Глава 71. Вульф

Трудно сказать, как я жил эти дни. Су-ще-ство-вал.

Даня меня успокаивал, обещал Веру вытащить, клялся, что держит козырь в рукаве, но я мало верил в успех.

Ночью, оставаясь наедине со своими черными мыслями, я бесконечно лупил кулаками стену, потому что мне надоело быть настолько слабым и беспомощным. Вера раскидала всех охранников на вокзале, чтобы меня спасти, а я не смог сучку Иру оттолкнуть. Отравился ее поцелуем, до сих пор внутри пустота и горечь.

Кажется, на голове не осталось волос, я просто их повыдергивал, пока нервничал и терзал себя черными мыслями, продумывал, как буду мстить, если с булавкой что-то случиться.

Я не пущу это не самотек, я убью эту тварь. Марьян не будет дышать и секунды, если мою Веру еще раз хоть кто-то обидит.

Как-то ночью пришел ко мне брат, сел рядом, протянул бутылку виски и предложил попробовать расслабиться. Я отмахнулся.

— Я хочу чувствовать боль, даже если от этого мир сужается до точки. Я должен знать, что еще живой, помнить, что ей там, одной, еще хуже, чем мне.

— Прости, Игорь, — сказал тогда Саша и отставил бутылку в угол.

— За что?

— Да за все. Всегда считал тебя балованным вредным мальчиком, а сейчас вижу, что ты давно сильный и серьезный мужчина, способный ради любимой на все. Ты лучше меня намного, извини, что я тогда, в академии, влез в ваши отношения.

— Ты вправил мне мозги, я благодарен тебе. Вера бы не подпустила, сбежала бы, теперь понимаю причины. Она прошла через ад, а я… просто был идиотом. Ты открыл мне глаза, Сань, так что — впору мне извиняться.

— Мы ее вытащим, — брат потянулся и обнял меня так, как никогда не обнимал, сильно и надежно, а затем резко поднялся, будто боялся, что я замечу его стеклянные глаза и назову плаксой. — Пойду, Настя что-то тревожно спит последнее время. Держись, Игорь.

— Спокойной ночи, — я проводил широкую спину брата взглядом и уронил голову на колени.

И еще долго сидел в тишине, выгрызая от нервов ладонь, точно как Вера. До крови, до жгучей боли. Так вот откуда у нее такая привычка? Она просто не хотела никого пугать своей жестокой судьбой, прятала проблемы за безмолвным криком в кулак.

Меня допрашивали раз десять. Я устал повторять, что они ошибаются, что Вера не убийца, что она защищалась, что этот урод издевался над ней. Все как-то отмалчивались, записывали показания и отправляли домой.

Я готов был взять на себя, что угодно, но ко мне не было никаких претензий. Ересь какая-то!

За несколько недель меня к Вере ни разу не пустили. И, когда сил терпеть тоску не осталось, я снова пришел к участку и, устроил скандал. Данька поймал меня за шиворот и, матерясь на чем свет стоит, выволок на улицу. С витрин на нас уставились разноцветные огни. Новогодняя хрень намозолила глаза, и праздники дружно прошли мимо. Мы хотели с Верой отмечать в Васильковке, планировали поставить елку, украсить игрушками ее детства, зажарить курицу в духовке и потом… Я отмахнулся от крупного снега и прилип спиной к кирпичной стене участка.

— Сказал тебе, я ее вытащу! — Даня психовал и злился. Хлопнул большой ладонью возле моей головы, но я даже не дернулся. Пусть хоть убьет, не могу больше без нее. Ни дня, ни часа, ни минуты. — Ты делаешь только хуже, Игорь! Внимание привлекаешь, потерпи немного, ураган Гроза! Завтра суд, ты совсем с катушек слетел? Зачем ты шум поднимаешь? Я и так тебя с трудом отмазал, идиот!

— Блять, это моя женщина! Как я могу потерпеть? Сердце тебе дать на хранение, что ли?

— Можешь дать, но сейчас вали домой! — в разноцветных глазах не было жалости, только гнев. — Ложись спать, а завтра, как штык, чтобы был в суде! И никаких фокусов, малыш Грозовский! Усек?! Я за тебя головой отвечаю, дурья башка!

Я замер и впился замерзшими пальцами в Данькины широкие плечи.

— А если все развалится? А если ее не выпустят? А если…

— Вот тогда будешь нюни пускать, а сейчас — яйца в кулак и терпи, как терпит твоя женщина, сидя в камере. Какого хрена, Вульф?! Ты же не слюнтяй, взрослей уже! Ей там намного хуже, чем тебе!40393c

— Понял, — я вскинул руки к небу и шумно выдохнул, распуская вокруг себя облако пара. — Пошел спать.

— И побриться не забудь, а то зарос, на бомжа похож.

— Пошел ты, Даня.

Друг спрятался за дверями участка, а потом снова выглянул:

— Я тебя тоже люблю, Гроза, но, ядрен-батон, почему с вашей семьей столько проблем?

— Если бы я знал, — ответил я пустой улице.

Генри выделил нам охрану. Саша с Настей, малыши, сестра с семьей и мама были круглосуточно под наблюдением. Меня сопровождал Егор — личный охранник Севера. Подвозил, куда нужно, присматривал, чтобы я никуда не влез, хотя я и упирался, отказывался, но Генри был непоколебим в решении. Просто приставил ко мне громилу с пистолетом и сказал слушаться. И я слушался, да мне просто было пофиг. Уверен, что Марьян сейчас не ударит, не рискнет шуметь, когда вся его подноготная может вскрыться из-за маленькой беззащитной девчонки.

Я каждый раз улыбаюсь, когда вспоминаю его разбитую рожу. Это моя Вера разукрасила его в туалете. Какая же она сильная и смелая, не то, что я… Слабак.

Когда Егорова выводит конвой из суда, я, наконец, могу дышать. Прогоняю мысли и воспоминания, беру себя в руки ради моей маленькой булавочки.

Встаю, иду сквозь толпу, тянусь, чувствую, как покалывают кончики пальцев от предвкушения к ней прикоснуться. К моей любимой и единственной.

Вера поднимается с места, изможденная, бледная, худая и, пошатывась, ступает мне навстречу в сопровождении двух полицейских. На блузе приколот мой подарок — крошечная булавка с сердечком, и от этого так тепло внутри, что я готов броситься девушке под ноги и стать ковриком. Пусть что хочет делает, я только ей принадлежу.

Замечаю, что Вера дрожит и придерживает живот ладонями. Ее все еще мутит, цвет лица не просто бледный, а зеленоватый.

Подхватываю мою ласковую и сильную под руку, даю знать стражам порядка, что справлюсь сам, и веду ее отсюда подальше. Домой. Чтобы сделать своей женой, матерью наших детей и голосом группы. Только так, не иначе.

В коридоре суматошно, шумно, душно.

Мы молча и медленно идем с Верой к выходу и попадаем в широкий холл. Егор держится рядом, не отходит ни на шаг, но толпа, качнувшись, оттесняет нас к стене, а охранника оставляет немного позади. Я не дышу, булавка не дышит. Только взгляд разорвать не можем, будто прикипели друг к другу. Как же я ее немыслимо люблю, не могу без нее. Вот хоть режьте, не отпущу больше никогда.

Слева несколько мордоворотов в формах ведут покорного и притихшего Марьяна. Они направляются в боковой коридор, откуда часа три назад вывели мою Веронику. Руки чешутся удавить ублюдка на месте, но я понимаю, что уже все кончено — он пожизненно будет сидеть, тварь такая. Его там научат покорности, пусть не сомневается. Улыбается, сука, растягивает губы и сверкает идеально-белыми зубами. Меня слегка дергает от этого, а Вера, застыв, не спускает с него распахнутых серых глаз. И я читаю в глубине радужек такие же эмоции, как и у меня.

Из толпы людей навстречу вылетает Ирина. В глазах ярость и злость, но мы отвлечены и не сразу ее замечаем.

Она вытягивает из сумочки пистолет и, направляя в нас, нажимает курок. Нет времени осознать, подумать, что происходит. Я резко поворачиваюсь спиной и закрываю Веру собой. Егор молнией бросается вперед и сбивает суку с ног.

Но горячая пика уже вошла в спину: меня выгибает, кровь вылетает из раны пучком и растекается тонкими ленточками на бледном любимом лице. Вера кричит, срывая голос.

Ноги подкашиваются, припадаю на колено, но не разрываю рукопожатие с булавкой и улыбаюсь подоспевшему Дане.

— А говорил, что слюнтяй, — подмигиваю другу и съезжаю на пол, теряя силы. Боль рвет кожу, и горячая река течет по спине и смачивает рубашку и пиджак.

— Псих ты, а не слюнтяй, — бросает Даня и кричит в сторону: — Скорую! Быстрее!

Подо мной растекается лужа крови, а рядом причитает заплаканная Вера. Что она говорит, я не слышу из-за шума в ушах. По губам читаю: «Люблю» и понимаю, что этот миг — мой пик. Будто я всю жизнь карабкался на гору и, наконец, достиг вершины.

На фоне слышится возня, вопли людей, еще выстрелы, а потом возглас Марьяна, что впивается в память, будто игла:

— Я с того света доберусь до вас, суки…