Глава 2

– Так чем же я так вас обидел, Белла, что вы сбежали, не попрощавшись?

Войдя в дом и практически втащив за собой Эмму, Коннор Осборн повел себя, как истинный хозяин: потребовал обед и приказал всем убираться вон. Слуги порадовали его, испарившись буквально за минуту, и Коннор провел Эмму в столовую с самым почтительным видом, словно она была столичной леди, а не приживалкой в его доме.

Приготовленный обед был выше всяких похвал: суп с лососем и сливками, седло барашка с овощами и дынный пирог на десерт. Эмма сидела напротив хозяина Дартмуна и думала о том, что с него станется дать ей пощечину и овладеть прямо на этом столе, на белоснежной прохладной скатерти – если верить тому, что о нем говорили здешние кумушки, он частенько поступал именно так.

– Меня зовут Эмма, – выдохнула Эмма, и Коннор понимающе кивнул.

– Я помню, – сказал он, погрузив ложку в остывающий суп. – Мне показалась знакомой ваша фамилия. Так чем же я так обидел вас, Эмма, что вы сбежали?

– Я не знала, кто вы, – промолвила Эмма. – Потом узнала.

Коннор усмехнулся.

– И что же вы узнали?

– Что вы Коннор Осборн, – прошептала Эмма. Кажется, она уже не сможет говорить громко, никогда не сможет, голос комкался, и в горле саднило. – Бабник, игрок, насильник и убийца.

Она ждала чего угодно. Но по губам Коннора снова скользнула усмешка, и он сказал:

– О, значит, моя слава бежит впереди меня. И вы не дали бы мне… – он сделал паузу, снова опустил ложку в суп, – столько счастья этой ночью, если бы сразу знали, кто перед вами.

Эмма кивнула. Что тут можно было сказать?

– Я отдалась герою, – все-таки сказала она, и голос окреп. Вспомнилась оскаленная пасть драконихи и человек, который отважно встал перед ней, заслоняя Эмму от смерти. – Своему спасителю, а не бабнику и негодяю.

Коннор засмеялся.

– О да, это вековая священная традиция! Девушка должна отдать невинность тому, кто избавил ее от смертельной опасности, – он все-таки попробовал супа, устало прикрыл глаза. – Ладно, кто я такой, мы уже поняли. Спасибо длинным языкам сплетников.

– Хотите сказать, что все это неправда? – не удержалась Эмма. – Что вы не увезли невесту вашего друга накануне свадьбы и потом не застрелили его на дуэли?

Коннор впервые посмотрел ей в лицо, и Эмме захотелось поднять руки и закрыться от этого взгляда.

– Почему же? Это правда. Я любил эту девушку и сражался за нее. Так чем я согрешил против вас, Эмма?

Ничем. Эмма подумала, что сейчас выглядит полной дурой. Причем пугливой.

Какая-нибудь ее клиентка, бойкая и опытная, не стала бы сбегать, едва развиднелось. Утром она еще раз занялась бы любовью с Коннором, да так, что из безропотной приживалки стала бы официальной любовницей – а потом жила бы в Дартмуне, не обращая внимания на сплетни и разговоры, покупала бы лучшие платья и проводила ночи в объятиях умелого и опытного любовника.

Но Эмма для этого была слишком глупа и порядочна.

– Ничем, – ответила она.

– Возможно, я причинил вам боль? Вам было со мной плохо? Я как-то обидел вас?

– Нет.

– Хорошо, – кивнул Коннор и, поднявшись из-за стола, прошел к окну, выходившему в сад. Некоторое время он стоял, не произнося ни слова, смотрел на свежую зелень яблонь, а потом вдруг признался: – Знаете, Эмма, меня очень глубоко задело то, что вы исчезли вот так. И я всю дорогу думал, что если найду вас, то обязательно накажу. А сейчас мне вас жаль.

Эмме сделалось смешно, хотя внутри у нее все звенело.

– Жаль меня? Почему?

– Потому что вы никто, – ответил Коннор, по-прежнему не глядя в ее сторону. – Вы… поправьте меня, если я ошибусь, дочь подруги сестры моего отца. Сирота, приживалка, ни денег, ни связей, ничего, кроме надежды на чужую милость.

Эмма тоже поднялась из-за стола – встала с выпрямленной спиной, чувствуя жестокую правоту Коннора, и понимая, что если окончательно согласится с ней, то проиграет. Действительно превратится в безвольное и бесправное существо, которое ползает в ногах хозяина и шарахается от палки.

– Да, – кивнула она. – Да, вы во всем правы. Я приживалка в этом доме, но я не ваша вещь и никогда ею не буду. Поэтому я и уходила, но вы меня удержали.

Коннор обернулся к Эмме, окинул цепким испытующим взглядом и осведомился:

– Вам есть, куда пойти? Завтра Йолле.

Показалось ли Эмме, или же в его голосе прозвучала искренняя забота и тревога?

– Неважно, – ответила Эмма. – Это не должно вас беспокоить. Я сирота и приживалка, но мне не нужна милость насильника и убийцы.

Движение Коннора в ее сторону было молниеносным: только что он стоял у окна и вот уже приблизился к Эмме, и от запаха его одеколона у нее что-то снова зазвенело в груди. Она зажмурилась, ожидая пощечину, но ничего не происходило.

Потом Коннор мягко погладил ее по щеке и промолвил:

– Оставайтесь, Эмма. Если мое общество так вам противно, то что ж, уедете после Йолле. Но я не хочу бросать вас под копыта коней фейери.

Эмма вздохнула. Неужели в нем все же больше человеческого, чем считают все?

– Обещаю, что не прикоснусь к вам, если вы сами этого не захотите, – сказал Коннор, отступил в сторону и вдруг рассмеялся: – Неужели вы верите во все эти рассказы о том, что я не пропускаю ни единой юбки?

Щеки вспыхнули румянцем так, что даже глазам сделалось горячо. Что, если Эмма действительно поверила дурацким сплетням? Но ведь Коннор не отрицал того, что увез ту девушку из-под венца.

Ей казалось, что Коннор играет с ней, словно сытый кот с мышью. Выпустит – и тут же прихлопнет лапой.

– Да, я так и делаю, – сквозь веселье в голосе Коннора пробилась горечь, глубокая и очень искренняя. – Мне нравятся женщины, это правда. Но сказочная Белла, которая сбежала от меня утром, понравилась мне больше всех. Можете не принимать моего признания, но это так.

– Вы, помнится, собирались меня наказать, – Эмма сама не знала, как это сорвалось с ее языка. Коннор усмехнулся.

– Да. Выломать в венике прут, в котором побольше сучков, и как следует пройтись по вашим нежным местам, – с бесцеремонной циничностью заметил он. – Чтобы потом поступить с ними еще нежнее.

– Наглец, – только и смогла сказать Эмма. В ней все дрожало от гнева, и она понимала, что никуда не уйдет до Йолле – и гнев от этого только рос. Никто не примет ее под свой кров, никому не нужна приживалка, каким бы модным флористом она ни была.

– Вы не единственная, кто так говорит, – парировал Коннор и произнес уже серьезнее: – Наглец, да. Но я не беру женщин против их воли и не причиняю им боли. Оставайтесь, Эмма. После Йолле я отвезу вас, куда скажете.

***

Коннор не был в этом доме четырнадцать лет: после того, как в его пятнадцатилетие отец разошелся и выгнал сына прочь, Коннор уехал в столицу, к родственникам по матери, а потом поступил в академию и зажил один. Он был талантливым магом, и заработки позволяли ему жить на широкую ногу, не обращаясь за помощью к родителю, хотя отец, как полагал Коннор, всегда этого ждал: он любил притчу о блудном сыне, а еще больше – когда перед ним становились на колени и просили милостыню.

В определенном смысле Коннор понимал Эмму. Он знал, откуда растет эта гордость, и понимал ее стремление не склонять головы перед тем, кого презираешь. Но отец выкинул Коннора из дома, как нашкодившего щенка, не позволив даже вещи собрать.

Что плохого Коннор сделал этой прекрасной гордячке? Вытащил ее из пасти драконихи?

В этой части дома всегда было холодно. Расставшись с Эммой, Коннор ушел в отцовскую библиотеку и первым же делом подошел к огромному глобусу в самом центре: откинь верхушку и увидишь роскошное собрание вин, которое не уступает столичным. Коннор вывернул пробку из первой попавшейся бутылки – вино было залито в нее в год рождения старика Клилада Осборна – сделал глоток из горла и отсалютовал отцовскому портрету на стене.

Выкуси, папаша, старый праведник и лицемер. Все это теперь принадлежит блудному сыну.

Портрет предсказуемо промолчал.

Коннор сделал еще несколько глотков и решил, что утащит этот замечательный глобус в свою спальню, а в библиотеку больше не зайдет. Слишком уж тут холодно, несмотря на теплый день за окном, слишком веет отовсюду осуждением и гневом, словно призрак старого Клилада бродит среди книжных шкафов и потрясает невидимым кулаком.

Он сам не заметил, как бутылка опустела. Но хмель не пришел – вместо него пришла тоскливая злоба.

Все хотели видеть в Конноре мерзавца, и он постарался оправдать это желание. Никому на самом деле не было интересно, что творится у него в душе. В нем видели убийцу, и он им стал – Берта Валентайн разрушила его жизнь, и теперь Коннор сидел на обломках, напивался и понимал, что Эмма считает его негодяем. Не потому, что он причинил ей боль – потому что она так привыкла.

Значит, пришло время снова оправдывать чужие ожидания. Его считают гадиной – значит, он ей будет. Коннор усмехнулся и, запустив бутылку в отцовский портрет, вышел из библиотеки.

– Где миледи Эмма? – осведомился он у приключившегося рядом слуги. Парень уставился на него, чуть ли не раскрыв рот, а затем произнес:

– У себя, милорд, на втором этаже, стал-быть.

Коннор прикинул: на втором этаже были спальни, гостевые и хозяйские. Он еще не знал точно, чего именно хочет, но понимал, что добьется своего в любом случае, чего бы ему ни захотелось.

Он не запомнил, как поднялся на второй этаж, толкнул одну дверь, другую – Эмма сидела, склонившись над рабочим столом, в ее руках крутился темно-зеленый стебель с розоватыми шипами, и Коннор вспомнил, что она занимается цветами и букетами. Прелестное женское рукоделие – солнечный свет запутался в золотистых волосах и вдруг сделал их огненно-рыжими.

– Берта… – едва слышно произнес Коннор. Эмма – нет, уже рыжая тварь из допросной – вскинула голову и посмотрела на него с тем самым ужасом, который он так хотел увидеть в ее лице. Не презрение, с которым Эмма смотрела на него на пороге его собственного дома, а ужас.

– Коннор? – прошептала она так, словно хотела достучаться до него. До той части его сути, которая вчера вытолкнула Коннора перед обезумевшей драконихой.

– Мне очень жаль, Берта… – слова вырывались из глотки с болью, словно Коннор был ранен. – Мне правда очень, очень жаль.

Вино ударило ему в голову сильнее, чем он ожидал. Глухая ярость, которая толчками выбивалась из глубины его души, помрачала разум. Берта поднялась со стула – и Коннор видел, что сейчас она понимает все, что с ним происходит, все, в чем была виновата. Он подошел к ней вплотную, вынул из заледеневшей руки цветочный стебель и тотчас же наколол ладонь на один из шипов.

Коннор поднес руку к лицу, слизнул каплю крови. В доме его отца никогда не было комнат с такими серыми стенами и инструментами для допроса на столе. Берта Валентайн никогда не оказалась бы в Дартмуне – но вот она, стоит прямо перед Коннором, и он видит собственное отражение в ее зрачках: темное, безумное.

Он ударил ее наотмашь – хлестнул стеблем, алая полоса, расчертившая грудь, стала наливаться алыми каплями, и Берта вскрикнула и отшатнулась от него. Коннор сгреб ее, прижался губами к каплям, слизывая и сцеловывая их, чувствуя биение чужого сердца и захлебываясь тем страхом, который сейчас захлестывал Берту и заставлял твердеть ее соски под легким шелком платья.

– Кон… Коннор! – вскрикнула она чужим голосом, оттолкнула его и попыталась было броситься к дверям. Коннор схватил Берту за руку, рванул на себя – еще ни одна ведьма не уходила от него, ни одна ведьма не осмелилась бы назвать его по имени…

Его ударило в голову, в затылок – ударило так, что Коннор рухнул на старенький ковер, и допросная, которая вдруг превратилась в скромную девичью спальню, вдруг затанцевала перед ним, и шум тысяч крыльев невидимых птиц наполнил уши. В голове пульсировала боль; Коннора подбрасывало, рвало и дергало, и сквозь наползающее марево безумия он чувствовал прохладное прикосновение чужих ладоней к лицу.

– Коннор! – услышал он сквозь шум. – Коннор!

Потом пришла тьма.

***

-…остаточная магия. И очень сильная…

Волны, которые трепали и бросали Коннора во тьме, постепенно улеглись. Боль, ломавшая его тело, медленно и неохотно отступала – сквозь тьму стали пробиваться голоса, и в одном Коннор опознал доктора Маквея: тот практиковал в поселке Дартмун и приходил в поместье, когда Коннор заболевал.

Сколько же ему сейчас лет? В прежние времена доктор Маквей казался Коннору стариком, а вот надо же, еще работает.

– Вот, взгляните, миледи. Видите эти волны в лупе? Его очень сильно тряхнуло…

«Меня тряхнуло», – подумал Коннор. Мысли были вялыми, неповоротливыми, они выплывали из мрака и утекали прочь. Да, без магии тут не обошлось; плохо то, что Коннор ее не почувствовал и не отразил удара.

Сильный волшебник в Дартмуне? Сильнее столичного следователя?

Это было плохо. Очень плохо.

– Он напал на меня, – прошелестел голос Эммы, и Коннор ощутил едва уловимое прикосновение стыда. В памяти проплыл вкус ее крови на губах, и Коннора стало знобить.

– Всему виной чары, миледи, – произнес доктор Маквей. Надо же, заступился за него! – Хотя подобные вещи вполне в его характере, м-да, если верить рассказам о столичной жизни, но тут дело в окутавшей его магии. Вот, видите? Он не владел собой.

Еще хуже. В Дартмуне маг, который настолько силен, что Коннор его не чувствует – меньше всего ему хотелось стать марионеткой в чужих руках, а он почти видел, как к нему потянулись эти руки. Коннору померещилась язвительная ухмылка на тонких губах. «Я читаю твои мысли, – почудился далекий призрачный голос. – Я буду вертеть тобой, как захочу, а твое реноме отъявленного мерзавца мне только поможет».

Коннор открыл глаза. Первым, что он увидел, была огромная лупа в серебристой оправе – артефакт, который используют для обнаружения магического воздействия. По стеклу плыли разноцветные волны и полосы, и в их сочетании и сплетении Коннор увидел, что дела его идут скверно.

Потом в поле зрения появился доктор Маквей – если раньше он казался Коннору старым, то теперь выглядел древним, почти мумией. Рядом с ним стояла Эмма – бледная, строгая, в закрытом платье с высоким воротом.

– Что случилось? – Коннор боялся, что не сможет говорить, но все-таки смог, хоть горло и отозвалось болью.

– На вас напали, мой дорогой! – ответил доктор Маквей, сверкнув золотом вставной челюсти. – Причем, если верить этому предмету, еще вчера вечером!

– Вчера вечером я убил дракониху, – сообщил Коннор. Давящая слабость и тошнота отступали, и это не могло не радовать. Доктор рассмеялся.

– О да! Эбенезер вопит об этом на весь север, вы лишили его дохода, который почти прилетел в руки, – сказал он. Коннор перевел взгляд на Эмму и вдруг предположил:

– Что, если эта дракониха спустилась в город не просто так?

Доктор пожал плечами. Эмма нахмурилась, и Коннор поспешил добавить:

– Простите меня, Эмма, я уже не владел собой, когда ударил вас.

Он надеялся, что его слова прозвучали искренне и не были просто формальным извинением. Девушка кивнула, и на ее щеках снова проступил румянец. Коннор подумал, что она не просто хорошенькая – красивая. Похожая на фею из книги сказок: в детстве у Коннора была такая, и он любовался рисунком феи в легком синем одеянии и месяцем, вплетенным в волосы. Потом отец отобрал книгу: незачем парню читать бабьи сказки.

Но фея вернулась.

– Чем вы ударили дракониху? – доктор снова перевел свою лупу на Коннора и нахмурился.

– Белым огнем, – ответил Коннор, и в нем вдруг заворочалось какое-то тоскливое, знобящее чувство. – Что-то не так?

– Вы ведь высший советник следственной магии? – уточнил доктор каким-то странным тоном, и Коннор вдруг вспомнил, как однажды о нем написали на первой полосе «Столичного времени»: высший советник следственной магии, один из лучших магов своего поколения во всем мире.

Почему сейчас это звучит, как издевка?

Коннор кивнул. Откуда-то снова накатила слабость, сделала его маленьким и уязвимым. Взгляд Эммы стал растерянным и сочувствующим, и это сочувствие ударило Коннора сильнее, чем он сам хлестнул по ее груди.

– Судя по артефакту, сейчас в вас почти нет магии, – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил доктор Маквей. – Так, какие-то золотистые остатки в белом, видите?

На мгновение Коннору показалось, что доктор говорит о ком-то другом. Эмма ахнула, прижала пальцы к губам. Рука была, как чужая: Коннор взял у доктора лупу и навел на свое запястье.

Какое-то время он смотрел на цветные переливы в лупе и отстраненно думал, что доктор ему еще польстил. Никаких остатков, пустота. Должно быть, последние частицы магии Коннор потратил минувшей ночью на заклинания контрацепции и обезболивания.

Он почти выронил лупу на кровать. На какой-то миг ему сделалось очень смешно, потом за смехом пришла боль, пронзившая голову. Коннор сжал зубы, чтобы не застонать в голос.

Надо было держаться. Надо было сохранить лицо – хотя какое там, больше всего Коннору сейчас хотелось уткнуться в подушку и заорать, выплеснуть ту боль, которая пульсировала в нем ледяными ключами. Магия была тем, что всю жизнь поддерживало его и давало ему хоть какие-то основы – а теперь ее не стало, и Коннор просто не знал, что делать.

Эмма смотрела на него с ужасом и болью. Этот взгляд был хуже пощечины: чем дольше он длился, тем больше Коннор ощущал собственную мерзкую никчемность.

– Надо же… – произнес он, и доктор Маквей ожил: проворно подхватил свой саквояж, вытащил из него какие-то порошки и принялся смешивать лекарство. – Надо же… – почти шепотом повторил Коннор.

Ему вдруг невероятно остро захотелось завтра вечером выйти из дома и пойти куда-нибудь по дороге в сторону холмов. Пусть Дикая Охота фейери, которая помчится по этим местам во всем своем безумном великолепии, снесет ему голову и растопчет труп копытами. А зачем ему еще жить? Что ему делать с этой глупой жизнью?

В губы ткнулось что-то холодное: Коннор не сразу понял, что это был стакан с лекарством.

– Залпом, залпом! – приказал доктор Маквей и, когда Коннор покорно выпил жидкость, воняющую болотом, сказал: – Я остался бы здесь на пару дней. Понаблюдал бы вас.

– Я даю вам приют, доктор, – глухо произнес Коннор ту старинную фразу, которая могла защитить человека перед наступающим Йолле. – И знаете… вы правы с этой драконихой. Ее направили. Кто-то хотел, чтобы я лишился магии.

Слеза прочертила щеку. Коннор откинулся на подушку и закрыл глаза.

***

Эмма любила работать над цветами и лепестками, создание тычинок было для нее своеобразным отдыхом, когда мысли плывут спокойно и легко, но вот стебли ей никогда не нравились и всегда вгоняли ее в тоску. Особенно Эмму раздражали шипы – их надо было делать из горячего клея с краской, а потом еще тонировать.

Когда Коннор заснул после лекарства, а доктор Маквей отправился в гостевую комнату, Эмма поднялась к себе и решила заняться работой. Заколки и зажимы для волос, цветочные грозди на платье – это всегда пользовалось спросом, и Эмма знала, что лучший способ отвлечься – начать трудиться, не глядя по сторонам.

Стебель, которым Коннор хлестнул ее, валялся на полу: смятый, изуродованный, бесполезный. Эмма подняла его, бросила в мусорную корзину и машинально дотронулась до царапины на груди. От мыслей о том, как Коннор, уже теряя разум, целовал ее, ноги делались ватными, а голова начинала гудеть.

Эмме даже думать не хотелось о том, как себя чувствует Коннор, утратив магию. Теперь, зная, что он не владел собой, когда ее ударил, Эмма невольно начинала жалеть его. Что может быть страшнее безумия? А Коннор тогда был безумен, и она успела проститься с жизнью в его руках.

Роза. Пышная роза с растрепанными лепестками – вот что сейчас может помочь. Эмма достала барназийский шелк и взялась за ножницы. Такие розы нравились ей тем, что для них не надо было каких-то особенных выкроек: просто нарезать ткань на квадраты, которые потом превратятся в лепестки и сделать подклейку из более плотного материала.

Что, если дракониху в самом деле натравили на Эмму, зная, что Осборн окажется рядом и не сможет не защитить ее? Коннор, конечно, бабник и дрянь, но он всегда был хорошим магом, опытным следователем и не стал бы стоять и смотреть, как дракониха пожирает человека. Что, если злоумышленник использовал какое-то заклинание или артефакт, чтобы опустошить его в момент убийства чудовища?

Сделав заготовки, Эмма принялась смешивать краски. Зеленый и пшеничный – для центра цветка, алый для основной части и красно-коричневый для тонировки краев. Выбрав круглую мягкую кисть, Эмма сперва увлажнила лепестки, а затем принялась за раскрашивание.

Нет, Коннор Осборн не мерзавец. Он просто привык носить маску негодяя. Кто знает, как принято в столице? Может быть, порядочным людям там никуда нет хода. Но сегодня, когда Коннор просил прощения, Эмма видела, что он искренне сожалеет о том, что случилось. Он одинок и несчастен, особенно теперь. Магия была для него всем – Эмма поняла это, взглянув в его лицо, разбитое и опустошенное болью.

Как они будут жить дальше? Что делать? Йолле пройдет, Эмма соберет вещи и съедет отсюда, а Коннор останется в большом доме, полном воспоминаний и тоски. Будет пить, как пил его отец: в те далекие дни старик понял, что вино убивает его, и пригласил сестру с подругой пожить в Дартмуне. Эмма помнила старого Осборна, помнила, как после их приезда больная развалина, которая не мыслила дня без выпивки, постепенно начала превращаться в человека.

Что будет с Коннором, когда она уедет?

Кисть дрогнула, некрасиво размазывая краску, и Эмма решила, что этот лепесток пойдет на основу. Что ж, вот пока и все. Лепестки высохнут, и завтра она начнет работу с инструментами, придавая им изгибы. За окнами сгустились розоватые сумерки, и Эмма вдруг подумала, что лето кончается, а осенью всегда тоскливо – а когда ты один, тоска невыносима.

Она вымыла руки и вдруг сказала себе, что надо бы заглянуть к Коннору. Конечно, вокруг господина хлопочут слуги, Коннор не один, но… Если вылет драконихи действительно был кем-то спланирован, то Коннор потерял магию, спасая жизнь Эммы. Ей стоит быть милой и вежливой.

Она, в конце концов, не видела от него никакого зла. Удар стеблем не в счет, Коннор тогда не владел собой.

Выйдя из комнаты, Эмма обнаружила, что дом по-прежнему кипит жизнью. Слуги натирали уже и без того сверкающий паркет, из столовой веяло сытным запахом курицы с начинкой, и издалека даже доносилась музыка: Кварна завела мелодический артефакт, который, бывало, доставал старый Осборн. Эмма прошла к комнате Коннора, тихонько постучала и услышала негромкий голос доктора Маквея:

– Да, входите!

Доктор уже успел переодеться в простенький домашний костюм, который предусмотрительно захватил с собой на выезд, и сейчас сидел в кресле, попивая кофе. Коннор уже не лежал в постели – слуги задвинули балдахин кровати, хозяин Дартмуна расположился на диване, и Эмма поняла, что он добавил в свой кофе знатную порцию коньяка.

– Миледи Эмма, – гость и хозяин коротко поклонились, и Эмма вдруг почувствовала себя маленькой и ненужной. Кто она, в конце концов? Приживалка, которую не звали, но она с чего-то решила заявиться. Коннор сделал еще один глоток из чашки и сказал:

– Я очень рад, что вы пришли, Эмма. Мы с доктором как раз говорили о вас.

– Обо мне? – удивилась Эмма, опустившись на небольшой пуф. Доктор кивнул и, вынув свою лупу, навел ее на Эмму.

– Да, мелкие следы остаточной магии, – довольно произнес он и протянул лупу Коннору: – Взгляните-ка! Заклинание, которое вас опустошило, прошло через миледи Эмму. И это явно не ваша магия, Коннор, а чья-то другая.

Эмме показалось, что по ее голове побежали невидимые пальцы, зарываясь в волосы. Коннор принял лупу, бросил сквозь нее взгляд в сторону Эммы и кивнул, соглашаясь.

– Да, там был еще один человек, – угрюмо сказал он. – Я чувствовал его, но, честно говоря, никого не видел, кроме драконихи и Эммы, – он вздохнул, запрокинул голову к потолку и горько рассмеялся: – Но за что? Что я ему сделал?

Эмму кольнуло сочувствием – Коннор выглядел так, словно всеми силами старался казаться спокойным, но потеря полностью разрушила его. Доктор Маквей кашлянул в кулак и чуть ли не смущенно поинтересовался:

– Возможно, это месть за Берту Валентайн?

Берта… Так Коннор называл Эмму, когда ворвался в ее комнату. Кто она была, та убитая девушка? Коннор усмехнулся:

– Зачем столько сложностей? Меня уже отправили в отставку, да и вообще могли все это провернуть в столице, там это можно сделать намного проще. Но кому я мог помешать на родине? Я тут пятнадцать лет не был.

Доктор нахмурился и какое-то время сидел молча, а потом произнес:

– Возможно, в наших тихих краях что-то замышляется. И вы с вашей силой могли разрушить эти замыслы. Я подумал об этом сразу же, как посмотрел на вас в лупу.

Коннор вздохнул и пожал плечами.

– В тихих краях никогда не бывает так тихо, как кажется, – Эмма видела, что он страшно устал, но почему-то знала, что Коннор не хочет оставаться один. Она чувствовала это, видела в повороте его головы, отяжелевших руках, усмешке, что нервно оттягивала правый край рта.

– Подумайте об этом, – предложил доктор Маквей. – Я уверен, это пойдет вам на пользу.

***

Йолле великий праздник. В прошлом году Эмма даже отпраздновала его в компании Тавиэля. Эльфу-изгнаннику не нужен был приют: он приехал в Дартмун и, разодетый по-королевски, как и полагается эльфам, стоял в толпе зевак и смотрел, как Дикая Охота, еще не дикая, а гордая и величавая, двигалась по улице. Тонконогие кони, белые, словно свет полной луны над осенней пустошью, смотрели на людей, и в карих бархатных глазах то и дело вспыхивали искры, жемчуга на одеждах фейери наполняло лунным и звездным светом, и тяжелый шелк знамен, которые несли юные всадники, был неподвижен, словно саван.

– Удивительное зрелище! – приговаривала Кварна, старательно отутюживая праздничное платье. Эмма купила его с первого заработка на своих цветах пять лет назад и радовалась, что оно до сих пор ей впору. – Мы со старой Иви и Джейкобом тоже пойдем посмотреть. Ох, помню, когда я была еще девицей, твоих лет, моя милая, я там увидела одного фейери. Ах, это было само очарование! – Кварна отставила утюг и мечтательно завела глаза к потолку. – Волосы золотые, длинные, мне так и хотелось провести по ним рукой. А он посмотрел на меня и улыбнулся. Сколько лет прошло, а я все помню его улыбку!

– Боюсь, он прикидывал, как бы срубить тебе голову серебряной косой, – вздохнула Эмма. К праздничному платью лучше всего подошло бы золото, но в ее ларчике была лишь тоненькая серебряная цепочка с маленькой подвеской. Конечно, если бы Эмма согласилась на предложение Тавиэля, драгоценностей у нее бы прибавилось – но ей неприятно было даже думать об этом.

Ничего. Она переедет отсюда после Йолле и постепенно накопит на золотые украшения. Все в ее руках.

– Я знаю, моя милая! – рассмеялась Кварна и в последний раз осторожно провела утюгом по подолу. – Фейери выходят из-под холмов только ради того, чтобы пустить в дело косу и напоить ее людской кровью. Ну еще для того, чтобы задрать юбку заблудившейся девчонке, это они любят. Вот! Сегодня ты будешь первой красавицей!

Эмма приняла платье, поблагодарила добрую старушку, и Кварна, ловко сложив гладильную доску и подхватив утюг, ушла из комнаты. Осторожно проведя ладонью по тонкой вышивке, Эмма подумала: как странно – фейери испокон веков выходили из-под своих холмов на Йолле, и люди превратили день страшной охоты на себя в яркий праздник.

Она выглянула в окно. Коннор сидел на скамье в саду, компанию ему составлял доктор Маквей и несколько бутылок вина. Врач и пациент уже успели нарядиться в честь праздника. Слуги развешивали бумажные фонарики и ленты на ограде.

«Не стоит ли спуститься к ним?» – подумала Эмма. Ей почему-то сделалось очень тоскливо. Йолле пройдет, она уедет из дома, где прошло ее детство и юность, и все тогда будет по-другому.

Новая жизнь – почему-то сейчас Эмма ее испугалась.

Переодевшись, она посмотрела на себя в зеркало и с определенным смущением заметила, что чем-то похожа на фейери – такая же высокая, стройная, и жемчужинка в подвеске сверкает почти так же, как у них. Когда Эмма вышла в сад, то доктор с улыбкой заметил:

– Миледи, вы словно вышли к нам из-под холмов!

Эмма улыбнулась и села на соседнюю скамью. Коннор посмотрел в ее сторону, и в его глазах засветились те огоньки, которые Эмма видела позавчера в гостинице – потом он словно вспомнил о чем-то, и огоньки погасли. Осталась только тоскливая тьма.

Доктор снова вынул свою лупу и навел ее сперва на Коннора, а затем на Эмму, и произнес:

– Я думаю об этом с самого утра. Скажите-ка мне вот что, как врачу, без стыда и смущения. У вас уже была интимная связь?

Лицо побагровело от стыда. Эмма прекрасно знала, что врача стыдиться не стоит, но ей сделалось настолько не по себе, что она опустила глаза и сцепила руки в замок так, что пальцы заболели. Коннор держался с завидной невозмутимостью, хотя что ж? То, что для девушки позор, для мужчины похвала.

– Почему это вдруг вас заинтересовало, доктор Маквей? – спросил Коннор. Доктор показал ему свою лупу и сообщил:

– Сей прекрасный предмет говорит мне, что в вас, мой друг, еще есть остатки магии. И они приходят в движение, когда рядом с вами появляется миледи Эмма. Она, как бы это выразиться, усиливает их.

Эмме казалось, что у нее горит не только лицо, но и плечи. Кажется, она понимала, к чему клонит доктор. Чем ближе Эмма, тем сильнее может стать Коннор, вернуть себе магию?

Она растерянно посмотрела на хозяина Дартмуна. Коннор выглядел так, словно никак не мог подобрать нужных слов. Надежда, которая озарила его лицо, была настолько болезненной и глубокой, что Эмма отвела глаза.

На это нельзя было смотреть. Слишком больно. Чужая надежда всегда ранит, особенно если этот человек надеется на тебя.

– Вот сейчас она пришла, и в вашем поле появились новые нити, – сказал доктор и протянул Коннору лупу. – Взгляните сами, вон они плывут. А до этого их почти нельзя было различить.

Эмме очень захотелось подойти и взглянуть, но она осталась на месте, стискивая пальцы все сильнее. Потом останутся следы – ну и пусть. Коннор послушно посмотрел в лупу и задумчиво промолвил:

– А ведь и верно. Эмма, дайте руку, пожалуйста.

Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, Эмма поднялась со скамьи и приблизилась к Коннору. Он взял ее за руку, заглянул в лупу и, помолчав какое-то время, сказал:

– Да, они определенно движутся быстрее.

– Вот! – воскликнул доктор. – Скорее всего, заклинание зацепило и миледи Эмму. Я пока не сформулировал механизм вашего совместного воздействия, но он есть.

Коннор посмотрел на Эмму так, что ей захотелось закрыться, словно его взгляд растворил платье, и она предстала перед ним открытой и беспомощной.

– То есть, если мы, например, займемся любовью, – медленно проговорил Коннор, и Эмма вдруг увидела, кто перед ней: не раненый человек, страдающий от своей раны, а светский бесстыдник, для которого цель оправдывает средства, – то магия, возможно, окрепнет? И постепенно вернется?

«Господи Боже, – подумала Эмма, чувствуя, как немеют ноги. – Он видит во мне лекарство. И возьмет его любой ценой».

Доктор Маквей пожал плечами.

– Очень может быть, – ответил он. – Вспомните хоть святого Ческо, которого любовь девы Анны спасла от чумы. Старинный способ.

– Вы собрались возвращать свою магию, положив меня в постель? – за растерянностью и страхом пришел гнев, Эмма почти вырвала руку из пальцев Коннора и сделала несколько шагов назад. Сердце заколотилось где-то у горла, Эмма почти задыхалась от возмущения.

– Доктор Маквей, это может помочь? – Коннор тоже поднялся, сейчас он смотрел на Эмму с такой алчностью, словно готов был овладеть ею прямо здесь, в саду.

– Я почти уверен в этом, – произнес доктор. – Потому-то я и спросил о том, была ли между вами близость.

Коннор помолчал, задумчиво глядя на Эмму, а затем произнес:

– Хорошо. Эмма, пойдемте проверим.

– И не подумаю! – воскликнула Эмма, отступив еще на несколько шагов. – Вы… вы циничные бесстыдники, оба! Я не вещь!

– Вы лекарство, миледи, – подал голос доктор. Кажется, он сейчас прикидывал, какую статью в научные журналы напишет об этом случае и сколько получит денег за нее. Эмма впервые в жизни почувствовала себя мышкой на столе ученого. Мышкой, которую просто используют, не думая о том, каково ей. – Эмма, я же знаю, что у вас доброе сердце! Неужели вы откажетесь помочь несчастному человеку?

Эмма зажала рот ладонями, чтобы не заорать. Она жалела Коннора, но меньше всего собиралась ложиться с ним в постель, чтобы возвращать его магию. Да, он спас ее от драконихи и позволил остаться в поместье, но…

Эмме казалось, что ее вот-вот разорвет: самые разные чувства тянули ее во все стороны, дергали и язвили.

– Это невозможно. Нет, – только и смогла прошептать она. Во взгляде Коннора захрустел зимний лед.

– Проверим, – глухо сказал Коннор. – Если невозможно, то даю слово чести, что оставлю вас в покое.

Он запустил обе руки в волосы, запрокинул голову к небу.

– Господи Боже… – прошелестел отчаянный шепот. – Магия моя жизнь, Эмма. Соглашайтесь, или я возьму вас силой, – Коннор рассмеялся, словно надежда на возвращение магии лишила его рассудка. – Ну что вы ломаетесь? Зачем набиваете себе цену?

Эмма всхлипнула. Со стороны это выглядело именно так: приживалка, девица, которая давно лишилась невинности, которая позавчера всесторонне отблагодарила своего спасителя, сейчас вдруг принялась кокетничать и строить из себя нетронутую добродетель.

Ей следовало пойти с Коннором в спальню и снять платье. Вот и все.

Видимо, хозяин Дартмуна по-своему понял растерянность Эммы, потому что поспешил добавить:

– Вопрос в деньгах? Заплачу, сколько скажете. Хотите этот дом? Забирайте, к бесовой матери. Но верните мне магию, Эмма, прошу вас!

– Что? – задохнулась от возмущения Эмма. – За кого вы меня принимаете? Я не одна из ваших шлюх!

Доктор Маквей хотел было добавить что-то примиряющее, но Коннор лишь махнул рукой и шагнул к Эмме. В следующий миг он уже нес ее к дому, перебросив через плечо – Эмма беспомощно колотила его по спине, но Коннор игнорировал мелочи.

– Будьте милосердны, Эмма! – воззвал к ней доктор Маквей. – Вы лекарство, дитя мое, так попробуйте исцелить несчастного!

Он махнул им вслед сухонькой рукой и вынул очередную бутылку.