Глава 70. Звезда

Игорь пытался взять вину на себя, но я выступила вперед, бросила пистолет под ноги и признала свою причастность ко всем преступлениям. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Чтобы кто-то отвечал за меня. Хватит. Надоело бегать.

Обвинение в покушении на Егорова и убийстве некого Бергуна, скорее всего, того самого лысого в квартире, и еще нескольких мужчин звучало как-то со стороны. Потому что больше всего меня душило отчаяние Игоря. Он бросался на полицейских, кричал, что они все ответят, отбивался от мужских рук, пока его не оглушили, а мне надели наручники и попросили сесть в служебную машину.

Я покорно послушалась. Справедливости все равно нет. Я просто хочу, чтобы Игоря не трогали. Когда машина тронулась, я прижималась к стеклу и искала его высокую фигуру в толпе. И не находила. Сердце рвалось из груди, а я не могла понять почему. Почему мне так больно с ним расставаться? Люблю? Или просто привыкла?

Хлопок металлической двери выдергивает меня из мрачных раздумий. Разбитая губа саднит, кожа на кистях воспалилась от тугих наручников, но я уже со всем смирилась.

— Вероника Звездная? — замечаю, что у следователя разноцветные глаза. Один серый, второй голубой. Он садится рядом, повернув стул ко мне спинкой. Крепкие ноги, сильные руки, мужественная челюсть и ровные белые зубы.

— Да, — отвечаю и роняю голову на грудь. Сил совсем нет. После ночи в камере мне хочется рухнуть на пол и не вставать. Желательно вечность.

— Хорошо, — вдруг понижает голос мужчина. — Ты признаешь, что покушалась на Егорова Марьяна?

— Признаю. И его охранников тоже я убила.

— Сама?

— Да. Я защищалась.

— А он говорит обратное. Что вы с Игорем Грозой напали на него с дочерью на вокзале.

— Игорь не виноват, я все сама. Он просто свидетель.

— Правда? — щурится следователь и потирает заросший густой щетиной подбородок. — Да только синяки на шее у Марьяна Батьковича ты не могла оставить, малая больно выросла.

— Игорь тут не при чем! — вспыхиваю и сжимаюсь. Договариваю спокойней: — Марьян меня лапал в туалете, он… — замолкаю, натыкаясь на скептический взгляд мужчины. Говорить о насилии бессмысленно, сейчас все равно ничего не докажешь. Много лет прошло.

Стискиваю губы и отворачиваюсь. Я не удивлена, что все подкуплены. Потому больше ничего не скажу.

— Уведите, — отмахивается следователь и утыкается в бумаги.

Несколько недель, а может, мелькнул месяц, смазываются слезами и тоской, и к дню суда я понимаю, что чудес не бывает. Приходят месячные: с привычной тошнотой, рвотой и обмороками. Ни беременности, ни счастья, ни выдуманной свободы нет. И надежд тоже. Я заблудилась в своих мечтах, и теперь спать — единственное, что мне хочется. Ни есть, ни пить. Ничего не хочу.

Когда меня приходят забрать, я лежу на кушетке, уткнувшись невидимым взглядом в черную стену, и пою:

— Но мы с тобою живем на воле, и греет солнце нам ладони… Глаза откроем, любви не скроем, о жизни мы ни с кем не спорим.

Коридор заканчивается быстро, меня выводят в зал суда. Я смотрю под ноги и не хочу поднимать голову. Не могу видеть знакомые лица, с надеждой смотреть в толпу и искать карамельные глаза. Я просто не могу больше верить в чудеса. Пусть все поскорее закончится.

— Встать, суд идет!

Шум, гам, голоса. Обвинительные возгласы, адвокат, от которого я отказалась, а он все равно продолжал работать. Все будто во сне. Мне жутко плохо, и к середине процесса в голове гудит, а из носа начинает капать кровь. Стираю ладонью юшку и поднимаю голову. Теплый взгляд Игоря пронзает насквозь, а его губы складывают слова: «Люблю тебя. Держись, булавка».

И я держусь. Держусь до того момента, пока в свидетели не вызывают Егорова.

Кажется, что мир начинает бешено крутится, крошится, и меня забрасывает камнями, погружает во тьму и хоронит заживо.

Марьян ехидно улыбается и не сводит с меня злобных глаз. Будто говорит, что доберется до меня, и я даже верю. Потому что в мире справедливости нет.

А потом вызывают еще одного свидетеля:

— Завьялова Марина Леоновна, — говорит адвокат, а я оборачиваюсь и едва удерживаюсь на стуле от резкого головокружения.

Старушка идет по рядам, помогая себе палочкой. Следователь встает со своего места и помогает ей дойти до места.

— Вы действительно слышали его голос? — через время спрашивает адвокат и показывает на Марьяна.

— Да, это был он. Девочка так кричала, бедная, — она закрывает ладонью рот, а зал застывает в гнетущей тишине. Я прячу лицо под ладонями и плачу, потому что это унизительно.

И остаток суда не могу успокоиться. Глаза заливает слезами, будто плотину моей души прорвало, а когда меня вызывают на скамью, я совсем не могу говорить.

— Вероника, расскажите почему вы покушались на Марьяна Егорова?

— Он держал меня в плену несколько месяцев с другими девушками, — проговариваю еле слышно.

Зал ахает и затихает, а я чувствую, что низ живота скручивает жуткой болью, и в носу снова собирается кровь. Втягиваю влагу и стараюсь не дышать.

— Вы утверждаете, что он, — адвокат поворачивается к затихшему Егорову, — насиловал вас и других девушек?

Мне так сложно об этом говорить, что, прежде чем открыть рот, я делаю несколько глубоких вдохов, хватая губами воздух. Ищу в зале самое родное лицо. Игорь кивает, поддерживая, и я выдыхаю:

— Да.

Далее идут наводящие вопросы, подробные ответы. От всего этого тошно, больно и неприятно, но я держусь до конца.

Когда судья отбивает молотком и объявляет меня невиновной, а Марьяна Егорова берут под стражу, я делаю первый свободный вдох.