Глава 5

Горело знатно.

Вокруг участка, конечно, бегал народ с ведрами, но что-то спасать уже смысла не было – надо было следить, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Шеф Брауни в белой рубашке с завернутыми рукавами выплескивал в огонь ведро за ведром, и по его раскрасневшемуся от жара лицу стекали слезы.

Экипаж остановился; Коннор энергично растер ладони и почувствовал знакомое покалывание. Магия жила в нем и с каждым сеансом лечения в объятиях Эммы ее становилось все больше и больше. Эмма, сидевшая рядом с ним на скамье, сделалась натянутой, как струнка – Коннор чувствовал ее напряжение и испуг.

Неужели она за него волнуется? К чему бы?

Сосредоточившись, Коннор метнул сгусток энергии в сторону пожара, и поселок залило слепящим белым светом. Когда он утих, то от пожара остались лишь почерневшие стены участка, провалившаяся крышка и тихий дымок от почерневших головешек.

Некоторое время было тихо, а потом зеваки заахали и зааплодировали. Коннор спрыгнул на землю, подошел к шефу и осторожно забрал из его руки опустевшее ведро. Багровое лицо Брауни было таким, словно его только что окунули в нужник.

То, что это сделали фейери, и этому нельзя было помешать, совсем не утешало.

– Сначала я подумал, что гроза идет, – монотонным усталым голосом произнес шеф Брауни. – А потом увидел всадника, ну и в ту же минуту он бросил молнию, да и был таков. Господи, слава Тебе, хоть ребята выскочить успели.

Шон и Уилл стояли чуть поодаль, такие же раскрасневшиеся и несчастные. Шеф Брауни провел ладонью по лицу и пробормотал:

– Ну вся же наша работа. Все же погибло, – он снова закрыл глаза рукой, и его плечи мелко затряслись. Шон тотчас же подбежал к нему, сделавшись очень маленьким и очень несчастным, и заговорил, всхлипывая:

– Не плачь, батя. Ну не плачь, не надо. Бать, не плачь, ну…

«Родственники», – подумал Коннор, заметив, что мог бы догадаться и раньше – достаточно было посмотреть на их огненные шевелюры. Эмма подошла к шефу Брауни, заботливо дотронулась до его руки и негромко сказала:

– Шеф, я приглашаю вас в поместье. Пока все не отстроится, поживите у меня. Будьте моим гостем. И вы, Шон, тоже.

Коннор хотел было возмутиться тем, как быстро приживалка приглашает людей в дом ее хозяина, не спрашивая мнения этого хозяина, но вспомнил, что сегодня сам переписал на нее поместье.

«Теперь приживалка – это я, – хмуро подумал Коннор. – Не выгоняет за порог, и то слава Богу.

Шеф Брауни одарил Эмму недоумевающим взглядом, а потом вспомнил, о чем сегодня весь день гудел поселок, и кивнул.

– Спасибо за доброту, – серьезно произнес он и указал на Шона. – Придем. А то сами видите, как мы остались. Считай, в исподнем.

Народ, который подошел поближе, одобрительно закивал. Поступок Эммы всем понравился. Теперь уже никто не станет говорить о том, каким местом и как именно она получила поместье: шеф Брауни всем заткнет рты.

Коннору сделалось тоскливо.

– Им нужно было уничтожить все улики по делу Галхаада, – произнес он. – Возможно, в его одежде или украшениях было что-то особенное, то, чего мы не должны были найти и понять.

Взгляд шефа Брауни прояснился, снова стал молодым и цепким. Старый пес встряхнулся и снова был готов к работе.

– Тогда, миледи, полицейский участок в вашем доме – как раз то, что нужно, – сказал шеф. – Потому что готов поставить голову против ночного горшка, они не уймутся.

– Фейери убивают только во время Дикой охоты, – напомнил Коннор. – Или заблудившихся. Миледи не пойдет в лес, я за этим прослежу.

Шеф Брауни усмехнулся.

– Оно так, но я уверен, что у них есть приятели среди людей, – ответил он. – И эти приятели всегда рады выслужиться. Даже не за деньги, а за причастность к великим владыкам. Позволят им узнать, какой смысл в шрамах на пальце, они и рады…

В следующий миг Коннор уже взял шефа за воротник, постаравшись сгрести и часть загривка, и вкрадчиво поинтересовался:

– Мне показалось, или вы на что-то намекаете?

Эмма ахнула. Движение шефа Брауни было быстрым и неуловимым – Коннор вдруг обнаружил, что стоит уже без чужого воротника в руке. Вырваться из захвата следователя – это надо уметь; Коннор невольно почувствовал уважение и напомнил себе, что не надо думать о здешних стражах порядка, как о сельских держимордах.

– Я не намекаю, – негромко произнес шеф Брауни. – Я говорю в открытую, и если хотите поговорить, то давайте поедем отсюда. Много ушей.

Коннор не мог с этим не согласиться.

Когда экипаж двинулся в сторону поместья, то шеф Брауни произнес:

– Ваш отец работал на фейери, я в этом не сомневаюсь. И часть его работы, а возможно, и вся работа – было заботиться о миледи Эмме и дать ей приют.

Шон сидел, поджав ноги, и кажется, превратился в одно большое рыжее ухо – с таким вниманием слушал родителя. Эмма невольно заерзала на сиденье.

– Зачем? – спросила она. Шеф Брауни нахмурился.

– Миледи, вы помните вашего отца?

Эмма побледнела – ух, как она побледнела, словно прямо перед ней распахнулся ад или что-то похуже ада. Коннор осторожно накрыл ее маленькую ледяную руку своей: не бойся, ты здесь не одна.

– Да, помню, – ответила Эмма. – Он умер от драконьего пламени. Мама водила меня на его могилу, – она сделала паузу и возмущенно воскликнула: – У меня был отец!

Коннор понял, куда клонит шеф Брауни, и эта версия, при всей ее экзотичности, показалась ему вполне реальной.

– Но не факт, что господин Эдельстан был вашим настоящим отцом, – произнес шеф Брауни. – Я весь день сегодня думал о том, зачем Галхаад отирался возле поместья, а потом вспомнил, как сам ходил смотреть на Шона. Вон, – он кивнул в сторону сына, который низко опустил голову. – Мать его задурила, было дело, умотала к родителям. Я к тестю, он на меня с ружьем попер. В общем, я полгода к их дому таскался: стою, бывало, за деревом, смотрю, как Шон в саду играет. И на душе как наплевано.

Эмма посмотрела на него с забавной смесью непонимания и гнева, словно шеф Брауни полез немытыми руками туда, куда и смотреть не смел, и Коннор прекрасно ее понимал. Он бы тоже не стерпел намека на то, что его отец не имеет к нему отношения.

– То есть, вы полагаете, что Галхаад был моим отцом? – спросила Эмма, и ее голос задрожал. Коннору показалось, что она готова расплакаться.

Шеф Брауни кивнул. Впереди показались огни поместья, и Коннор подумал, что страшно устал. День выдался долгим.

– Я почти уверен в этом. Он был вынужден скрывать вас, и милорд Клилад дал вам кров именно поэтому. И убили его, возможно, из-за того, что он решил открыть вам правду.

Экипаж свернул на дорожку к поместью – слуга с фонарем вышел открывать ворота и разинул рот, видя гостей. Спустившись на землю, Коннор подал руку Эмме и бросил через плечо:

– Проводите шефа Брауни и офицера Шона в гостевые комнаты. И отправьте кого-нибудь в поселковую лавку за одеждой для них, я все оплачу.

Слуга кивнул и поскакал выполнять. Шеф Брауни угрюмо посмотрел на Коннора и благодарно кивнул.

– Я не хотел обидеть вашего батюшку, не думайте.

– Я понимаю, – произнес Коннор, и Эмма, которая стояла рядом с ним, вдруг всхлипнула.

– Невозможно, – услышал Коннор. – Нет, нет, это невозможно.

И Эмма быстрым шагом кинулась к дому – чтобы никто не увидел, как она плачет.

***

Больше всего Эмма боялась, что Коннор придет в ее комнату и потребует своего. Сейчас одна мысль о том, чтобы лечь с ним в постель, была просто невыносимой.

Ей надо было побыть одной. При мысли о том, что придется кого-то видеть, разговаривать, что-то делать, Эмме становилось холодно.

Она всю жизнь была дочерью Максима Эдельстана. Благородного и достойного человека, известного на весь регион инженера, который любил ее мать. Сколько она рассказывала о нем и с каким теплом и неумирающей любовью говорила! Эмма понимала, что не знает людей – много ли она видела в своем медвежьем углу? – но как можно подделать те чувства и слезы, с которыми мама вспоминала об отце! Это не могло быть неправдой!

Да и что говорить, когда она сама помнила отцовскую любовь? Максим Эдельстан носил ее на шее, часами играл в кукольное чаепитие и читал сотню раз прочитанные сказки с искренним воодушевлением, целовал Эмму на ночь, сидел рядом с ней, когда она болела. Этого было не подделать.

В конце концов, это было лишь предположение шефа Брауни. А он мог и ошибаться. Возможно, Галхаад вел свои дела с Клиладом Осборном, и Эмма не имеет к ним отношения.

Лучше думать так, а не иначе. Ей будет легче.

Да и если бы Эмма была наполовину фейери, то она давно поняла бы это. В ней нет ничего от хозяев земли.

Всхлипнув, Эмма машинально перебрала заготовки для цветов на столе и стала готовиться ко сну. Завтра все будет совсем по-другому.

Если бы фейери хотели ее убить, они давно убили бы. Бояться нечего.

Когда Эмма нырнула под одеяло, в дверь легонько постучали, и, не дожидаясь приглашения, в комнату заглянул Коннор. Увидев его лицо, Эмма почувствовала, как в груди разливается холод.

Он потратил силы, гася пожар в полицейском участке, и пришел к Эмме восстанавливаться. Давно Эмма не чувствовала такого тоскливого опустошения. Для Коннора она вещь, которую он купил по цене отцовского дома – он будет пользоваться этой вещью, сколько потребуется.

Эмма откажется – он возьмет свое силой.

– Как самочувствие? – спросил Коннор, войдя в комнату. Эмма невольно заметила, что в его голосе звучит искреннее волнение, словно он спрашивал о ком-то близком и важном.

– Не знаю, – ответила Эмма, чувствуя, что снова готова расплакаться. – Не каждый день слушаю подозрения, что мой отец мне никто.

Коннор со вздохом опустился в маленькое кресло, и Эмма подумала, что сегодня он тоже устал. День был долгим и тревожным.

– Это ведь подозрения, – сказал он. – Да, неприятные, но это работа шефа Брауни. Выдвигать предположения и докапываться до истины.

– Как он там? – спросила Эмма, запоздало вспомнив, что так и не проверила, как ее гости устроились на новом месте.

Как непривычно это звучало: ее гости. Она уже не была приживалкой.

– Хорошо! – весело ответил Коннор. – Пошли спать после ужина. Ты не спустилась к нам, я невольно подумал, что… – он с усилием стиснул переносицу, и на кончиках его пальцев засветились сиреневатые огоньки. – Все утрясется, Эмма. Правда.

Он, кажется, не знал, что сказать – вряд ли Коннору Осборну, гуляке и игроку, приходилось кого-нибудь утешать. Эмма свернулась под одеялом калачиком; Коннор поднялся и, пересев на край кровати, завладел ее рукой.

– Мне бы очень хотелось все это замять, – признался он и принялся осторожно перебирать пальцы Эммы, мягко массируя суставы. – Да, фейери убили своего мастера над болью. Больше никого, кстати, так что это в каком-то смысле была казнь, а не Дикая охота. Шеф Брауни боится за тебя, я тоже, но мне кажется, фейери тебя не тронут.

Эмма нахмурилась. Тоже боится за нее?

– В этом страхе за меня боязнь потерять то, что восстанавливает магию, или нечто большее? – спросила она, чувствуя, как по руке расплывается мягкое тепло, и напряжение отступает. Коннор рассмеялся.

– Кажется, у женщин есть талант бесить мужчин! – сказал он. – Особенно тех, которые относятся к ним по-хорошему.

– Ты меня привязал к этому дому, – парировала Эмма, но руки не отняла. Прикосновения Коннора были приятны: в них плыло что-то очень светлое, исцеляющее. – Это значит «относиться по-хорошему?»

Коннор снова рассмеялся, словно Эмма невероятно забавляла его. Может, так и было. Он не привык относиться к женщинам серьезно.

– Я ведь должен был иметь какие-то гарантии, – заметил он. – Тем более, ты сама перевела наши отношения исключительно в деловое поле. Я болен, у тебя лекарство, и ты хочешь плату? Хорошо, но и мне нужна уверенность в том, что курс лечения пройдет до конца.

В его последних словах прозвучала тень далекой тоски.

– Ты ведь тоже ко мне привязан, – вздохнула Эмма, и Коннор кивнул.

– Сама видишь, что доктор Маквей был прав. Лечение идет мне на пользу, – он сделал паузу и предложил: – Если хочешь, можем завтра погулять. Не по лесам, конечно, но можно найти милый уголок для пикника.

Эмма не выдержала и улыбнулась, настолько это предложение было чужим для того Коннора, о котором она привыкла думать все эти годы. В нем будто бы пробудилось то, что он прятал от самого себя.

– Почему бы и нет? – ответила Эмма. – Должно же быть еще что-то, кроме лечения?

Коннор улыбнулся в ответ и осторожно опустил ее руку на одеяло. Эмма удивленно обнаружила, что от тоски и растерянности, которые охватили ее после слов шефа Брауни, не осталось и следа. На душе стало легче и светлее.

– Что ты сделал? – удивленно спросила Эмма.

– Точечный расслабляющий массаж, – беспечно ответил Коннор. – И несколько капель магии. Не люблю, когда женщины печалятся и плачут.

– Спасибо, – улыбнулась Эмма, и тут Коннор удивил ее еще раз, потому что поднялся с кровати и пошел к дверям.

– Доброй ночи, – произнес он, улыбнувшись. – Пусть фейери нас больше не пугают.

– Доброй ночи, – только и смогла откликнуться Эмма.

И на душе почему-то сделалось так тепло, словно с ней произошло что-то хорошее и важное.

***

– Я не понимаю фейери, – призналась Эмма. – Сами убили Галхаада, а дурную погоду нам послали, словно это мы пробили ему голову.

Коннор пожал плечами. На окраине поселка была прелестная рощица, где предприимчивые местные организовали что-то вроде ресторана на свежем воздухе. Сидишь себе с барышней за аккуратным столиком, темно-зеленые кусты бирючины, ухоженные почти по-столичному, обеспечивают приятный тет-а-тет, и шашлычник готов в любую минуту принести мясо, овощи и вино.

Вино, конечно, было провинциальной кислятиной, но Коннор все же решил, что и в сельской жизни есть свои плюсы.

– Возможно, есть те, кто скорбит по нему, – сказал Коннор. Сегодня Эмма выглядела спокойнее. Легкий румянец придавал ее лицу ту прозрачность, на которую хотелось смотреть и смотреть. – Даже у палачей бывают друзья и любимые.

Перед Эммой стояла тарелка с сочными кусками шашлыка в объятиях луковых колец и ломтиков помидора, но к еде она не притрагивалась. Прищурившись, Коннор увидел тень нити на ее запястье.

Ничего. Скоро она будет отдаваться ему не по принуждению – Коннор прекрасно понимал, что Эмма ложится с ним в постель потому, что это щедро оплачено. Но теперь ему хотелось большего. Пусть бы она пришла к нему сама – потому что хочет прийти всей душой.

Это было бы интересно. Это оживило бы Коннора после смерти Берты Валентайн.

Стоило ему подумать о мертвой ведьме, как за столик неподалеку уселась рыжеволосая девица в компании настолько крупнотелой подруги, что Коннор задался вопросом, как это под ней не трескается скамья, и невольно вспомнил, как его бывший начальник говаривал, что лучше качаться на волнах, чем биться о скалы.

«В таких волнах и утонуть недолго», – подумал Коннор. Рыжая поймала его взгляд и тотчас же презрительно вздернула точеный носик. Дескать, даже и не надейтесь, столичный гость, вам тут ловить нечего. Тут собрались исключительно порядочные барышни.

Коннор подумал, что в былые времена она бы уже через час стонала в его объятиях и просила еще и еще. А теперь он остепеняется, что ли.

– Попробуй шашлык, – предложил Коннор. – Он тут и правда неплох.

Эмма кивнула и взялась за нож. Коннор заметил, что рыжая посмотрела в его сторону уже заинтересованно, но так, чтобы он этого не заметил. Деревенское кокетство во всей красе.

На мгновение Коннору показалось, что в провинциально круглом личике проступили другие черты, холодные и прекрасные. Он чиркнул ножом по мясу так, что звякнуло по тарелке.

– Чем планируешь заниматься? – поинтересовалась Эмма. – Потом, когда исцелишься.

Утром они старательно провели еще одну лечебную процедуру, и Коннор подумал, что Эмма специально думает об их близости как о работе, чтобы не привязываться к нему. Наверняка считает, что однажды Коннор съедет, и тогда она заживет другой жизнью, тихой и спокойной. Может, и замуж выйдет: теперь, когда Эмма стала хозяйкой поместья, женихи и кавалеры примутся осаждать ее, не обращая внимания на прошлое.

Шеф Брауни был прав: о сплетнях и гадостях думают только бабы. Мужчины делают дело.

– Я уже начал подбирать новый дом, – сообщил Коннор и с удовольствием отметил, что лицо Эммы едва заметно дрогнуло. Официант принес большое блюдо с шампурами за соседний стол, и упитанная юная леди взялась за мясо с энергией полка солдат. Рыжая ела аккуратно, словно хотела показать, что у нее есть аппетит совсем иного рода; Коннор подмигнул ей, и девица опустила глаза к тарелке: «Ах, что вы! Я не такая!»

Такая. Вы все такие.

– И где же? В Дартмуне, Сентвилле или в Тиарнаке? – полюбопытствовала Эмма. Коннор пожал плечами.

– Пока мне понравился особняк в Дартмуне, по рассказам агента, конечно, – ответил Коннор. – Составь мне компанию? Хочу увидеть своими глазами.

Он думал, что Эмма откажется, но она лишь кивнула.

– Хорошо! Доделаю украшения для волос, и можем посмотреть дом.

За столиком справа разместился еще один гость. Сегодня Тавиэль выглядел больным, от давешней холеной лености не осталось и следа. Коннор дернул носом: а, милорд, я слышу, вы уже посинели. Эмма посмотрела в сторону эльфа, и Коннор мрачно отметил, что она смотрит с искренним сочувствием и теплом.

– Бедный, – вздохнула она. – Пережить такое…

Коннор подумал, что случись с ним то же, что и с Тавиэлем, не дай Бог, – он бы повесился. Точно. Просто не смог бы жить дальше.

– Ты, я вижу, его жалеешь? – насмешливо осведомился он. Эмма одарила его непонимающим взглядом и ответила:

– Конечно! Как и всякого, кого пытали и мучили! А ты нет?

Официант понесся к эльфу с шашлыком и овощами, но тот негромко затребовал полштоф хлебного вина и не стал превращать закуску в еду. Видно, Тавиэля подкосило то, что его грязная тайна открылась.

– Сказал бы я, во-первых, не лезь к тем, кто может стереть тебя в порошок, – сказал Коннор. – А во-вторых, не жалуйся, если все-таки полез. Сам виноват.

Он сделал глоток из бокала – вино показалось изумительно кислым. Эмма посмотрела с определенной долей неприязни.

– Это отвратительно, – припечатала она. Тавиэль с навыками и умениями знатного выпивохи осушил стакан, поймал взгляд Эммы и, поклонившись, стал старательно рассматривать мясо на тарелке.

– А что такого? – развел руками Коннор. – Не я причинил ему эти ужасные страдания.

На щеках Эммы расцвели пятна румянца. «Она жалеет бедолагу, или тут кроется нечто большее?» – подумал Коннор, ощутив укол ревности. Он так и спросил:

– Мне стоит начинать ревновать? Предупреждаю: я в гневе неприятен.

Вилка Эммы выпала из руки и звякнула об стол. Рыжая и ее жирная подружка смотрели на Коннора с искренним интересом: всем ведь любопытно увидеть, как зарождается скандал. Берта Валентайн заливалась хохотом на краю памяти Коннора и кричала: «Давай! Давай, устрой ей! Пусть помнит, кто тут хозяин – или сдохнет с ребрами наружу!»

У Коннора зазудело в голове. Тавиэль успел заняться уже вторым полштофом, и Коннор невольно ему позавидовал.

– Определись, чего ты хочешь, – холодно ответила Эмма. – Я работаю твоим лекарством и не отказываюсь от работы. А быть твоей возлюбленной – ну раз уж ты упомянул ревность – я не обещала. Так что ревность неуместна, Коннор.

Коннор вздохнул. Она во всем была права – только почему от этой правоты такое чувство, будто в душу наплевали, как давеча сказал шеф Брауни? Почему она который день не на месте, эта душа?

– Тебя, – признался Коннор. – Я хочу тебя, и чтобы ты не смотрела на меня так, Эмма.

Обжигающий девичий взгляд смягчился. Рыжая, в которой растворились черты Берты Валентайн, разочарованно отвернулась. Скандала не будет.

– «Так» это как? – спросила Эмма и снова взялась за вилку. Коннор угрюмо постучал пальцами по столу.

– Словно ты презираешь меня. А я не сделал ничего, достойного презрения.

Эмма кивнула, и ее губы дрогнули в улыбке.

– Тут недалеко озеро, – вдруг сказала она. – Пойдем погуляем?

***

С эльфом все же пришлось пересечься и раскланяться.

– Ты, кажется, задержался в Дартмуне? – дружеским тоном осведомилась Эмма. Тавиэль кивнул.

– Хочу открыть здесь маленький филиал, – ответил он. – Девицы в Дартмуне тоже выходят замуж.

Рыжая и толстушка услышали от своего стола заветное слово и среагировали, как собаки на охоте: вздрогнули и развернулись в сторону говорящих.

– Отличная мысль! – с улыбкой одобрила Эмма. – У меня есть несколько вещиц, чтобы сразу оформить витрину, я их принесу тебе бесплатно.

Коннор мрачно посмотрел на нее, но она не обратила внимания на его взгляд. «Я так бешусь – а я бешусь! – потому, что она позволяет себе то же, что и я, – подумал он. – Я смотрю на здешних племенных телок, и она своего не упускает. Какого дьявола?»

Он торопливо напомнил себе, что, отдав по дарственной поместье, получил тело Эммы, а вовсе не ее душу. О душах и чувствах женщин Коннор почти никогда не думал, его интересовали более приземленные вещи, но теперь он признал, что ему хотелось именно души.

Почему бы и нет, в конце концов? Он ведь спас Эмму от драконихи, утратив, между прочим, магию – и мог бы остаться бесполезным калекой, не найди доктор Маквей способ исцеления.

Ему остро захотелось как-то ее поддеть. Зацепить поглубже.

Какое-то время эльф шел по дорожке рядом с ними, ведя исключительно светскую беседу с Эммой, не забывая, впрочем, весьма выразительно посматривать в ее сторону, а потом раскланялся и пошел в сторону поселка. Дальше они побрели вдвоем. Осень подступила как-то вдруг: несколько дней назад было тепло и солнечно, а сегодня по листве разбрызгались мазки золотой краски, ветер сделался холодным, и тучи постепенно заволакивали небо. Вечером начнется дождь, и все погрузится в серое марево.

– Он тебе нравится, – сказал Коннор. Дикая яблоня, усеянная глянцевыми темно-красными плодами, свешивала ветки к тропинке, словно приглашала угоститься; Коннор машинально сорвал яблоко, покатал в ладонях и вгрызся в кисло-сладкую мякоть.

– Кто, Тавиэль? – рассмеялась Эмма. – Нет, я раньше относилась к нему просто по-дружески, а теперь жалею. Кстати, за озером кончаются земли Дартмуна, мне надо быть осторожнее. Дорожу своей рукой, видишь ли.

Коннор не сразу понял, о чем она, а потом вспомнил о нитке.

– Мы не пойдем дальше, – миролюбиво ответил он и вдруг признался: – Я уже много лет вот так просто не гулял с девушкой.

Эмма посмотрела на Коннора, и в ее глазах проплыли мягкие лукавые огоньки, словно она очень старалась скрыть улыбку.

– Не любишь прогулки? – спросила она. Коннор пожал плечами. Здесь, под деревьями на берегу озера, было удивительно хорошо и как-то очень спокойно. Мир лежал перед ним – смотри, люби, будь частью мира. Коннор вдруг подумал, что, может быть, пришла пора остановиться. Перестать бежать, зажить спокойно, ходить к озеру в компании красивой девушки.

Он тряхнул головой. Дурацкие мысли, совершенно ему не свойственные!

– Обычно я оказывался на природе тогда, когда надо было расследовать очередное убийство, – сказал Коннор. – Буквально две недели назад прибирал очередную жертву Берты Валентайн в столичном парке.

Эмма понимающе кивнула, вдруг сделавшись очень серьезной.

– Ты поэтому так смотришь по сторонам? – спросила она. – Ждешь подвоха? Трупа в кустах?

– Здесь нет трупов, – ответил Коннор – все это время он привычно вслушивался в то, что их окружало, и не нашел ничего подозрительного. – И фейери не собираются на нас прыгать. С той стороны озера за деревьями идет парочка, вот и все.

Подтверждая его слова, с другого берега долетел смех. Эмма удивленно посмотрела на Коннора.

– Ты их увидел или почувствовал? – спросила она.

– Почувствовал. Это часть моей работы, – сказал Коннор, и ему сделалось грустно. Больше работы не будет. Он уже не высший советник отдела расследований. Все, что ему осталось – ассистировать шефу Брауни, если понадобится.

Неужели все кончилось? Все на самом деле кончилось?

– И других, кого убила Берта, ты тоже почувствовал? – спросила Эмма: негромко, так говорят, когда рядом происходит что-то страшное.

– Нет, – ответил Коннор. – Остальных нашла полиция, вызвали магов. Я потом убирал тела, говорил с родителями убитых… потому и сорвался. Есть те, кто не имеет права жить после сделанного.

Они какое-то время стояли на берегу, глядя, как волны бегут и бегут на песок, а потом пошли обратно.

– Зачем ты кокетничаешь с эльфом? – поинтересовался Коннор: ему захотелось встряхнуться, сбросить тоску, которая налипла на него, словно паутина. Во взгляде Эммы снова появилось удивление.

– Даже не думала, – ответила она, и Коннор с удовольствием заметил, что Эмма оправдывается. – Почему нельзя быть просто вежливой? А мне с ним, к тому же, еще работать.

Коннор усмехнулся.

– Удивительно! У тебя теперь есть свой дом, но ты все равно хочешь работать!

Эмма нахмурилась.

– Мне нужно то, что я могу получить собственным трудом, – ответила она. -Мое. То, что у меня не отнимут. То, чего я не буду стыдиться.

– Так и Дартмун ты получила собственным трудом. И стыдиться тут нечего, – ответил Коннор, мягко приобняв Эмму за талию – девушка вздрогнула, но не отстранилась.

– Прекрати. Это… – на щеках Эммы снова появился румянец. «Ага, мы волнуемся, – довольно заметил Коннор. – Значит, голос рассудка тут уже не главный». – Это совсем другое дело.

– Какое же? – поинтересовался Коннор.

– Прекрати, – только и смогла повторить Эмма. Коннор улыбнулся.

– Я тебе нравлюсь, – уверенно сказал он. – И ты сама боишься тех чувств, которые в тебе просыпаются. Потому что ты уверена, что ни к чему хорошему это не приведет. И поэтому, – Коннор перешагнул через толстую ветку, упавшую на тропинку, перевел Эмму, – ты старательно делаешь вид, что наши отношения – это просто работа.

Они остановились. Эмма смотрела на Коннора с обидой и гневом. «Значит, я все сказал правильно», – подумал Коннор и произнес, осторожно пробежавшись пальцами по завиткам кружевам по вырезу платья:

– Но сердце – сердце говорит тебе, что никакой работой тут и не пахнет. Что тут все намного глубже и тоньше. Пока у тебя еще хватает сил заглушать его голос, но скоро их уже не хватит. Потому что разум, конечно, усмиряет плоть – но и плоть может диктовать разуму.

Лицо Эммы дрогнуло. В ее взгляде теперь клубилась чистая ярость, и Коннор обрадовался – он заглянул в ту глубину ее души, куда Эмма сама боялась смотреть.

– Чего ты хочешь? – едва слышно спросила она.

– Тебя, – искренне ответил Коннор. Губы Эммы дрогнули в нервной улыбке.

– Ты уже получил меня, – гневный голос вдруг словно бы сломался, и Эмма сделалась маленькой и несчастной. – И зачем ты вообще говоришь все это? Тебе нравится дразнить меня? Мне казалось, что мы нашли общий язык, Коннор.

Коннору показалось, что она готова расплакаться, а этого он не хотел. Все как-то быстро зашло очень далеко.

– Ты мне нравишься, Эмма, правда, – сказал Коннор и не соврал. – А когда девушка мне по-настоящему нравится, я делаюсь злым дураком. Прости.

Эмма провела пальцами по лицу, смахивая невидимую слезинку, и Коннор добавил:

– Но я прав. Я тоже тебе нравлюсь.

– Наглец, – выдохнула Эмма с какой-то привычной усталостью, словно не ожидала от Коннора ничего другого. Возможно, она хотела видеть в нем героя, который спас прекрасную деву от зубов и когтей чудовища, но Коннор надеялся, что ему больше не придется никого спасать.

Хватит уже тьмы и зла. В последние дни их было слишком много.

– Наглец, – кивнул Коннор. – Но я знаю, как загладить свою вину.

***

Посылка из столицы пришла через час после того, как они вернулись домой. Она была отправлена с помощью артефакта, возникла посреди гостиной в облаке сиреневатого дыма, и все обитатели дома сбежались посмотреть на такое дивное диво. Артефакторная почта была быстрой, но крайне дорогой, и в Дартмуне ни у кого не было денег, чтобы заказать, например, нужную вещь в столице и получить ее на следующий день.

Эмма смотрела, как завороженная – перед ней словно бы приоткрылось окошко в другой мир: красивый, яркий, светлый. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой и не способной прикоснуться к чему-то значительному. Наверняка Коннор переслал какие-то личные вещи через артефакторную почту.

Коннор провел рукой по воздуху, и свечение вокруг посылки стало утихать: артефакт опознал того, кому было отправлено послание. Слуги, которые заглядывали в гостиную, дружно замахали руками у лица. Торжество науки – это дело хорошее, а ну как тут замешана какая-нибудь дрянь?

Посылка мягко опустилась на стол: огромная темно-коричневая коробка, в которой Эмма могла бы поместиться целиком. Только вот почему у нее на боку красуется золотая наклейка с черной розой и печатью Селевини, большого магазина рукоделия? Коннор открыл крышку и широким жестом указал на посылку, приглашая Эмму подойти.

– Взгляни-ка! – сказал он. – Я не разбираюсь в твоем ремесле, приказал Селевини подобрать самое лучшее. Посмотри, все ли тут, что нужно.

Эмма подумала, что ослышалась. Нет, этого не могло быть. Это как-то… неправильно, что ли.

– Ты сделал заказ у Селевини? – спросила она, не веря ни ушам, ни глазам. Коннор кивнул.

– Когда прекрасная Белла сбежала от меня, я выяснил, что она занимается цветами из шелка, – ответил он. – Признаюсь, мне захотелось найти ее и как-то порадовать. А что может быть лучше нужных подарков?

Эмма подошла к коробке, чувствуя себя кладоискателем, который заглядывает в пещеру с сокровищами. Да коробка и была полна сокровищ, упакованных в прозрачные пакеты, запечатанные сургучом. Не веря, что все это для нее, Эмма принялась вынимать пакеты из посылки. Чего тут только не было! Бульки на изящных ручках, чтобы придавать лепесткам изгиб, бесчисленное множество резаков для шелка, дивные штампы, чтобы на шелковом лепестке появились те же прожилки, что и на живом – а еще вырубки, пинцеты, ножи и крючки для завивания листьев, а еще несколько видов клея и воздушные россыпи тычинок, а еще нежные стопки барангорского шелка, который стоил столько, что Эмма и мечтать о нем не смела, а еще…

– Боже мой… – только и могла повторять Эмма, вынимая очередное сокровище из глубин коробки. – Боже мой, это ведь фильера… и ландышница…

Горло сдавило спазмом, Эмма поняла, что сейчас расплачется от счастья. Она никогда не купила бы себе ни этих инструментов, ни этого шелка – да тут одна булька стоила больше пятидесяти крон! Все, что ей оставалось – рассматривать каталог из маленького магазинчика для рукоделия и мечтать.

Какие цветы она сделает теперь! Они будут дышать в ее руках, словно живые!

– Нравится? – спросил Коннор. Он присел на диван и с интересом смотрел на Эмму.

– Да, – прошептала Эмма, вынимая пресс-формы. Лепестки розы, нарцисса, орхидеи, листья сирени – да чего тут только не было! – Коннор, это невероятно. Это королевский подарок!

Коннор улыбнулся: Эмма ждала, что в нем появится самолюбивое торжество победителя, но этого не было. Он смотрел, как друг, который сделал подарок другу и радовался, что угадал и подарил самое нужное.

– Ну, тогда я рад. Ты говорила, что хочешь работать дальше, так вот тебе нужные инструменты, – произнес Коннор. Эмма машинально прижала к груди пакеты с шелком. Господи, она даже вспомнить не может, когда была настолько счастлива!

В ее руках были сокровища. Обладание ими почти отрывало от земли.

Эмма и сама не поняла, как отложила шелк, подошла к Коннору – он поднялся ей навстречу – и, обняв его, прошептала:

– Спасибо. Спасибо тебе.

Коннор тоже обнял ее и негромко ответил:

– Всегда пожалуйста. Если понадобится что-то еще, только скажи.

– Это безумно дорого. И артефакторная почта… она дороже посылки.

– Пустяки, – сказал Коннор и, мягко отстранив Эмму, посмотрел ей в глаза и сказал: – Пойми меня правильно, Эмма. Я не покупаю тебя и твои добрые чувства. Я понимаю, что все, что между нами происходит, не слишком-то тебя радует. Мне захотелось сделать тебе что-то приятное, порадовать.

Он смотрел так тепло и искренне, что Эмме вспомнился Вьятт – герой, который убил дракониху. Может, Коннор всегда был таким, но жизнь ранила его, и ему не оставалось ничего другого, кроме как скрываться за образом негодяя? Может, тот мир, в котором он жил, приказывал так поступать? Эмма уже успела понять, что иногда честность и искренность бывают смешны, и стоит спрятать их поглубже, если хочешь чего-то добиться.

– У тебя получилось, – с улыбкой ответила Эмма. – Ты очень меня обрадовал, Коннор. Правда.

В ней что-то дрогнуло и зазвенело в эту минуту. Эмма вдруг почувствовала себя легкой и юной, такой, какой была до своей первой любви и ее падения. Ей показалось, будто где-то далеко-далеко звучит музыка – едва уловимая мелодия, которую Эмма слышала много лет назад.

Ведомая каким-то глубоким чувством, которому она не смогла подобрать названия, Эмма поднялась на цыпочки и осторожно поцеловала Коннора в губы. Он с той же осторожностью опустил руки на ее талию и откликнулся на поцелуй.

«Это… целомудренно, – с какой-то растерянной нежностью подумала Эмма. – Словно все происходит в первый раз».

Когда Коннор подхватил ее на руки и понес к лестнице на второй этаж, как невесту, она могла только улыбаться, обнимая его за шею.