разу не пожалуюсь? — с трудом отрываюсь от ее теплой щеки, мне нужны к ней прикосновения, как воздух, и протягиваю ладонь для рукопожатия.

— Зачем такие жертвы? Нам бы просто выжить, — она отчаянно уходит от темы, что будет дальше, и что случилось раньше. Пьет чай маленькими глотками, будто надеется, что я оставлю этот вопрос открытым. Нет, я не буду давить, но она мне все расскажет со временем. Вера вдруг мечтательно протягивает: — Что-то мяса хочется.

— Сходить купить? — прищуриваюсь.

Девушка встает, я готовлюсь ее поймать, если начнет падать, но она уверенно топает мимо, цепляя краем халала мой локоть, открывает боковой шкаф, отодвигает вещи на плечиках и из угла достает ружье.

— Поймать, — поворачивается ко мне.

— Пф… — откидываюсь на спинку стула. — Проще простого.

— Зайца хочу, — улыбается коварно булавка.

— Я ловлю — ты готовишь, — тычу в нее пальцем, чтобы не думала, что я спасую на предложении поохотиться. Ыч, проверяет меня на «слабо». Думает, что я избалованный пай-мальчик с нежной кожей рук? Кхм…

Смотрю на сбитые косточки рук и выраженные мозоли от топора на пальцах. Непривычно и больно, но я выдержу. Первый раз, что ли?

— Ты хоть стрелять умеешь, Вульф? — продолжает проверку булавка.

— Укусить? — нагло выгибаю бровь.

— М… смотри, чтобы я не укусила, — протягивает мне оружие.

Это точно моя Вера: зажатая и дикая девочка, что вместо слов лучше даст между ног и сбежит? Она будто поменялась за эти несколько часов после отключки. Стала собой в этом доме, стряхнула с себя блоки и запреты.

— И нам придется заглянуть к Аделе. У нее травы есть — они облегчат простуду. Сходишь со мной? — ее голос слегка похрипывает. Вера откашливается в кулачок и, будто невзначай проведя пальцем по моему позвоночнику, исчезает в комнате.

Но неожиданно выглядывает из-за угла и с улыбкой говорит:

— Тебе так идет этот свитер, — и снова исчезает. Чертовка. А мне теперь что? Глубоко дышать, чтобы успокоиться? Или поддаться соблазну? Нет, ей силы нужны.

И пока я прихожу в себя от наплыва жара, Вера кричит из комнаты:

— Откуда у тебя шрам на щеке?!

Хлопает дверца шкафа, шуршит одежда.

Ставлю ружье в уголок, сегодня точно охота не понадобится, это Вера еще о замаринованной курице в холодильнике не знает. Собираю посуду и, спрятав улыбку, мою тарелки и рассказываю немного громче, чтобы Вера разобрала из комнаты:

— Когда папа погиб, я сел на мотоцикл и ехал бесконечно долго вперед, пока не влетел в куст акации на одном из поворотов.

— Ты был пьян? — Вера вдруг подходит ко мне и обнимает со спины, отчего волна приятных мурашек скатывается с плеч и наливает пах силой. — Чем ты так пахнешь, волчонок?

— Малиновым вареньем, полбанки съел, пока ты храпела, — повернувшись, целую ее в висок, заодно проверяю не поднимается ли температура к вечеру. — Не пил я тогда, — продолжаю рассказывать. Ни с кем еще не делился таким сокровенным. Даже брат не знает, откуда у меня шрам. — Никогда не заливаю горе алкоголем, не в моем стиле. — Показываю на щеку: — Это я удачно встретился лицом с отрезвляющей колючкой, что оставила мне напоминание о том дне. Позже и бороду отпустил, чтобы реже вспоминать, но это не помогло…

— Мне жаль…

— Уже отболело, Вер. Да и я не склонен слюни пускать. Об одном жалею — так обижен был на отца за то, что уделял нам с Сашкой мало времени, что не пришел на похороны. Дурак, правда?

— Я у деда тоже не была, — отвечает расстроенно Вера и, поджав губы, прячется за спиной и утыкается лбом между лопатками. Слегка задевает порез, но я даже не дергаюсь — у меня сейчас зуд и тягучая боль совсем в другом месте. — Даже не знаю, где могилка, — глухо говорит девушка.

— Узнаем. И сходим.

— Это уже весной. В метель мы все равно ничего не найдем, а как снег выпадет — лучше далеко от дома не ходить. Здесь заблудиться легко, — посмеивается. — Бабки рассказывали, что Леший в наших лесах живет. Он-то и путает дороги путникам, а еще сплетничают, что на вершине холма в Диком лесу у Мороза Ивановича подземный замок есть. Дурачок Васька все молол, что стеклянный город видел. В общем, местечко то еще. Мрачное и с придурью.

— Ты знала, куда спрятаться, булавка, — отставляю вымытые тарелки на ребра нержавеющего умывальника и ополаскиваю чашки. Легкие поглаживания по животу и широкие движения ладоней по груди заставляют меня скрипеть зубами, но я прижимаюсь сильнее к умывальнику и креплюсь из последних сил. Если Вера скользнет чуть ниже, я сгребу её в охапку и плюну на простуду, чесснослово!

— Раньше здесь жизнь била ключом, — продолжает она рассказывать, а сама изучает мои мышцы, перебирает их кончиками пальцев. — А сейчас это место никому не нужно. Никто в здравом уме здесь искать не станет, уверена.

Вера снова выглядывает из-за плеча, внимательно разглядывает мое лицо, в серых глазах искрится что-то незнакомое, нежные пальчики тянутся и бегут по шраму, заставляя меня выпустить тихий стон.

— Я тебя давно хочу, булавочка, но, может, побережем силы? — перехватываю ее руку.

— Еще чего, — она поворачивает мою голову к себе, властно захватив подбородок. — Поцелуй меня сейчас же! Если заразиться не боишься, конечно, — снова смеется глазами, и грусть с печалью растворяются с серых радужках мелкой пылью. Волшебное село! Да я отсюда уезжать не буду, если моя девочка будет улыбаться чаще.

И я пользуюсь моментом. Спокойно обтираю руки полотенцем, спокойно поворачиваюсь к Вере всем корпусом, спокойно вглядываюсь в ее искрящиеся глаза и наслаждаюсь дрожащей в уголках улыбкой. Наклоняюсь немного, собираю щепотью ее подбородок, а затем шепчу в приоткрытые губы:

— Отвечаешь на один мой вопрос, получаешь поцелуй.

— А если откажусь? — сглатывает она взволнованно и хитро улыбается. Прижимается ко мне, чтобы почувствовать мое напряжение, и так искушающе трется.

Но я не настолько слаб. Хотя и на грани.

— Значит, будем лечиться дальше, — отодвигаю ее немного и вразвалочку иду к выходу. — Поехали к твоей Аделе, пока не стемнело. Надеюсь, байк там проедет.

— Вряд ли, — летит в спину веселый ответ. — Посмотрим, сколько ты ломаться будешь.

— Ни одна женщина не смогла меня силой затащить в постель, — бросаю через плечо и окидываю Веру быстрым взглядом.

Потертые джинсы, свитер тонкой вязки под цвет ее глаз — серый, и торчащие соски сквозь мягкую ткань, как пуговки.

Сглатываю и отворачиваюсь.

И теперь я сомневаюсь, что Вера не станет из меня вить веревки, если будет щеголять в таком наряде по дому.