Глава 3

– Эмма…

Платье, скомканное и небрежно отброшенное в сторону, валялось в углу, как груда мусора. Эмму швырнули на кровать примерно так же, как ее платье. Вчера, когда Коннор ворвался в эту комнату, у него было похожее выражение лица – только сейчас он прекрасно понимал, что делает.

Эмма не успела ответить – Коннор закрыл ей рот поцелуем, напористым и властным. Она в очередной безнадежный раз попыталась оттолкнуть его от себя, ударила кулаком по плечу и поняла, что с таким успехом можно было бы колотить в стену. Горячая рука нырнула между ее ног и принялась ритмично двигаться, то ныряя внутрь, то принимаясь ласково оглаживать внутреннюю сторону бедра, чужой язык уверенно орудовал во рту, и Эмма вдруг поняла, что невольно подается навстречу Коннору, что сама не желая того, насаживается на его пальцы, и влажный жар разрастается в ней все шире и шире.

Коннор отстранился от нее – довольно усмехнулся и принялся расстегивать рубашку.

– Никогда не думал, что потеряю магию, – глухо признался он. – И что возвращать ее будет такая девушка…

Он поверил доктору Маквею. Он готов был на все, чтобы вернуть утраченное. Это пугало и злило. Усилием воли Эмма отогнала расслабленное оцепенение. Посмотрела на Коннора холодно и сухо.

– У меня нет выбора, – промолвила она. – Вы мне его не оставили, господин Осборн.

Рубашка улетела на пол. Эмма вдруг заметила, что по груди Коннора въется широкий шрам, словно его когда-то ударили ножом. Склонившись к ней, Коннор ласково погладил ее по щеке, легонько пробежался пальцами по ключицам и вдруг ущипнул за сосок – Эмма ойкнула от неожиданности и невольно запрокинула голову, напрягая спину и подставляя грудь чужим пальцам.

Ноющая тяжесть, наполнявшая ее лоно, стала еще горячее.

– Будет тебе ломаться, – негромко сказал Коннор, правая рука снова легла между ног Эммы, шлепнула, не то дразня, не то желая причинить боль. – Ты и сама меня хочешь.

Эмма дернулась в сторону – Коннор удержал, не давая ей отстраниться, и Эмма с ужасом подумала, что ей это… нравится?

– Хам, – выдохнула она, пытаясь опомниться. – Хам и насильник.

– Я хочу исцелиться, – рассмеялся Коннор, и Эмма снова испугалась, что он перестает себя контролировать, что насланное безумие снова обретает над ним власть. – Кто же виноват, что тут такое сладкое лекарство…

Он снова поцеловал ее, не исступленно и бешено, а ласково и трепетно, словно Эмма была первой, кого он целовал вообще. Эмма невольно откликнулась на его поцелуй и вдруг подумала, что надо быть честной: да, она хотела этого мужчину.

Всем девушкам говорят: у мужчин есть определенные потребности, которые надо утолять, но порядочная леди – не шлюха, чтобы искать какого-то удовольствия в долге. То, что тело и душа Эммы сейчас откликались на каждое движение Коннора, было стыдным и неправильным – но он словно разбудил ее, и Эмма с удивленной радостью понимала, что ей сейчас хорошо.

Это было похоже на что-то давнее, забытое – то, что наконец-то пробудилось в Эмме, делая ее счастливой.

Ей было одновременно очень стыдно и очень сладко.

– Перестань так трястись, – усмехнулся Коннор. – Я обещал не делать тебе больно.

Эмме захотелось рассмеяться. Царапина поперек груди запульсировала жаром.

– Да, вчера ты сдержал обещание, – напомнила она, стараясь придать голосу как можно больше язвительности. Коннор рассмеялся и признался уже серьезнее:

– Вчера это был не я. Я дрянь, но держу свое слово.

От него пахло вином и яблоками – когда Коннор толкнулся в нее, Эмма лишь раздвинула ноги шире. Жар, который бился в ней, делался нестерпимым.

Все, чего ей хотелось – принять его как можно глубже. До тумана в глазах, до боли.

Она откинулась на подушки, подаваясь ему навстречу. Все было так же, как ночью в гостинице – и все было совсем по-другому.

Неправильно и правильно.

Невыносимо.

Ощущение, что наполняло Эмму с каждым движением Коннора, было пугающим и гибельным – и она отдавалась ему, захлебываясь от того густого страстного зова, который колотился в ее висках.

– Что, если… – выдохнула Эмма, впиваясь в плечи Коннора и понимая, что еще немного, еще самую малость, и ее просто сметет штормом, – это не поможет..?

– Тогда, – откликнулся Коннор, вколачиваясь в нее с быстрой механической яростью, – попробуем еще раз…

Он отстранился от Эммы в ту минуту, когда судорога мучительного удовольствия рванула ее тело – и Эмма почувствовала, как по животу хлестнуло что-то густое и горячее. Она со вздохом обмякла на постели, пытаясь выровнять дыхание; Коннор опустился рядом и уткнулся мокрым лбом в ее плечо. Какое-то время они просто лежали рядом, обессиленные и опустошенные; потом Коннор поднялся и взял с пола лупу доктора Маквея – Эмма даже не ожидала, что он захватил ее из сада.

– Что там? – спросила она, когда Коннор навел лупу на свое запястье. Несколько минут он вглядывался в разноцветное мельтешение в стекле, а потом произнес каким-то странным, не своим голосом:

– Ты знаешь… а доктор был прав. Нити сделались плотнее.

Эмма заглянула в стекло и увидела в мешанине цветов золотые проблески. Лицо Коннора озарило, будто в нем самом в эту минуту вспыхнул свет. Он улыбнулся, снова сунул руку в волосы и рассмеялся.

– Что? – спросила Эмма.

– Никогда не думал, что потеряю магию, – признался Коннор. – И что буду возвращать ее таким приятным способом, – он помолчал и добавил уже серьезнее: – Я понимаю, что это тебя задевает. Очень глубоко задевает.

Эмма усмехнулась. Сейчас, когда пелена удовольствия рассеялась, она тоже стала серьезнее.

– Неужели? Даже не верится.

– Почему же? – Коннор вытянулся рядом с ней, заложил руки за голову. – Ты милая и романтичная барышня. А такие относятся к плотским утехам как к неизбежному злу.

Улыбка Эммы искривилась.

Что тут можно ответить?

– Впрочем, я вижу, что тебе все нравится, – заметил Коннор с бесцеремонностью светского развратника. – Что там, кстати, случилось с твоим женихом?

Эмма соскользнула с кровати и принялась одеваться. Пальцы дрожали. Платье снова придется гладить. Может, и не ходить на Йолле? Она уже видела фейери, незачем на них таращиться. Лучше остаться дома, доделать розу: вот подсушенные лепестки лежат.

– Я вам помогаю, господин Осборн, – сказала Эмма. – Так уж получилось. Будем считать, что я просто добра к несчастному. Но не лезьте в мою душу. С вас хватит моей плоти.

Коннор понимающе кивнул. Свесился с кровати, подтянул к себе брюки и, нашарив в карманах несколько купюр, небрежно бросил их на стол. Эмма обернулась, вопросительно подняла бровь.

Еще одно оскорбление?

– Там тридцать крон, – с подчеркнутой официальностью заметил Коннор. – Если вы ограничиваете наше общение своим телом, то я предпочитаю расплачиваться за него. Милостыни мне не надо.

Эмма взяла купюры. Пересчитала, разгладила – потом скомкала и швырнула Коннору в лицо.

– Мой жених… – прошептала она, понимая, что вот-вот расплачется, – соблазнил меня, получил то, что хотел, и уехал. Ославил меня на весь Дартмун. Это все, что вы хотели узнать обо мне?

Что ломаться? Заполучила в постель богатого и умелого любовника – так радуйся. Эмма понимала правоту того, что сказала бы ей любая женщина в Дартмуне и окрестностях – но для этого она не была достаточно циничной и распутной.

Коннор понимающе кивнул.

– Ты любила его? – спросил он так, как мог бы спросить настоящий друг, которого у Эммы никогда не было.

– Любила, – ответила Эмма. – И думала, что это навсегда. А потом он просто уехал. Вот и все.

Кто бы в восемнадцать думал иначе?

Коннор поднялся с кровати, подошел – Эмма подумала, что если он прикоснется к ней, то она разревется. От мыслей, от чувств, от боли, что наполняла ее. Коннор какое-то время просто стоял рядом, а потом обнял. Прижал к себе, провел ладонью по волосам.

Кажется, у Эммы остановилось сердце.

Кажется, в комнате не осталось воздуха.

Так они стояли несколько бесконечно долгих минут, а потом Коннор негромко произнес:

– Сегодня все-таки Йолле. Пойдем погуляем.

***

Они вышли на улицу поселка вечером, когда все окутало золотистыми сумерками. На Коннора смотрели с таким же любопытством, с которым, должно быть, таращились на фейери. Провинциальные кокетки, в которых даже самый придирчивый и внимательный глаз не нашел бы ничего привлекательного, отчаянно строили ему глазки, дородные мамаши таких же откормленных дочек, старательно отталкивали девиц за спины, и Коннор услышал:

– Даже не смотри на него, Айма! От греха подальше.

Коннор вынул из кармана лорнет, который берег как раз для таких случаев, и навел его на мамашу и девицу – обе покраснели, не зная, куда себя девать.

– Не переживайте так, достопочтенная! – заметил Коннор так, чтобы его услышали все. – Грех со мной вашей дочери не угрожает. Я для этого слишком хорошо ее рассмотрел.

Его проводили шипением и отчетливым восклицанием:

– Наглец какой, вы только поглядите!

На Коннора и так глядели, не сводя глаз. Огромное поместье, полтора миллиона на личном счету – да пусть хоть овец сношает, он все равно был невероятно завидным женихом!

Эмма в сопровождении доктора Маквея шла поодаль; Коннор невольно заметил, что она держится с холодным отстраненным достоинством, не как девица, которая ищет жениха, а как вдова, которой уже ничего не нужно. Коннор вспомнил о той нелепой и совсем ему не свойственной мысли взять Эмму в жены и вдруг подумал уже серьезнее: почему бы нет?

О ней уже сплетничают. Наверняка говорят, что приживалка успела отдаться хозяину Дартмуна, чтобы ее не выпнули на улицу. Почему бы нет, она ведь уже успела расстаться с девичьей честью… Коннор вспомнил, как изменилось лицо Эммы, когда она говорила о своем соблазнителе – словно чья-то рука смяла его.

«Ей до сих пор больно, – подумал он. – И я невольно усиливаю эту боль».

Поселок был украшен оранжевыми гроздьями осенних цветов. Всюду горели огни, всюду пели и пили; работники местной пекарни сбились с ног, разнося подносы со свежей выпечкой – считалось, что она может задобрить фейери и отвести беду. Посреди маленькой площади играл оркестр, и кружились пары; Коннор подумал, не пригласить ли Эмму на танец, но решил, что это будет лишним.

Незачем подбрасывать топливо в костер сплетен собственными руками.

«Венцом все покрывается, – вспомнил он слова Клилада Осборна. – Ей будет хорошо со мной. Да и мне неплохо».

Они встали за тонкой серебряной лентой, натянутой так, чтобы отделить толпу зрителей от всадников из-под холмов, и к Эмме сразу же подошел какой-то разодетый хлыщ с белыми волосами. Коннор всмотрелся: надо же, эльф! Настоящий. Изгнанник, судя по обрезанным кончикам ушей.

Что он натворил, интересно, что свои дали ему пинка?

– Как все-таки мила эта провинциальность, – услышал Коннор и с неудовольствием, которое неожиданно и резко кольнуло его, заметил, что эльф мягко приобнял Эмму. Она повела плечами, пытаясь отстраниться, эльф убрал руку и понимающе улыбнулся.

– Ты уже успела отведать свежего хлеба? Он не отгонит моих родственников, но все же.

– Ох, Тавиэль, – вздохнула Эмма, и в ее волосах, подобранных в простую, но изящную прическу, вдруг вспыхнула звезда. Эльф довольно улыбнулся, опустил руку; Эмма дотронулась до золотого украшения и нахмурилась.

– Не стоило, – сказала она и вдруг бросила взгляд в сторону Коннора, словно пыталась понять, как он к этому относится. Коннор старательно сделал вид, будто рассматривает украшение на столбе.

– Стоило, – с уверенной развязностью ответил эльф. – Все девушки в ночь Йолле должны быть прекрасными… и страстными.

Коннор смерил эльфа очень пристальным взглядом, словно пытался прикинуть, как далеко он полетит, если сейчас придать ему направление хорошим таким ударом в челюсть.

«Дьявольщина, – подумал Коннор, – да я ревную!» Он никогда не ревновал, оставляя это чувство мужьям, у которых начинали пробиваться свежие ветвистые рога, и сейчас ему сделалось не по себе.

Он ненавидел, когда кто-то начинал тянуть лапы к тому, что ему принадлежало. Коннор тотчас же напомнил себе, что Эмма не его вещь, но от этого не стало легче. Эльф поймал его взгляд, приосанился и ледяным мелодичным голосом произнес:

– Коннор Осборн, владыка Дартмуна, если не ошибаюсь?

Коннор кивнул, улыбнулся той улыбкой, которая в прежние времена заставляла тех, кому он так улыбался, бежать, побросав пожитки, и никогда не возвращаться.

– Эльф, – процедил он. – Изгнанник, если я правильно оценил срезанные уши. За что вас так? Убили деву из знатного рода, и поэтому вас не казнили, а обесчестили?

Эмма обернулась к Коннору, и в ее широко распахнутых глазах заплескался ужас. На лице эльфа окаменело выражение вежливой ненависти – той, с которой бросаются на врага, не помня себя.

– Она была бракованной, – в голосе эльфа теперь не осталось льда, в нем дрожало пламя бесконечной ненависти. – Шестипалой. И нет, я ее не убивал. Если бы убил, то сейчас не стоял бы рядом с вами.

Он отвернулся и принялся рассматривать то же украшение на столбе, которое так заинтересовало Коннора.

В воздухе вдруг повис тонкий звук, почти на грани слышимости. От него веяло соком старых ягод, холодом ноябрьских рек, которые одевает льдом, долгими непроглядными ночами. Коннор вдруг обнаружил, что стоит рядом с Эммой, и она сжимает его руку так, что пальцы, кажется, трещат.

Доктор Маквей вынул из кармана сюртука склянку с зеленоватой жидкостью и быстрым движением прижал ее к нитке губ.

– Фейери, – произнес он, опустив руку. – Ваши родственники движутся к нам, Тавиэль.

***

Когда под ногами дрогнула земля, то Эмма услышала, как Тавиэль, который по-прежнему держался рядом, негромко сказал:

– Я пришел нарочно, чтобы он не думал, будто ты одна, и за тебя некому заступиться.

Фейери выехали на площадь как-то сразу, вдруг: вроде бы только что никого не было – и вот уже черные кони с пышными синими султанами, тяжелые знамена из плотного шелка с вышитыми золотом письменами, гордые лица всадников, которые смотрят на людей с тем выражением, с каким кухарка рассматривает витрину мясной лавки. Вместе со всеми Эмма подняла руку, помахала едущим владыкам земли, и так же негромко ответила:

– Пожалел волк кобылу, отбил у медведя.

Тавиэль рассмеялся. Коннор стоял рядом с доктором Маквеем и выглядел так, словно кого-то высматривал среди торжественной кавалькады. На лице Тавиэля за нарочитым спокойствием мелькнула тоска. Когда-то он вот так же ехал на Дикую Охоту среди своих собратьев и готовился мчаться по полям, в безумной гонке преследуя бездомную добычу – а сейчас мог только смотреть на них.

Один из фейери поймал взгляд Эммы и улыбнулся – той улыбкой, которую Кварна всю жизнь хранила в воспоминаниях. Эмма почувствовала себя обнаженной, по телу побежали мурашки, и голову окутывало сладостью.

Так фейери заманивают под холмы заблудившихся путниц. Потом их находят мертвыми, нанизанными на ветви деревьев в глубине леса, и самое страшное то, что на лицах дев, познавших любовь фейери, всегда остывают улыбки.

Чья-то рука сжала запястье Эммы, и она опомнилась. Всадник, который смотрел на нее, уже ехал впереди, почти у памятника. Эмма растерянно улыбнулась и увидела Тавиэля – он смотрел холодно и злобно.

– Тебя выманивали, – ответил он. – Ты познала бы самую сильную страсть… и наутро тебя нашли бы мертвой в лесу.

Эмма понимающе кивнула. Ей сделалось досадно: она ни к кому не может подойти в поисках защиты. Все видят в ней просто распутницу, которая пытается строить из себя добродетель: в Йолле фейери всегда выделяют из толпы именно таких.

«Но я-то другая», – с грустью подумала Эмма. Дикая Охота уходила: сейчас, за городом, их знамена взметнутся к небу грозовыми тучами, и всадники помчатся, не видя дороги, и их серебряные серпы будут сверкать молниями в поисках добычи.

Горе тому, у кого нет крова в Йолле!

– У вас есть приют, Эмма, – она и сама не поняла, как эльф отступил и растворился в толпе, а рядом вдруг оказался Коннор. Она благодарно сжала его руку, и доктор Маквей, который стоял рядом, предложил с лукавой улыбкой:

– Тогда не переместиться ли нам под крышу? Один из бывших пациентов угостил меня пирогом и наливкой, – и в подтверждение своих слов он продемонстрировал плетеную корзину, из-под крышки которой выглядывало бутылочное горлышко.

– Отличная мысль, доктор, – сказал Коннор. Зеваки торопливо расходились с площади, стремясь уйти туда, где будут в безопасности: в дома и в палисады возле домов. Площадь пустела на глазах.

Их троица быстрым шагом пошла по улице в сторону поместья. Одна улица, вторая, потом по дорожке мимо сада – вот и ворота, украшенные фонариками, и слуги, которые накрыли ужин на траве в саду, чтобы смотреть на Дикую Охоту из безопасного места. Мимо пробежала стайка детей с бумажными лошадками в руках, торопливо прошли их родители с вином и свежей выпечкой. Вдалеке хлопнули ставни, и Эмма услышала:

– Дадите ли приют бедному человеку?

Она обернулась: музыкант из оркестра стоял возле пекарни, прижимая шляпу к груди. В другой руке он держал футляр со скрипкой. Хозяин придирчиво осмотрел незваного гостя, а потом махнул рукой:

– Ладно, заходи. Даю тебе приют в ночь Йолле. Но в выпечку носа не совать, понял? И к дочке полезешь, руки переломаю!

– Благодарю, добрый господин! – музыкант проворно взбежал по ступеням, и дверь захлопнулась за ним.

– А Дикую Охоту видно из поместья? – спросил Коннор. – Я уже не помню, вроде бы в прежние времена они мимо нас не ездили.

– Видно, – кивнул доктор. Вот и ворота – слуга открыл створку, пропуская господ, и Эмма наконец-то вздохнула с облегчением. – Теперь Дикая Охота, как бы вам это сказать, везде.

Коннор качнул головой. Везде, так везде.

Они сели на скамейки в саду – слуги тотчас же начали накрывать на стол, и, увидев ужин, Эмма поняла, насколько проголодалась. На правах хозяина Коннор нарезал хлеб Йолле, раздал гостям и слугам, и в бокалы полилось вино.

Когда Эмма поднесла бокал к губам, над поместьем раскатился гром. Доктор Маквей на мгновение сделался не уверенным, а маленьким и слабым, и негромко произнес:

– Началось…

В саду воцарилась густая вязкая тишь. На небе клубились облака – Эмма видела в них очертания коней, разъяренных лиц, занесенных серебряных кос. Все это клубилось, жарко дышало, двигалось и летело вперед.

Горе тому, кто без дома в ночь Йолле!

Гром прогрохотал снова, над землей разлилось серебристое свечение, и Эмма вдруг увидела, как его подсветило алым. Коннор пробежался пальцами по виску и негромко сказал:

– Первый убитый.

Эмме сделалось жутко. Перед глазами всплыла отрубленная голова, не мужская и не женская, таращившая белые глаза, в которых плескался ужас. Знает ли она того, кто сейчас рухнул мертвым в пыль, кого топчут копыта черных лошадей фейери? Кто это?

– Они давно никого не убивали, – подал голос доктор Маквей. – Вы заметили, Коннор, как сегодня фейери всматривались в толпу? Выманивали добычу, девушек.

Коннор сделал глоток из бокала. На тарелках остывало мясо с грибами и черносливом, но после красного зарева никому кусок в горло не лез. В глубине сада, озаренной фонариками, негромко переговаривались слуги и звенели стаканы с вином. Они отнеслись к жертве фейери спокойно. Бог дал, Бог взял, ничего уж не поделаешь.

– Тавиэль говорил об этом, – сказала Эмма и все-таки отпила вина. В голове сразу же зашумело. Доктор Маквей кивнул, Коннор посмотрел с неудовольствием. «Я не твоя вещь», – едва не сказала Эмма.

Собственное положение казалось ей нелепым и двусмысленным. Эмма повторяла снова и снова, что завтра соберет вещи и уедет из Дартмуна, но прекрасно понимала, что теперь Коннор не позволит.

От нее зависит возвращение его магии. Коннор будет держать Эмму обеими руками.

И она не знала, что именно мешает ей расслабиться, выдохнуть и просто принять все, что происходит. Может быть, то, что Эмма не до конца очерствела душой, рассталась с иллюзиями и перестала верить в то, что счастье доступно и для нее тоже.

– Мне кажется, нападение драконихи и все, что случилось потом, связаны с Йолле, – произнес доктор. – Боюсь, что это не просто побродяга сложил голову под серпом фейери.

Левая бровь Коннора вопросительно изогнулась.

– Преднамеренное убийство? – предположил он. – Причем руками тех, кого никогда и никто не привлечет к ответу? И меня нейтрализовали, чтобы я не взялся за расследование?

Доктор пожал плечами.

– Может быть! Осталось узнать, кто именно погиб.

Над головами раскатился грохот и рев. Облачные всадники возвращались – складки их плащей багровели, отяжелев от пролитой крови, молнии извивались в паутине волос, оскаленные морды лошадей клацали зубами. В тучах чернела прореха, и Эмма с неожиданно накатившим ужасом подумала: а что, если это не человек погиб?

Что, если кто-то убил фейери?

Призрачный конь летел без седока. Ветер трепал его гриву, а в глазах зеленели болотные звезды.

***

Эмма проснулась ранним утром. Коннор спал рядом с ней и, глядя в его лицо, спокойное и умиротворенное, она поняла, что именно было не так.

Коннор Осборн имел репутацию порочного бесстыдника. После того, как жених бросил ее, Эмма пыталась сделать все, чтобы не пасть окончательно, и Коннор стал неким символом греха, который пугал ее, упиваясь собственной тьмой. Держаться от него подальше – вот все, о чем думала Эмма, и в итоге сама влетела в раскрытую клетку.

И что теперь? Оставаться в Дартмуне после Йолле? Тогда все решат, что Коннор успел сделать ее своей любовницей. Сбежать? Коннор будет преследовать ее, в этом Эмма не сомневалась. Делать вид, что все в порядке, что она разделила с ним ложе и не видит в этом ничего дурного? Для этого Эмма была недостаточно развращена.

«Слушай свое сердце», – когда-то говорила мать, но Эмма считала, что однажды этот совет уже разрушил ее жизнь, когда она отдалась тому, кого считала своим женихом и чьим искренним клятвам верила.

«Надо поступать разумно, – подумала Эмма. Коннор шевельнулся во сне, провел рукой по ее бедру, словно проверял, здесь ли Эмма – не сбежала ли, не надо ли отправляться в погоню. – Для начала спросить, что Коннор собирается делать»

Она вспомнила, как они провели остаток вечера, когда пришли из сада в спальню, и ответ нашелся сам собой: Коннор собирается спать с приживалкой в своем доме, чтобы восстановить магию.

«Мне это нравится, – подумала Эмма, ощутив привычный уже укол стыда. – Да, мне это нравится».

Кому бы не понравилось оказаться в объятиях умелого и опытного любовника? Разве что Эмме, которая понимала, что ничем хорошим это не кончится.

Постепенно все убедятся в том, что Эмма спит с хозяином Дартмуна – такое шило в мешке не утаить. А потом праведные и добропорядочные матушки станут рассуждать, достойна ли шлюха, падшая не единожды, делать свадебные букеты для их целомудренных дочерей? Первое падение Эмме, в общем-то, простили: поддалась несчастная сирота на уговоры негодяя, некому было ее поддержать, посоветовать. Но никто не простил бы ей объятий Коннора Осборна: все решили бы, что Эмма изначально была порочна.

Ни выйти замуж. Ни найти работу. Жить, довольствуясь милостью Коннора – до той поры, пока Эмма восстанавливает его магию.

Ей захотелось расплакаться.

Коннор почувствовал, что что-то не так: Эмма услышала глубокий вздох, и его рука ушла с бедра на плечо.

– Что с тобой? – негромко спросил он. Да, Коннор Осборн мог быть добрым и заботливым, но Эмма не обольщалась. Все это лишь пока она нужна ему, потом Коннор избавится от него с той же легкостью, с которой избавлялся от прочих надоевших любовниц.

– Думаю о своей жизни, – откликнулась Эмма. Коннор усмехнулся, мягко поцеловал ее в плечо, и по тому, как сильно и крепко его член упирался в ее бедро, Эмма видела, что он готов в очередной раз приступить к восстановлению своей магии.

– А что такое с твоей жизнью? – поинтересовался Коннор уже серьезнее. Эмма растерянно подумала: есть ли смысл вообще говорить с ним об этом? Сможет ли он ее понять?

– Для начала в качестве кого я здесь? – спросила Эмма. Быстро сев в кровати, она натянула одеяло до груди и испытующе посмотрела на Коннора. По его лицу было ясно: похожая сцена для него не впервые.

Сколько их было, девушек, которые после ночи любви, начинали говорить с ним о будущем?

Скольких он вытолкнул прочь?

– Ты… – Коннор приподнялся на локтях, пристально глядя на Эмму. – Ты мое лекарство. Доктор Маквей с этим вполне согласен.

– Это лечение выглядит, как разврат, – сказала Эмма, понимая, что выглядит в глазах Коннора полной дурой.

– Что же с того?

– То, что однажды оно закончится, – в комнате было тепло, но Эмму начало знобить. – И что тогда будет со мной? Я и так в самом критическом и двусмысленном положении, а потом… – она вдруг поняла, что в груди царапается и болит, и говорить можно только шепотом: – Я уже не выйду замуж. Не найду работу, потому что кто возьмет шлюху Коннора Осборна на службу? Что мне делать потом?

Коннор нахмурился. Кажется, он в первый раз подумал о том, что у девушек, деливших с ним ложе, может быть своя жизнь, мечты, надежды. Эмма сидела ни жива, ни мертва.

– Я не отказываюсь от своих слов, – произнес Коннор. – Перепишу на тебя поместье как только моя магия ко мне вернется. Дам денег. С кем бы ты ни спала, ты будешь завидной невестой.

– А ты? – спросила Эмма. Сейчас Коннор мог пообещать луну с неба, лишь бы она осталась – но кто знает, сдержит ли он свое обещание? Коннор неопределенно пожал плечами.

– Куплю дом, – сказал он. – Остепенюсь. Женюсь, – он нахмурился, его лицо обрело то тоскливое выражение, с которым говорят о болезнях. – Почему ты вдруг задумалась об этом?

– Потому что я хотела уехать сегодня, – призналась Эмма, и Коннор расхохотался так, словно она выдала особо удачную шутку.

– Уехать? Нет, это совершенно исключено! Неужели ты думаешь, что я тебя отпущу?

Эмма пожала плечами.

– Я ведь не твоя вещь, Коннор. Не забывай об этом.

Взгляд Коннора сделался тяжелым и каким-то помертвевшим.

– Тебе мало этого дома? – уточнил он. – Денег?

– Пока я все это имею только на словах, – парировала Эмма. – А на деле меня уже считают твоей любовницей, и это разрушает мою жизнь.

Коннор снова лег, заложил руки за голову.

– Тебе не кажется, что с человеком, который спас тебя от драконихи, стоит быть подобрее? – поинтересовался он. В его глазах снова проплыли лукавые огоньки.

– Думаю, ты уже увидел мою доброту, – ответила Эмма, понимая, что ничего-то она не добьется. Коннор не понимал ее. – Со всех сторон увидел в первую же ночь.

Коннор усмехнулся.

– Ты ведешь себя, как шлюха, Эмма. И торгуешься со мной, как шлюха.

Эмме показалось, что сейчас она сгорит со стыда – настолько горячим был румянец, приливший к лицу. Коннор взял ее за руку и потянул к себе.

– Значит, и работать будешь, как шлюха, – сказал он и отбросил одеяло. – Нотариуса позову к обеду.

***

К обеду весь Дартмун шумел от двух новостей, и никто не знал, какая интереснее, и какую обсуждать первой.

Коннор Осборн переписал поместье на свою приживалку! Теперь она не просто Эмма, а миледи Эдельстан! Нотариус пришел с бумагами! Была-то скромница-девица, сиротка, букетики крутила на продажу, а теперь сделалась богачкой! Всех сразу же заинтересовало, сколько крон годового дохода приносит поместье, а родители неженатых сыновей спрашивали, помолвлена ли новая завидная невеста, и с кем именно.

Конечно, все прекрасно понимали, как именно приживалка получила дом и земли. Коннор Осборн не из тех, кто будет отдавать свою собственность просто так, по доброте душевной – он никогда не отдал бы отцовский дом за спасибо. Но какое это имеет значение?

Проводив нотариуса, Коннор обернулся к Эмме и сказал:

– Ну что? Ты убедилась, что я держу слово?

Эмма смогла лишь кивнуть. Она до последнего не верила, что Коннор не шутит. Брать ее столько раз, сколько потребуется, а затем выбросить прочь – вот это было в его духе. Но отдать дом – нет, это явно было не в его духе.

Эмма почувствовала, как что-то двинулось в ее душе, заставляя смотреть на Коннора по-другому. Теперь перед ней был не просто мужчина с дрянной репутацией, а человек, который мог быть благородным не случайно, по прихоти, а из свойств души.

– Отлично, – Коннор обнял Эмму, легонько куснул за ухо. – Отлично, продажная женщина. Я съеду после того, как магия вернется. Не в моих привычках кого-то отягощать собой.

По запястью мазнуло огнем: Эмма опустила глаза и увидела красную дымящуюся нитку, которая охватывала ее руку. Мгновение – и нить втянулась под кожу так быстро, словно ее и не было.

– Что это? – Эмма освободилась из объятий Коннора, испуганно глядя на него. Коннор презрительно усмехнулся.

– Небольшой артефакт, который тебя привяжет к дому, – ответил он, и в его голосе зазвенел лед. – Захочешь уехать дальше поселка – и твоя рука начнет гнить. Мне тоже нужны гарантии, а верить кому-то на слово – уж прости, я не такой дурак.

Эмма почувствовала, как задрожали губы. Что, ну вот что она должна была делать по мнению Коннора? Спать с ним, быть милой и ласковой, а потом получить пинка и умереть где-нибудь в нищете и голоде? Этого он от нее ждал?

«Он просто не привык, что женщина ставит ему условия, – подумала Эмма. – Он всегда устанавливал правила игры сам, и теперь пытается меня ранить».

Ей снова сделалось не по себе, но Эмма чувствовала, что все сделала правильно.

Она потеряла честь. Она должна была думать о будущем – своем, а не Коннора Осборна.

– Что ж, – сказала она. – Хорошо. Надеюсь, ты снимешь его, когда вернешь магию?

Коннор взял руку Эммы, церемонно поднес к губам – у Эммы зазвенело в груди.

– Разумеется. Зачем тебя мучить? – сказал он.

Эмма хотела было ответить что-нибудь колкое, но в это время в гостиную заглянула Кварна – бледная и испуганная. Судя по выражению ее лица, случилось что-то ужасное.

– Милорд, миледи, – промолвила Кварна едва слышно. – Там, возле пруда… Он там лежит.

– Кто лежит? – нахмурился Коннор. Кварна прошептала что-то невнятное и постучала по вискам, словно это могло помочь.

– Фейери, – ответила она. – Там, в кустах. Он… он мертвый.

И это было второй темой для разговоров и пересудов.

Первым делом Коннор вызвал полицию и, не дожидаясь прибытия шефа Брауни, отправился со слугами к пруду. Эмма поспешила за ним: у нее из головы не шел тот облачный конь без всадника.

Кто убил фейери? Почему жители холмов не забрали своего мертвеца? Будут ли они мстить за него?

Вопросов было больше, чем ответов.

– Как можно убить фейери? – спросила Эмма. Коннор пожал плечами.

– Должно быть, можно. Они ведь не бессмертные. Правда, я не слышал, чтобы у кого-то это получилось.

Мертвый фейери лежал в дальнем углу сада возле пруда – похожий на огромную серебристую рыбину, выброшенную из воды. Слипшиеся от крови волосы разметались по траве, посеревшее лицо было торжественным и строгим, праздничная одежда теперь напоминала рубище. Эмма подумала, что вчера во всех фейери был свет – а теперь он погас, и осталась лишь мертвая плоть. Слуги старались держаться в стороне, испуганно перешептывались и не убирали рук от висков.

Коннор деловито обошел мертвеца, присел рядом на корточки, приподнял одну из прядей. Осмотрелся, отряхнул руки и сказал:

– Его убили не здесь. Сюда просто принесли и бросили.

Вдалеке показался один из слуг – за ним быстрым шагом следовал шеф Брауни, придерживая шляпу.

– Почему не здесь? – спросила Эмма.

– Крови было бы больше. А земля под ним сухая. Ударили по голове, – Коннор занес руку, показывая, как все было, – потом уже притащили к пруду. И убили его… – он прищурился, глядя в небо. – Убили его свои. Тут больше нет следов.

Шеф Брауни подошел, обменялся с Коннором рукопожатием и с искренней радостью произнес:

– Как же хорошо, что вы приехали!

Коннор улыбнулся – Эмма невольно заметила, что признание шефа обрадовало его.

– Не боитесь замарать ручки о столичную дрянь? – осведомился он. Шеф Брауни завел глаза к небу.

– Оставим бабьи предрассудки глупым бабам, – сказал он. – Пусть себе чешут языками, если больше заняться нечем. А я очень рад, что сейчас рядом со мной знаток и специалист. Окажете помощь следствию, господин Осборн?

– Сочту за честь, – ответил Коннор и быстро пересказал все, что уже успел понять после осмотра тела. Эмма невольно залюбовалась им: профессионал, который выполняет свою работу, всегда привлекает – а Коннор был профессионалом.

– Значит, подбросили, – задумчиво проговорил шеф Брауни, не сводя взгляда с серебристого мертвеца. – Но кто? И зачем?

Коннор усмехнулся.

– Я не знаю, кто, – ответил он. – Но скажу точно: меня хотят представить виновным. Не перед людьми, перед фейери, – Коннор с усилием сжал переносицу и нехотя добавил: – А потом убрать. Вот в чем дело.