Глава 4

Шеф Брауни понравился Коннору. Этакий старый служака, похожий на бульдога – если у бульдогов, конечно, бывает огненно-рыжая шевелюра и трубка в зубах. Несмотря на то, что Брауни всю жизнь провел в Дартмуне и окрестностях, он был профессионалом своего ремесла, который не уступал столичным. И то, что он достойно оценил изгнанного советника следственной магии, почему-то обрадовало Коннора.

Когда он понял, что это именно радость, ему стало грустно. Вот, дожил до того, что счастлив от похвалы в деревне. Скоро будет пить с конюхами.

– Что будем делать с телом? – поинтересовался он. По протоколу нужно было провести вскрытие, но Коннор понятия не имел, кто в этом захолустье может взяться за такое. Резать фейери – это нужна особенная смелость. Брауни пожал плечами: он пребывал в растерянности, но старательно это скрывал.

– Давайте еще раз осмотрим рану, – предложил Брауни так, словно перекладывал ответственность на Коннора. Тот кивнул и, присев рядом с мертвым фейери, перевернул его на живот.

Ударили знатно. Тонкий венец из переплетения серебряных нитей вмялся в рану, из бурого месива выглядывали потрескавшиеся жемчужины. Коннор махнул рукой слуге, приказал принести воды и какую-нибудь тряпку. От фейери веяло холодным травянистым запахом, и Коннор невольно подумал о том, что осень не за горами.

– Свои убили? – осведомился шеф Брауни, когда Коннор стер засохшую кровь. – У них в моде такие металлические шары на цепочке, с шипами.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Коннор.

– Эльф рассказывал, – ответил Брауни. – Трепался о том, что, когда его изгоняли, то уши обрезали и стукнули напоследок пониже спины. Для пущего позора. Ну ему-то что, плюй в глаза, все роса.

– Фейери вроде бы не убивают своих, – сказал Коннор, понимая, что люди почти ничего не знают об обитателях холмов. – А тут убили во время Дикой Охоты, бросили тело.

Он выпрямился и несколько раз махнул рукой, прикидывая, как бы сам орудовал таким шаром на цепочке. В принципе, неплохо вышло бы: один всадник ехал мимо другого и нанес удар.

– Его ударили не во время Охоты, – ответил шеф Брауни. – Представляете, каким было бы тело после падения с высоты? Да и сделать такой шар – много ума не надо.

Коннор кивнул. Откуда-то справа повеяло духами; он обернулся и увидел, что Эмма сидит на скамеечке поодаль и внимательно слушает их негромкий разговор.

Коннор вспомнил, как привязал ее артефактом к поместью и мысленно усмехнулся. Ни одна женщина не сможет навязать ему свою волю и остаться потом безнаказанной. Мысли о том, что Эмму можно взять замуж, были временным помрачением ума после потери магии, не иначе.

Все женщины шлюхи, даже те, которые кажутся добродетельными. Добродетельные – самые большие шлюхи.

– Его убили на земле, вы правы, – сказал Коннор. – Он зачем-то спешился. Возможно, обстряпывал какие-то делишки, прикрываясь Дикой Охотой. Его ударили по голове, потом перетащили сюда… и это сделали те, кто выпустил дракониху и лишил меня магии.

Шеф Брауни удивленно посмотрел на Коннора. Тот вкратце рассказал ему о своих догадках.

– Значит, наш убийца знал, что вы едете сюда, – произнес он, – и понял, что вы с вашими способностями сможете быстро схватить его за хвост. Значит, вас надо было лишить магии. Логично!

Коннор усмехнулся. Раз уж он отдал Эмме свое поместье, она со всем старанием отработает свое приобретение. Прямо после обеда и продолжим. И на вечерний чай не будем отвлекаться.

– У фейери делишки с людьми, – задумчиво проговорил Брауни. – Впрочем, я не удивляюсь. Хозяева холмов владеют недрами и управляют погодой, а люди обладают своей, особенной магией, и она может заинтересовать наших подземных владык. Ладно, надо искать, где его убили, – он обернулся к воротам, и Коннор увидел двоих полицейских, которые торопливо шли к пруду. Надо же, в здешнем отделении целых три стража порядка! – Сейчас мои молодцы заберут тело в участок, а я пойду за собаками.

– Отнесете труп в полицию? – озадаченно спросил Коннор. Брауни развел руками.

– Вообще я понятия не имею, что с ним делать. Это же фейери. Ладно, прикажу обмыть тело и подготовить к похоронам. Положим в гроб, отнесем к холмам, – Брауни куснул мундштук крепкими желтоватыми зубами и нахмурился: – Интересно, они знают, что он убит?

– Должно быть, знают, – сказал Коннор. – Все видели лошадь без всадника. Что же все-таки у него были за дела с людьми?

– Выясним! – ответил Брауни и махнул рукой, подзывая своих подчиненных.

Из-за спин слуг выступила женщина, которую Коннор несколько раз видел в доме в славной компании утюга и гладильной доски. Кажется, ее звали Кварна. Сделав несколько испуганных шагов в сторону мертвеца, она заглянула в серое лицо и вдруг ахнула и зажала рот ладонями. В ее глазах заблестели слезы.

– Что такое? – нахмурился шеф Брауни. Женщина опустила руку и, глядя в сторону Эммы, с искренней горечью сказала:

– Это же он, миледи! Тот фейери, о котором я вам рассказывала! Тот, который мне улыбнулся, когда я еще девицей была!

Коннор нахмурился, шеф Брауни сжал зубы так, что мундштук захрустел. Кварна всхлипнула так, словно перед ней лежало тело кого-то близкого – того, кого она знала не со стороны.

Коннор умел чувствовать такие вещи – и шеф Брауни, как оказалось, тоже.

– А чего это ты так по нему захлюпала? – осведомился он таким тоном, что Кварна тотчас же сделала шажок назад и взялась за край юбки, словно намеревалась задать стрекача. – Он тебе что, родня аль полюбовник?

– Господи, помилуй, добрый господин, какие ж вы страсти-то говорите, – пролепетала женщина и посмотрела в сторону Эммы в поисках защиты. – Откуда же мне да рядом с таким… Господи, помилуй меня грешную!

Эмма поднялась со скамьи, подошла к Кварне с видом настоящей хозяйки этого дома и этой земли. Коннору подумалось, что она давно уже привыкла вести себя так – он просто подписал нужные бумаги.

– Кварна, я обещаю, что никто тебя не обидит, – твердо сказала она, посмотрела на шефа, и тот важно кивнул. – Но ты сейчас должна рассказать все, что знаешь о нем.

– Она его знает, – вставил Коннор. – Он ей не просто улыбнулся сто лет назад. Готов поклясться, что они приятельствовали.

Кварна опустила голову, и Коннор вдруг понял, что ничего она не скажет, хоть ее сейчас начнут пытать. Фейери подбросили сюда, чтобы его увидела эта немолодая женщина, некрасивая, полная и верная.

Кому она была верна на самом деле?

– Ведь буду допрашивать, – пообещал Коннор. – Третья степень устрашения. У меня и не такие, как ты, говорили.

В памяти проплыло лицо Берты Валентайн – сучья ведьма, переломавшая его жизнь, заливалась хохотом. Коннору страшно, до ломоты в висках захотелось пойти и напиться.

– Я расскажу, – едва слышно промолвила Кварна. – Но только миледи Эмме. Это больше никого не касается.

Коннор услышал щелчок за ухом и обнаружил, что удивленно открыл рот.

– Он в первый раз пришел, когда вы только переехали. Вы его совсем не помните?

Они с Кварной сели на скамью – слуги, полицейские, Коннор остались в стороне, и Кварна повернулась к ним спиной, чтобы не прочли по губам. Эмма видела, что люди вроде бы занимаются своими делами, Коннор о чем-то негромко говорил с шефом Брауни, шеф вынул трубку изо рта и принялся набивать табаком – но все были напряжены и ловили каждый звук.

– Нет, – призналась Эмма. – Я вообще очень плохо помню наш приезд.

Когда она начинала вспоминать о том, как мать привезла ее в дом Клилада Осборна, то память начинала подсовывать какие-то бессвязные обрывки. Вот огромная комната, и мать со сдержанной радостью говорит, что теперь это ее спальня, и здесь можно будет поставить игрушки и книги, вот портреты каких-то стариков и старух, и темные лица, которые кажутся Эмме безглазыми, пугают ее по вечерам, вот мелькает горбатая тень старого Клилада – Эмма помнила, что поначалу он пил похлеще любого извозчика, а потом бросил.

– Еще бы, вы же так болели, миледи, – кивнула Кварна. – Старый милорд как увидел вас, так сразу и сказал: поправится дитя – брошу манжуйскую и ни разу к ней не прикоснусь больше. Он добрый был человек, дай ему Господь рая. И вас жалел, и вашу матушку. И вот помню: вышла я вечером к воротам, меня послали в лавку. Смотрю – кто-то стоит, высокий, в плаще, капюшон низко-низко надвинут. Я испугалась, мало ли, какой лиходей? На доброе дело народ не дозовешься, а на худое и звать не надо, сами сбегаются. Он поманил меня.

Эмма вдруг увидела, как наяву: темный осенний вечер, еще молодая Кварна возле ворот и серебристый призрачный силуэт с ней рядом – от него веяло лесными тропами, тьмой опустевших гнезд, льдом застывающих ручьев.

Фейери. Его ни с кем не перепутаешь, даже если ни разу не видел.

– Она больна, – прошелестел тихий голос. Незнакомец протянул руку к Кварне и положил в ее ладонь мешочек из темного шелка. – Завари ей эти травы, дай выпить и хорошо укутай. Того, что в мешке, хватит на три раза. Все поняла?

Кварну трясло от страха – мешочек так и прыгал в ее руках, словно пытался сбежать. Не дожидаясь ответа, фейери поправил капюшон и скользнул прочь от ворот. Кварна обернулась: в одной из комнат горел теплый оранжевый свет, и маленькая девочка в длинной сорочке смотрела в окно.

– И ты заварила травы, – завороженно промолвила Эмма. Кварна кивнула.

– Заварила, миледи. И дала-то вам выпить тогда втихаря от вашей матушки, а то мало ли, что могли подумать? Что я вас отравить решила. Какого страху натерпелась, пока вас укладывала! Утром иду, а сама дрожу: вдруг вы уже мертвая? А вы не спали, сидели с куклой. И улыбались, как ангелок!

– Почему он вдруг пришел? – спросила Эмма. От слов Кварны веяло какой-то старой тайной, и Эмма поняла, что не хочет ее раскрывать.

От некоторых секретов лучше держаться подальше. И не протягивать к ним руку – оторвет.

– Не знаю, миледи, Господь свидетель мой, не вру, – горячо зашептала Кварна. – Потом он снова появился и вроде бы уже знал, что вы поправились. Передал вам ягоды, я сказала, что в поселке угостили. Один раз еще приходил: вы играли в саду, уже сумерки были. Я принесла вам фонарик и вижу – он стоит у ворот. Тихо так, как тень. Смотрел на вас, и вот клянусь вам, миледи, я тогда точно знала, что ему грустно. Чувствовала.

– Как его звали? – спросила Эмма. Ей сделалось тоскливо. Она посмотрела в сторону мертвеца: полицейские прикидывали, как его поднимать и как нести в участок. Кто-то из слуг побежал в сторону дома за носилками.

«Вот кто-то, кто переживал обо мне, – подумала Эмма. – Заботился. А я и не знала. А теперь его убили».

Но почему? Чем она заслужила эту заботу?

Почему вдруг фейери захотел, чтобы человеческая девочка выжила? Это настолько не вязалось с тем, что Эмма знала об обитателях холмов, что от волнения у нее разболелась голова.

– Галхаад, – прошептала Кварна. – Он потом пропал на несколько лет. Я, вы знаете, думала, что он просто пожалел вас. Ну как птичку больную жалеют или кутенка брошенного. А потом в лесу Мэри Смиссон нашли, помните? Я тогда подумала, что нет, эти никого не жалеют. Нету жалости в ихней породе.

Эмма помнила. Мэри была единственной дочерью поселкового кузнеца. Когда ее принесли из леса – обнаженную, с заляпанными кровью ногами, убитую ударом в сердце и издевательски увенчанную короной из красных ягод, то кузнец лишился рассудка и бросился к холмам, чтобы больше не вернуться.

Нет, фейери в самом деле не ведали ни пощады, ни жалости.

– Почему он приходил? – спросила Эмма. Кварна пожала плечами.

– Бог мне свидетель, миледи, не знаю. Я хотела у него спросить, но не отваживалась. Это же фейери! Сейчас он стоит и на вас смотрит, а если что ему не по нраву, так и головы полетят. Я уж старалась не нарываться. Держи рот закрытым, языка не потеряешь.

Эмма понимающе кивнула. Рука горела там, где ее оплела красная нитка Коннора, и Эмме казалось, что вокруг нее звенят и другие нити – те, которые соединяли ее с мертвым фейери.

Кто его убил? Зачем он приходил и следил за ней все эти годы? Даже заботился – а это вообще дико для фейери, они никогда не станут лечить человеческого ребенка.

Голову стало наполнять болью.

– Хорошо, Кварна, – вздохнула Эмма. Слуги принесли носилки, но класть на них мертвеца не спешили: Эмма видела, что они боятся. Кварна провела ладонью по глазам, поднялась и торопливо двинулась в сторону дома. Шеф Брауни и Коннор смотрели ей вслед, но не сказали ни слова. Эмма вздохнула и подошла к ним.

– Господи помилуй, я не буду его трогать, – сказал Джим, паренек, который служил в поместье уже три года. – Запомнит меня, вернется ночью, да и поминай, как звали.

Коннор одарил его таким взглядом, что Бен сразу же осекся. Еще неизвестно, придут ли за ним фейери, а грозный хозяин – вот он, и с ним не стоит связываться.

– Помянем в лучшем виде, – фыркнул шеф Брауни, и Джим с полицейскими склонился над мертвецом и принялся перекладывать его на носилки. Эмма подумала, что кому-то ведь предстоит обмывать тело и готовить к похоронам.

– Его звали Галхаад, – сказала Эмма. – И, как я поняла, он много лет держался рядом с поместьем и следил за мной.

Шеф снова фыркнул, Коннор удивленно вскинул брови. Галхаада подняли, понесли к воротам. Рука фейери, бледная и тяжелая, свесилась с носилок, и Эмме сделалось тоскливо до слез.

– Он вылечил меня, когда я болела легочной горячкой, – продолжала Эмма. – И потом приходил несколько раз, но держался в стороне. Я не знаю, зачем ему было за мной наблюдать.

Шеф вынул трубку и снова сунул в рот, закусил зубами.

– Может, видел в вас добычу? – предположил он. – Это знаете, так наблюдают за тем, как растут животные на ферме. Жирок нагуливают, все такое. А по осени под нож.

Эмма поежилась. Представила, как могла бы оказаться без дома в Йолле, и Галхаад снес бы ей голову серебряной косой. Может, он и правда видел в ней очередной трофей?

– Меня больше интересует, почему фейери до сих пор не наводнили Дартмун, – сказал Коннор. – Убит один из них, а они ничего не делают. Я не верю, что они не заметили, что его нет.

Шеф Брауни пожал плечами.

– Может, он тоже изгнанник вроде Тавиэля?

– Уши-то целы, – парировал Коннор, и шеф кивнул.

– Да. Уши не обрезаны. Возможно, сочли, что с него хватит проломленной башки.

Коннор окинул Эмму пристальным цепким взглядом, словно хотел увидеть то, что в ней видел Галхаад, и произнес:

– Вызывайте этого изгнанника на допрос, шеф. И что там у вас с инструментами?

***

Инструментов в Дартмунском отделении полиции было немного, но все содержались в идеальном состоянии, и сразу было понятно, что тут никто не умеет с ними работать. Коннор выбрал маленький изогнутый нож и, крутя его в пальцах, смотрел в окно: Тавиэль, сегодня одетый в подчеркнуто скромный серый костюм, шел к отделению полиции и выглядел дерзко и независимо.

– Хитрая он дрянь, – прокомментировал Шон, высоченный парняга с такой рыжей шевелюрой, что казалось, будто в кабинете горит еще одна лампа. Шона отделили в помощники столичному профи, и молодой полицейский едва не раскрывал рот от уважения.

– Почему дрянь? – поинтересовался Коннор, хотя прекрасно знал ответ. Шон фыркнул.

– Ну вы гляньте на него, вашбродь! Так ведь и высматривает, где что плохо лежит, да как бы это прикарманить. Ну и это… – Шон замялся, почесал ухо. – До девок большой охотник.

– У тебя он, что ли, кого отбил? – сварливо осведомился шеф Брауни, который заглянул в кабинет и протянул Коннору папку с дагерротипическим снимком эльфа на крышке. «Тавиэль Ивин Энтабен», – прочел Коннор и спросил:

– У вас по всем жителям поселка есть такие папки?

Любопытно было бы заглянуть в папку Эммы.

– Не по всем, – ответил шеф. – Но Тавиэль сразу проходил у нас по особому разряду. Все же бывший фейери, изгнанник. Они там под холмами все, конечно, букеты добродетелей, но этот особый цветочек. Хотя держится мирно и проблем не создает. Ну девок портит, это да, но кто без греха?

Коннор понимающе кивнул. На конопатой физиономии Шона румянцем расцвела искренняя обида. В двери постучали, и второй полицейский, кажется, его звали Уилл, ввел в кабинет эльфа. Тот держался с независимым и спокойным достоинством, но Коннор чувствовал за ним тот страх, который наполнял всех, приближавшихся к нему на работе.

– Шеф Брауни, господин Осборн, – эльф поклонился с очарованием столичного щеголя. – Чем обязан?

Коннор представил, как ему обрезали уши, и Тавиэль поймал его взгляд и слегка потемнел лицом.

– Садитесь! – не утруждая себя поклонами и приветствиями, шеф указал на свободный табурет; Тавиэль послушно сел, положил маленькую круглую шляпу на край стола. – У нас к вам пара вопросов, Тавиэль.

– Я к вашим услугам, – сухо ответил эльф. Коннор кивнул и сел напротив.

– Так за что, говорите, вас изгнали? – осведомился он, небрежно играя ножом. Левая бровь Тавиэля едва заметно дрогнула, но больше он никак не показал ни волнения, ни страха.

– Я стал любовником девы из знатного рода, – чопорно произнес он. – Забрал ее невинность. Она была бракованной, никто не взял бы ее замуж. Поэтому меня просто изгнали, а не убили.

Коннор протянул руку и ласково, почти любовно скользнул пальцами по обрезанному уху – Тавиэль дернулся в сторону, и в его глазах наконец-то появились нужные чувства: страх, брезгливость и понимание, что его собственная судьба теперь непредсказуема. Шеф Брауни и Шон встали в сторонке, глядя на работу профессионала и с трудом подавляя желание вынуть блокноты и конспектировать.

– Вы были фейери, одним из владык земли, – вкрадчиво промолвил Коннор. – А стали эльфом. Эль-фаи-ни, так, кажется, это правильно звучит. Преступный изгнанник, которому закрыта дорога домой. Это Галхаад обрезал вам уши?

Тавиэль молчал, лишь вздрогнул, услышав имя убитого фейери, и Коннор подумал, что он на правильном пути. Он с той же мягкостью прошелся пальцами по щеке эльфа и едва слышно прошептал:

– Что еще он с тобой сделал? Рассказывай, не стесняйся. Дальше нас это не уйдет.

Стоило бросить взгляд на стражей порядка, как становилось ясно: если будет надобность, они молчать не будут. Но Тавиэль не смотрел – он не сводил взгляда с Коннора, и в его взгляде теперь плескалась паника. «Ловко же тебя там отделали», – подумал Коннор, и Тавиэль выдохнул, не глядя в сторону полицейских:

– Шеф Брауни, прошу вас. Пусть уберет руки.

Шеф Брауни и бровью не повел. Коннор усмехнулся.

– И вы до сих пор доказываете свою мужественность, – сказал он. – Себе в первую очередь. Стать военным и отправиться куда-нибудь в Пески к дикарям вы не можете, вас просто не возьмут. Остается только нежный пол. Вас ведь пытали, я узнаю это выражение. Галхаад и пытал. И вы не могли не расквитаться с ним, и проломили ему голову, когда он оказался на земле.

Тавиэль вздрогнул всем телом, отшатнулся и глухо забормотал что-то на своем языке – Коннор смог разобрать лишь «ублюдок» и брань. Он слегка встряхнул эльфа за плечо:

– Тихо, тихо! Я согласен, что он ублюдок, но по-нашему, пожалуйста.

Тавиэль усмехнулся. Устало откинулся на спинку стула.

– Галхаад мертв? – спросил он, и Коннор ответил вопросом на вопрос:

– А разве вы не знаете?

– Вы правы, он меня пытал, – кивнул Тавиэль. – Галхаад был у нас мастером над болью, понимаете, что это значит?

– Кто-то вроде палача? – негромко предположил шеф Брауни. Тавиэль снова качнул головой.

– Да. Он резал мне уши и снял две полосы кожи со спины. Родителям девушки на пояса.

Что ж, это было вполне в традициях фейери. Коннор представил, как они носят пояса из кожи сородича, украшенные золотыми вставками, и невольно подумал: а моральным уродом называют меня. Впрочем, у хозяев земли другая мораль.

– А еще он надругался над вами, – сказал Коннор, надеясь, что понимание в его голосе звучит вполне искренне, и Тавиэль посмотрел так, словно это Коннор начал резать ему уши.

– Нет, – ответил он. – Этого не было.

Шеф Брауни и Шон смотрели с одинаковым выражением: сочувствовали и жалели. Тавиэль отвернулся к окну.

– Галхаад мертв, и вы знаете его имя, – сказал он. – Даже боюсь спрашивать, что случилось.

– Его убили, – Коннор откинулся на спинку неудобного жесткого стула и подумал, что устал. Допрос всегда выматывает, особенно такой, при котором надо заглядывать в душу. У Тавиэля там было темно и холодно. – Тело подбросили ко мне в сад. Служанка сказала, что Галхаад много лет следил за миледи Эммой. В каком-то смысле заботился о ней.

Тавиэль вопросительно вскинул брови.

– Заботился? Галхаад ни о ком и никогда не заботился. Он хорошо умел убивать и пытать, но забота – это уже не по его части.

Коннор прекрасно его понимал. Никто не хочет видеть нормальные, правильные качества в своем мучителе.

– Расскажите нам о нем, Тавиэль, – предложил он. – Все, что знаете. Я хочу понять, почему фейери не пришли за ним.

Галхаада принесли в отделение полиции, и им сразу же занялись две старухи из поселка, которые всегда готовили мертвецов к погребению. Эмма знала, что им все равно, кого омывать и одевать, человека или фейери. Повинуясь странному далекому чувству, она вынула кошелек и вручила каждой по золотой кроне.

– Сделайте все… – Эмма замялась, не умея подобрать слова. – Как полагается.

Одна из старух, такая худая, что казалась плоской, с поклоном приняла деньги и ответила:

– Не волнуйтесь, миледи. Все сделаем.

Спустя два часа убитый фейери, омытый и одетый в белый саван до пят, в который традиционно обряжали мертвецов, уже лежал в торопливо сколоченном гробу. Эмма подошла; Галхаад казался манекеном. Огромной куклой, которая никогда не имела отношения к живому существу. Глядя в его серое строгое лицо, Эмма пыталась вспомнить, как Галхаад вчера ехал по улице Дартмуна, и не могла.

– Почему ты приходил? – спросила она. – Что ты хотел от меня?

Мертвец не ответил. Эмме было тоскливо. Она поняла, что у нее забрали что-то важное – то, чего она не осознавала до конца.

Скрипнула дверь – в комнатку зашли шеф Брауни и Коннор. В коридоре Эмма заметила Тавиэля – тот быстрым шагом шел в сторону дверей и выглядел так, словно с ним случилось нечто очень болезненное, и ему хочется поскорее оказаться как можно дальше отсюда.

– Готово? – спросил шеф Брауни. Эмма кивнула. Коннор подошел, дотронулся до ее локтя.

– Мастер над болью в королевстве фейери, – произнес он. – Палач, который отрезал уши твоему приятелю эльфу.

– Он мне не приятель, – машинально откликнулась Эмма. Значит, фейери, который тайно наблюдал за ней все эти годы, на самом деле палач. Почему-то это никак не откликнулось в ее душе; Эмма поежилась и отошла от гроба.

– Важный господин, – сообщил шеф Браун, вынимая трубку из кармана. – Тавиэль, конечно, не знает, какие игры теперь играются под холмами, но предположил, что Галхаад где-то успел проштрафиться еще похлеще, чем он.

– Там наверняка уже новый палач, – предположил Коннор. – Он и убил твоего тайного гостя, Эмма. Ну что, шеф? Заколачиваем гроб и на кладбище?

Шеф Брауни кивнул и махнул рукой кому-то в коридоре: в комнатку вошли Шон и Уилл и с видимым опасением взялись за работу. Когда крышка опустилась, Эмма невольно вздохнула с облегчением.

Пусть прошлое останется в прошлом.

– Что ты так трясешься, Шон? – поинтересовался шеф Брауни: он сгреб со столика какие-то бумаги с печатями и принялся их ворошить, то и дело почесывая кончик носа. – Он тебя не цапнет.

– Ага, – поежился Шон, забивая первый гвоздь. – Только кто его знает, какие там у них штучки в заводе. Может, и цапнет. Чего от них ждать хорошего, кроме плохого?

И он принялся стучать молотком с удвоенной энергией. Шеф Брауни протянул бумаги Коннору и поинтересовался:

– То есть, что же, он в самом деле нашего эльфа… того-этого? Надругал? – и шеф постучал указательными пальцами друг о друга. Старухи, которые готовили тело к погребению, дружно замахали руками перед лицом, отгоняя нечистого, и вымелись в коридор, от сраму подальше.

Коннор усмехнулся, но в его усмешке не было ничего, кроме грусти.

– Я уверен, что да, – ответил он. – Все его поведение – это способ доказать самому себе, что он остался мужчиной. Травма, которая намного глубже, чем изгнание. Ну и его мизинец, к тому же.

– А что с его мизинцем? – спросил шеф Брауни. Эмма подумала, что Коннор специально говорит обо всем этом при ней: хочет лишний раз унизить того, кто осмеливается посягать на его собственность.

Ничем другим Коннор ее не считает, Эмма в этом не сомневалась. Собственность.

Она напомнила себе, что Коннор спас ее от драконихи и переписал на нее поместье.

– Два шрама на второй фаланге, – ответил Коннор. – Такие оставляют тем, кого, скажем так, унизили. Отец как-то упоминал об этом.

– Ваш отец знал об обычаях фейери? – удивилась Эмма. Она прожила несколько лет в одном доме со старым Клиладом, но он ни разу не показал, что ему хоть что-то известно о повадках владык земли. Только то, что они убивают заблудившихся девушек и проезжают на Йолле дикой охотой – но это все знали.

А вот особенные шрамы на пальцах – это была уже деталь. Очень важная и тонкая, та, о которой люди просто не имели права знать. Несчастный Тавиэль умер бы со стыда, если бы понял, что людям известно, какой именно смысл несут в себе эти отметины.

– Он в молодости был не только великим гулякой, но и ученым, – сухо заметил Коннор. – По крупицам собирал сведения об обитателях холмов, изучил множество научных трудов. Нельзя же вот так жить рядом с ними и не знать о них ничего – он всегда так говорил.

Шеф Брауни защелкал пальцами.

– Подождите, подождите! – воскликнул он. – Поэтому вы поняли, что там Тавиэль залопотал с психу?

Эмма изумленно посмотрела на Коннора. Он знает наречие фейери? Сколько еще загадок у него припасено?

Она невольно почувствовала интерес.

– Я учил их язык в столице, – ответил Коннор. – Причем с этим вышло очень забавно. Однажды меня заперли на чердаке, хотели проучить за то, что оборвал юбку одной девице. А там среди хлама были заметки Вильгельма де Фо. Он изучал фейери много лет, до тех пор, пока они не разорвали его за такой придирчивый интерес. Вот я и читал его книгу от нечего делать. Впрочем, почти весь словарь составляла ругань.

Шеф Брауни понимающе качнул головой.

– де Фо, говорят, однажды был свидетелем того, как фейери убивали на Дикой охоте, – сказал он. – Как думаете, мог ли ваш отец вести какие-то дела с Галхаадом?

Коннор пожал плечами.

– Может быть. Но не думаю, что это долго осталось бы в секрете. Все-таки постоянный контакт с фейери это не то шило, которое утаишь в мешке.

Шеф Брауни кивнул.

– Ладно, ребята, – сказал он Шону и Уиллу, которые уже успели заколотить гроб и теперь стояли, не зная, куда себя девать. – Понесем его отсюда.

***

– Тут все сводится к тебе.

Они лежали в смятой постели, и Коннор, небрежно прикрыв Эмму краем одеяла, задумчиво водил пальцем по ее плечу. После похорон Галхаада неожиданно похолодало, и Эмма думала, что это фейери выразили некий траур.

Магии, скопленной Коннором, хватило для того, чтобы зажечь камин. В доме была система отопления, но Коннор заявил, что ему хочется живого тепла не от купленной им женщины.

– Почему? – спросила Эмма.

– Я думал об этом, – сказал Коннор, и Эмма удивилась: когда бы? После похорон Галхаада они пришли домой, и Коннор повел ее в спальню, не озадачиваясь ужином. – У моего отца был не самый приятный нрав. Когда он отказался от радостей плоти, то сделался сварлив и угрюм. А тут поселил в доме сестру, подругу сестры и ребенка. Просто так, по доброте душевной.

– И что не так? – удивилась Эмма. – Милорд Клилад всегда был добр ко мне и моей матери. Он жалел нас и всегда относился хорошо. Я не слышала от него ни единого дурного слова.

В юности она думала, что старому Клиладу стало просто скучно сидеть одному. Ни детей, ни внуков, которые могли бы бегать по коридорам и лестницам огромного дома – с соседями отношения были довольно натянутыми: Клилад всегда говорил то, что считал нужным, не обращая внимания ни на чины, ни на звания. А приживалки, к тому же искренне благодарные ему за заботу, делали дом не похожим на склеп.

– А если ему просто поручили заботиться о тебе? – предположил Коннор и вдруг рассмеялся: – Ну непохоже это на моего отца, вот так быть милым с чужими людьми! Он в свое время проклинал мою тетку и честил ее дрянью, какой белый свет не видывал, а тут вдруг пустил к себе. Я удивляюсь, как он не переписал на тебя дом.

Теплое спокойствие, которое охватило Эмму после любви, растаяло без следа. Вынырнув из-под руки Коннора, Эмма скользнула к шкафу и принялась одеваться. Коннор с усмешкой смотрел на нее, приподнявшись на локте.

– Впервые вижу падшую женщину с такими тонкими нервами, – признался он. «Хочет меня поддеть, – подумала Эмма, затягивая шнурки корсета. – Он понимает, что зависит от меня, ему это не нравится, и он пытается причинить мне боль. Потому что только это помогает ему восстановить душевное равновесие».

– Я не падшая женщина, – холодно ответила Эмма. – Я поступила с Коннором Осборном так же, как он поступал с женщинами всю жизнь. Просто подумала о том, что нужно мне. Поэтому он и удивлен до глубины души. И не знает, как справиться с удивлением.

Она сделала паузу и посмотрела Коннору в глаза.

– Кто бы мог подумать, что ему это настолько не понравится! – сказала Эмма с веселой злостью, и Коннор понимающе прикрыл глаза.

– Галхаад мог поручить моему отцу заботиться о тебе, – произнес Коннор. – И несколько раз приходил убедиться в том, что этой заботы достаточно. Клилад Осборн выкинул из дома единственного сына, но приютил тебя. Странновато на мой вкус.

Платье окутало Эмму, и она почувствовала себя защищенной. Не от Коннора – Эмма знала, что ей нечего бояться. Он привязал ее к этому дому и себе, он использует ее тело, но в нем нет того зла, которое Эмма ожидала в нем увидеть.

Да, развратник, который не упустит ни своего, ни чужого.

Но не злодей – и это радовало.

– Но зачем? – спросила Эмма. – Неужели Галхаад меня для чего-то отметил?

Коннор ухмыльнулся.

– Может быть, ждал, когда ты вырастешь, чтобы увести в холмы. Вдруг ему тоже понадобилось восстановить магию таким вот приятным способом? – Эмма снова ощутила, как горят щеки, и Коннор мягко провел рукой по воздуху: на пальцах вспыхнули огни.

Магия возвращалась – они очень старательно работали над этим.

– Кто знает? – пожала плечами Эмма. – Мы, может быть, никогда не докопаемся до правды.

Она не договорила: пол под ногами ощутимо дрогнул, и Эмма раскинула руки, чтобы удержать равновесие. Второй толчок – Коннор почти выпрыгнул из кровати, схватил Эмму за запястье и поволок было в сторону дверей, но дом больше не трясся, и они так и замерли рядом, прислушиваясь.

Все затопило тишиной – густой, давящей, той, которая окутывает мир, когда с горизонта ползет грозовая туча. Коннор, стоявший нагишом рядом с Эммой, почему-то напомнил ей статую какого-то античного героя – Эмма видела ее в музее давным-давно.

Почему бы ему не быть героем? Он закрыл Эмму от драконихи, он и сейчас потащил ее к выходу, а не стал спасаться один.

– Что это? – спросила Эмма и поняла, что говорит шепотом.

– Не знаю, – тоже шепотом ответил Коннор, и в его голосе прозвучало возбуждение охотника, который почуял добычу. – Но там…

Он выпустил руку Эммы, подошел к окну, и Эмма увидела, что вечерние сиреневые сумерки обрели тревожный розоватый оттенок.

– Что-то горит в поселке! – воскликнул Коннор. Эмма подбежала к нему и увидела, что на юге, там, где лежал Дартмун, по небу расплескалось огненное зарево.

– Пожар, – прошептала Эмма. Коннор вдруг перевел взгляд выше и, не обращая внимания на вечернюю прохладу и свою наготу, открыл окно и высунулся в сад.

– Смотри, Эмма! – позвал он и указал на небо. – Фейери!

Коннор отступил, давая Эмме возможность выглянуть в окно. Высоко-высоко над землей дымилась грозовая туча. Она кипела всеми оттенками серебра, дрожала, поминутно меняя форму, и наконец Эмма увидела коня с бешеными огненными глазами и всадника с копьем в руке.

– Дикая Охота? – растерянно спросила она. – Но ведь Йолле прошел!

– Не охота, – Коннор мягко отстранил Эмму от окна и захлопнул створки. – Это всего один фейери, и я, кажется, даже знаю, что именно он сжег в поселке.

– Что же? – спросила Эмма. Коннор усмехнулся и наконец-то принялся одеваться.

– Полицейский участок. Там ведь остались вещи Галхаада.