Глава 6

– И только одна вещь не дает мне покоя. Я не перестаю о ней думать.

Эмма перевернулась на живот и, приподнявшись на локтях, посмотрела ему в лицо. Коннор вспомнил, какой она сделалась, когда заглянула в посылку – настоящий ребенок, которому дали коробку сладостей и игрушек. Помнится, Марат ле Фро, коллега Коннора, ходил с таким же видом, когда смог накопить денег на новенький набор артефактов и инструментов для допросной. Там, конечно, есть все, что нужно, государство, слава Богу, обеспечивает – но многие предпочитают приносить из дома свое.

Как-то там теперь поживает ле Фро? Вспоминает ли о коллеге, с которым ходил пить темное пиво в погребок у Эггельса?

– Что же это за вещь? – спросила Эмма. Конно задумчиво погладил ее по теплому плечу.

– Кто лишил меня магии? Он знал, что я приеду – ну да это, как я понял, знал весь регион. И он местный житель и очень сильный маг, это совершенно точно.

– Почему местный? – поинтересовалась Эмма. – У нас тут нет магов, Коннор. Что им сидеть в наших краях с такими-то талантами?

Коннор рассмеялся и мягко провел рукой по воздуху. От его пальцев отделились огненные перья, поплыли по комнате, и вскоре над кроватью уже летела красно-рыжая птица с ослепительно белым хвостом. Хаарвин – такие живут на Черном юге. Эмма восторженно ахнула, ее глаза наполнило радостным блеском, и она села на кровати и захлопала в ладоши.

– Чудо какое! Кто это?

Птица сделала еще один круг по комнате и рассыпалась ворохом живых роз над кроватью. Эмма взяла один из цветков, поднесла к лицу. Коннор невольно залюбовался ею.

– Это хаарвин, южная птица, – ответил он. Сладкий аромат роз поплыл по комнате, и Коннору не хотелось верить, что уже осень.

– У нас нет магов, – повторила Эмма, крутя цветок в пальцах, и в этих движениях Коннор невольно увидел профессиональную цепкость. Эмма рассматривала цветок как модель, разбирала, ловила его детали, запоминала, чтобы потом воспроизвести в красках и шелке. – Тем более, настолько сильных, чтобы выбить из тебя магию. Может, это был фейери?

– Невозможно, – усмехнулся Коннор. – Представь, что было бы, реши фейери появиться на улице средь бела дня? Там не знали бы, на кого смотреть, на него или на дракониху.

Эмма кивнула.

– Думаю, фейери мог бы это сделать, – сказала она. – А что, если он замаскировался?

– Я бы почувствовал его, – произнес Коннор и тотчас же подумал: «Ничего бы я не почувствовал. Я тогда думал только о том, как бросить заклинание и никого не задеть».

Может, там действительно был фейери? Да нет, чушь. Как бы они ни пытались замаскироваться, от них все равно будет веять величием и смертью. Слон при всем желании не притворится моськой.

– Хотя нет, не почувствовал, – признался Коннор, и Эмма удивленно обернулась к нему. – Я страшно за тебя испугался. И подумал, что сейчас возьму эту тварь за хвост и закину на небо, лишь бы с тобой все было в порядке.

Эмма смотрела на него, не отводя взгляда, и Коннор почему-то подумал, что сейчас она заглядывает в его душу, и он вполне может эту душу открыть.

Не так уж много тьмы там было. Не так уж много грязи. Каким бы ни был Коннор Вьятт Осборн, высший советник следственной магии, он всегда спасал людей от порождений мрака.

Жаль, что это предпочитали не замечать. Жаль, что интереснее было не то, как он поймал очередную ведьму, убивавшую младенцев, а то, какую любовницу он положил в свою постель этой ночью.

Возможно, такова природа людей. Им хочется грязи больше, чем достоинства.

– Значит, там вполне мог оказаться фейери, – проговорила Эмма. – Все смотрели на дракониху, а он сделал свое дело. Чтобы… чтобы ты не смог докопаться до того, кто убил Галхаада.

– Я и не собираюсь докапываться до этого, – улыбнулся Коннор: они с Эммой сейчас сидели, как дети у костра, которые рассказывают друг другу страшилки. – Мне хочется просто жить дальше.

Эмме казалось, что она качается на качелях. Вот ее поднимает высоко-высоко, к небу, к облакам – и тотчас же швыряет вниз, и носки туфелек почти касаются земли – и в следующую минуту над ней снова открывается небо. Коннор спас ее от чудовища – и тотчас же уложил в постель почти силой, спасая свою магию. А потом переписал на Эмму поместье с невероятной, обжигающей легкостью – и привязал к себе заклинанием, которое оставит ее без руки в случае неповиновения. Вот он сделал воистину королевский подарок – а что случится завтра?

Куда ее забросят качели?

Эмме страшно было думать.

– Знаешь, – сказала она, – я сделаю все, чтобы тебе помочь. Мне жаль, что ты потерял магию. Но если ты решил поиграть с моим сердцем, то лучше не надо, Коннор.

Эмма вдруг почувствовала себя невероятно слабой и жалкой. С кем она говорит об этом? С Коннором Осборном, чья слава бежала впереди него – и если верить этой славе, то Коннор лишь посмеется над ней и не станет этого скрывать.

Но Коннор понимающе кивнул и ответил:

– Помнишь, я говорил, что мне нужна ты? Не просто твое тело – я хочу быть с твоей душой, – он усмехнулся, и Эмма невольно отметила, что Коннор серьезен – болезненно серьезен. – Конечно, с моей репутацией это может звучать странно, но я вижу в тебе не просто кусок плоти, а человека.

Эмма вдруг подумала, что он никогда и никому не говорил такого – потому что женщины были для него игрушками. Ей показалось, что Коннор качается на тех же качелях, что и она – вверх, запрокинув лицо к небу, и сразу же вниз, срывая дыхание.

– Почему же? – спросила она.

– Потому что я тебя спас, – просто ответил Коннор. – И ты стала для меня ценностью. А потом я увидел, что ты добрая. Кто тебе шеф Брауни и его сын? А ты пригласила их в свой дом сразу же, как увидела, что они в беде, – он сделал паузу и уже с улыбкой добавил: – И у тебя есть любимое дело. То, что наполняет твою жизнь и придает ей смысл. Это всегда привлекает.

Он помолчал и добавил:

– Я понимаю, что не могу просить твоей любви. Но мы ведь можем быть не просто вынужденными любовниками. Мы можем стать кем-то намного ближе. Намного ценнее.

– Можем, – прошептала Эмма: голос куда-то исчез от охватившего ее волнения. – Да, Коннор, мы можем.

Когда Коннор осторожно привлек ее к себе и с той же осторожностью поцеловал, то Эмма подумала: «Возможно, это и есть счастье. Наше, общее».

***

Три следующих дня прошли тихо и спокойно.

Эмма занималась цветами, собрав несколько новых свадебных букетов и зажимов для волос – с новыми инструментами работа превратилась в истинное удовольствие, шла намного быстрее, чем раньше, а цветы получались настолько живыми и нежными, что все, сделанное Эммой до этого, теперь казалось ей неумелым и смешным.

Коннор в основном проводил время в компании управляющего, выясняя, в каком состоянии поместье, и как идут дела. Управляющий был весьма толковым, и Коннор остался вполне доволен. По вечерам они с Эммой гуляли в саду, ходили к маленькому пруду, где слуги накрывали для них ужин, и Эмма постепенно поняла, что привыкла к Коннору.

Нет, никакой любви тут, конечно, не было: была именно привычка, но Эмма не знала, что будет делать, когда так называемое лечение закончится, и Коннор уедет. Ей казалось, что тогда ее жизнь потеряет какую-то очень важную часть, и Эмма старательно отгоняла мысли об этом.

Не просить же Коннора остаться… Что, если тогда он решит, что просто в очередной раз покорил сердце очередной дурочки?

Постепенно Эмма стала думать, что жизнь возвращается в привычное русло и идет спокойно и тихо. И все, что случилось потом, она восприняла как пощечину – оглушающую, почти выбивающую дух из груди и почву из-под ног.

Вся ее жизнь рухнула за несколько минут.

Эмма вышла в сад перед завтраком, чтобы срезать георгины – Стива Таппетон, дочь начальника вокзала в Эвантоне, выходила замуж и хотела в букет именно их, а Эмма почти не работала с этим цветком. Пройдя к клумбам, она долго выбирала нужные цветы, которые послужат ей моделями, а потом вдруг опомнилась от того, что по спине мазнуло волной теплого воздуха.

Эмма выпрямилась, сжимая в руке резак для цветов и каким-то глубинным чутьем понимая, что он ей не пригодится. Почему-то ей сделалось очень страшно, хотя на самом-то деле ничего страшного не происходило. Утро было прохладным и свежим, Эмма была в саду одна, и бояться было нечего.

Она подхватила корзинку со срезанными цветами и шагнула было к дорожке, чтобы идти в дом – порыв теплого ветра тотчас же ударил по ногам так, что Эмма едва не упала. В ту же минуту, глядя не прямо, а краем глаза, она увидела фейери под яблоней – высокую жемчужно-серую тень.

Взвизгнув от неожиданности и шарахнувшись в сторону, Эмма бросилась к дорожке, и воздушная петля в тот же миг оплела ее ногу, дернула и уронила на траву. Корзина с цветами выпала, фейери в ту же минуту почти рухнул на Эмму – так коршун падает камнем с неба на цыплят – и какое-то время она видела только его лицо. В идеальной красоты чертах было что-то, напомнившее Эмме о Галхааде, в светлых глазах плескалась ярость. Эмма забарахталась в его руках, пытаясь отбиться, но фейери крепко сжимал ее запястья.

«Мэри Смиссон умерла так», – мелькнула беспомощная мысль. Эмма почти увидела себя в траве – изувеченной, окровавленной, в короне из красных ягод – глубокий давящий ужас почти парализовал ее, не позволяя сопротивляться. От фейери пахло травой и студеной водой осенних озер.

– У меня есть кров, – сумела прошептать Эмма. – Я не в лесу, и сейчас не Йолле.

Не будет же этот фейери убивать Эмму сейчас и здесь, возле ее собственного дома! Или будет? Они хозяева и владыки земли, люди для них – пыль под ногами. Нарушить собственные законы? Почему бы и нет!

– Нам пора, – кажется, голос фейери прошелестел у нее в голове. – Нам пора.

«Резак», – обреченно подумала Эмма, понимая, что уже не сможет дотянуться ни до корзинки, ни до резака. Ветер охватил их, и в ту же минуту Эмма поняла, что уже не прижата в траву чужим сильным телом, а лежит, переброшенная через лошадиную спину. Ветер засвистел в ушах, и вороной конь прянул в низкие облака. От фейери в седле веяло теплом, и Эмма видела, как серебристый узор на его легких сапогах складывается в птиц, летящих над болотом, и лосей, бегущих по холмам.

Она дернулась еще раз, прекрасно понимая, что уже не сможет вырваться. Поместье внизу сделалось маленьким, детской игрушкой, забытой в траве, и Эмма вдруг увидела человеческие фигурки – люди бежали в сад, Коннор был среди них, но уже было поздно, уже было совсем поздно.

Не удержать. Не спасти.

– Отпусти меня! – прокричала Эмма. – Ты не имеешь права!

Над ней рассыпался мелодичный смех, и Эмма почувствовала, как вязкая покорность наполняет тело, заставляя обмякнуть и с болезненной вялостью смотреть, как внизу появляется лента реки.

Река! Заклинание Коннора! Если она пересечет границы Дартмуна, то лишится руки!

– Пожалуйста… – выдохнула Эмма. Ветер иссушил лицо, глаза горели, словно в них бросили песка, она теперь не могла даже шевелиться. – Пожалуйста, вернись… Моя рука…

Эмма не думала, что фейери услышит ее, но он услышал – нагнулся в седле, скользнул пальцами по ее запястью, и Эмма увидела, как разорванная красная нить заструилась в воздухе и вдруг ухнула куда-то вниз, к холмам и лесам, куда никто и никогда не ходил в одиночку.

«Вот почему Коннора лишили магии, – устало подумала Эмма. – Чтобы он не помешал забрать меня – и не нашел. Раньше он смог бы это сделать, а теперь…»

Над ней рассыпался звонкий смех, и фейери ласково погладил Эмму по волосам.

– Отдохни, – услышала она, погружаясь в сон. – Ни один смертный не должен увидеть входа в наше царство.

И стало темно.

Эмма не знала, сколько времени провела во мраке, но наконец в нем затрепетали огненные крылышки, и Эмма увидела стайку пылающих бабочек. Свет, который растекался от их кружевных крыльев, озарил большую комнату, кровать, застеленную тонким цветочным покрывалом, ковер, похожий на яркую клумбу с пионами. Уютная и богато обставленная, комната явно принадлежала женщине, которая обожала окружать себя дорогими изящными вещицами. Казалось, хозяйка только что вышла, и здесь еще витал легкий аромат ее духов. Окон в комнате не было, а стены поднимались высоко-высоко: там, где должен был находиться потолок, Эмма увидела темное небо, усеянное звездами.

«Тюрьма? – растерянно подумала Эмма. – И тут мне сидеть до конца жизни?»

Вряд ли ее жизнь будет очень длинной – она неожиданно поняла это.

Кровать была мягкая, похожая на облако – по сравнению с ней все человеческие перины казались набитыми камнями. Эмма шевельнулась – да, паралич, сковавший ее под облаками, прошел, она могла двигаться.

– Лучше полежи спокойно, – негромко посоветовали откуда-то справа. – А то мало ли что.

Эмма тотчас же села на кровати, обернулась: ее похититель сидел в маленьком кресле в углу и выглядел невозмутимо и беспечно. Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Эммой неожиданно овладело настоящее бешенство.

– Как ты смеешь? – прошептала она. – Вы, фейери, сами установили эти законы, и я не нарушила ни одного!

Фейери рассмеялся, махнул рукой.

– И что ты сделаешь, милая? Пожалуешься на меня владыкам? – осведомился он. Эмма соскользнула с кровати, бросилась к дверям, дернула ручку, уже не надеясь, что дверь откроется – но она открылась.

За дверью была глухая стена. Из ее камеры не было выхода.

Вопреки ожиданиям Эммы, смех фейери был не издевательским, а каким-то понимающим. Она обернулась, посмотрела на него – да, черты Галхаада в его лице сейчас проявлялись очень отчетливо.

– Зачем? – только и смогла спросить Эмма. Фейери перестал смеяться и совершенно серьезно ответил:

– Затем, что тебе лучше побыть здесь. Есть те, кто очень заинтересован в детях мастера над болью. В частности, в том, чтобы убить их.

«Дети мастера над болью, – машинально повторила Эмма. – Шеф Брауни был прав».

Ноги вдруг сделались непослушными и мягкими, и Эмма сползла по стене на пол. Значит, она действительно дочь Галхаада, которую он был вынужден прятать.

– Я дочь Галхаада? – прошептала она. Фейери прикрыл глаза и кивнул.

– Да. Ты очень догадлива, племянница.

***

Коннор выбежал в сад и едва не сбил с ног шефа Брауни, который целился из табельного в облачную лошадь, скакавшую среди нависающих грозовых туч. Через лошадиную спину была перекинута хрупкая женская фигурка в светлом платье Эммы, и Коннор понял, что это конец.

В ту же минуту шеф выстрелил, и еще раз, и еще. Лошадь скакала в вышине, по облакам ползли прорехи, и небо в них было настолько голубым и беспечным, что Коннору захотелось заорать во весь голос.

Фейери забрали Эмму. Средь бела дня, из ее собственного дома.

Коннор ударил кулаком по стволу яблони, чтобы боль помогла ему опомниться. Вот корзинка с рассыпанными цветами, вот резак брошен в траву. Неужели это все? Какой он увидит Эмму в следующий раз? Распятой на деревьях, изуродованной, мертвой оболочкой?

Увидит ли вообще?

– Твари какие, ну ты глянь, а, – выдохнул шеф Браун, опуская пистолет. Шон, подбежавший к нему, встал, разинув рот. – Никогда такого не было, это же их собственные законы! Убивать только в Йолле и только одиноких дев в лесу!

– Плевать они хотели на законы, – каждое слово выбивалось с болью, словно кто-то сжал руки на горле Коннора. – Они делают то, что считают нужным. Господи Боже, вот почему меня лишили магии!

Шеф Брауни недоверчиво посмотрел на него.

– Хотите сказать, что могли бы убить фейери?

– Мог бы, – кивнул Коннор, и рот Шона разинулся еще шире. – Если бы был в полной силе, то он бы не ушел.

Он сел в траву, запустил руки в волосы – надо было опомниться и думать, как спасти Эмму, если ее еще можно было спасти.

Что-то случилось в королевстве под холмами. Что-то, заставившее похитить человеческую девушку, которая неожиданно стала очень важной в их внутренних раскладах. Может быть, Галхаад собирался это сделать, но не успел, и теперь кто-то просто закончил его работу.

– Зачем она им понадобилась? – шеф Брауни опустился на землю рядом с Коннором и протянул ему флягу с бренди; Коннор глотнул и не почувствовал вкуса.

Эмма, Эмма – он хотел надеяться, что ее еще можно вернуть, но не мог. Королевство фейери не открывает своих ворот людям. А тех, кого забирает в лабиринты под холмами, не отдает живыми.

Коннору казалось, что чьи-то руки безжалостно скручивают и растягивают его внутренности. Он никогда и ни о ком не думал с таким страхом и такой пронзительной болью – и сам этому удивлялся. Они с Эммой были знакомы слишком мало, чтобы чувства между ними успели зародиться и окрепнуть.

Или если ты спасаешь девушку от дракона, то не сможешь не полюбить ее?

Коннору захотелось побиться головой обо что-нибудь твердое.

– А что, если это ее спасли? – вдруг предположил Шон. Коннор и шеф Брауни уставились на него с одинаковым выражением, и парень сразу же стушевался, даже рыжие волосы будто бы поблекли.

– От чего спасли, сынок? – спросил шеф Брауни, и по его обманчиво миролюбивому тону Коннор понял, что полицмейстер с трудом удерживается от самой грубой брани. – Обоснуй, пока я тебя пинком под зад со службы не отправил.

– Ну это… – замялся парень. – Если бы ее убить хотели, то прямо тут и убили бы. Оно же всякие случаи были, им человека убить, что высморкнуться. А тут забрали и на свои же законы наплевали. Значит, она нужна, а раз нужна, то будет жива, я так думаю.

Шеф Брауни покачал головой, словно пытался извиниться за сына. Коннор нервно пощелкал пальцами в воздухе.

– Так, а если он прав? Тогда у нас еще есть шанс.

Он поднялся и нетерпеливо заходил под деревьями, торопливо подсчитывая, какое оружие и артефакты нужно взять. Эх, были бы они в столице! Тогда Коннор просто зашел бы в хранилища министерства магии и взял бы столько, что фейери оставалось бы только прятаться поглубже. Ну да ничего, чем богаты, из того и слепим.

– На что, простите, шанс? – осведомился шеф Брауни. Сейчас он выглядел, как собака, готовая брать след, и Коннор его прекрасно понимал. Фейери похитил девушку прямо из-под носа у полиции – это требовало отмщения.

– Вернуть Эмму живой, – ответил Коннор и произнес, прекрасно понимая, насколько безумным сейчас выглядит: – Я отправляюсь в королевство фейери.

Лицо шефа едва заметно дрогнуло, Шон снова открыл рот и махнул рукой перед лицом.

– Вот прямо так? К ним? – спросил шеф Брауни. Коннор кивнул.

– Да. Если Эмма жива, я ее верну. А если они убили ее, то отомщу за ее смерть.

Он сам удивился тому, как спокойно говорил об этом. Шон снова махнул рукой, отгоняя нечистого; шеф Брауни недовольно посмотрел в его сторону и сказал:

– Хорошо, тогда собираемся и отправляемся. У вас есть план, я полагаю?

Коннор едва не рассмеялся. Никакого плана у него, разумеется, не было. В детстве он бегал по здешним лесам и холмам, забирался в самые глухие заросли, но никогда не встретил даже намека на вход в царство фейери. Сейчас он понятия не имел, как именно проникнуть под холмы.

– Вы точно решили отправиться со мной? – спросил Коннор. – И оставить Дартмун без шефа полиции?

– Двое офицеров останутся на посту, – ответил шеф Брауни и сразу же вскинул руку, видя, что Шон собирается протестовать: – И даже не думай со мной спорить!

– Батя… – совершенно по-детски промолвил Шон: Коннор видел, что парень готов расплакаться. – Бать, не уходи, а?

Шеф Брауни обнял сына, и высоченный Шон вдруг сделался маленьким, превратившись из офицера в ребенка, который мог потерять отца. У Коннора дрогнуло в груди, когда он посмотрел в лицо шефа – тот старательно делал вид, что все в порядке, но у него едва заметно подрагивало правое веко.

– Ладно, Шон, ладно, – произнес он, отстраняя от себя сына, и Коннор понял, что он просто не знает, что сказать. – Ничего, мы вернемся, ничего. Не реви. Большой уже, а вон, сопли распустил.

Шон всхлипнул, провел ладонью по глазам; шеф Брауни похлопал его по плечу, а Коннор сказал:

– Да, у меня все-таки есть план. Еще раз возьмем нашего эльфа за нежные места жесткой рукой. Он не просто так тут околачивается уже который день.

***

Тавиэль обнаружился в самом центре поселка: он стоял возле входа в магазин и смотрел, как рабочие вешают вывеску. Две девицы, подоткнув юбки, мыли полы и запыленные окна, сам же Тавиэль в рубашке с завернутыми рукавами и светлыми волосами, заплетенными в простую косу, был похож на работника, готового взяться за дело в любую минуту; шеф Брауни оценил обстановку и сказал:

– Нет, тут все серьезно. Он и правда арендовал магазин. Вон, смотрите, уже платья подвозит.

И действительно, чуть поодаль стоял грузовой экипаж – в приоткрытую дверь Коннор увидел длинные коробки цвета слоновой кости. Тавиэль заметил их и подошел с самым спокойным и непринужденным видом.

– Шеф Брауни, старший советник, – кивнул он. – Решили пожениться? Счастлив за вас, но окружающие не оценят.

Коннор и шеф Брауни встали рядом с ним с двух сторон, практически зажав плечами – когда Тавиэль дернулся, пытаясь освободиться, Коннор негромко, но отчетливо проговорил:

– Я знаю, что это ты бросил в меня заклинание.

Невозмутимость покинула Тавиэля – он быстро овладел собой, но на несколько мгновений его лицо изменилось так, что Коннор убедился в своей правоте.

– Эмма вышла из твоего магазина и пошла по улице, – негромко продолжал Коннор. – Когда прилетела дракониха, то ты вышел, и никто не обратил на тебя внимания. Других сильных волшебников в округе нет, а магия фейери смогла меня опустошить. Все так?

Эльф не ответил. На верхней губе выступили бисеринки пота.

– Миледи Эдельстан забрал один из твоих бывших сородичей, – вступил в беседу шеф Брауни. – Сегодня утром. Мы собираемся вернуть ее, а ты приведешь нас в королевство фейери.

До этого Тавиэль молчал, но теперь воскликнул:

– Свихнулись! Вы, оба! Два безумца!

Он дернул плечами и сделал несколько шагов в сторону. Сейчас Тавиэль выглядел так, словно готов был броситься в драку.

– Я… – произнес Тавиэль свистящим шепотом, вдруг поняв, что кругом гораздо больше зевак, чем он видит: на их троицу наверняка смотрели из всех окон. – Я правда сожалею. Но миледи Эмма уже мертва. Считайте ее мертвой, так будет лучше для всех нас. Если человека забрали в царство фейери, то он уже не вернется.

По спине Коннора мазнуло холодком. Он подумал, что эльф специально говорит именно так, чтобы отбить у них охоту соваться в мир фейери. Значит, Эмма еще жива. Шон прав: если бы ее собирались убить, то убили бы сразу.

Он со всей деликатностью взял Тавиэля под локоть, сжав пальцы так, что эльф негромко заскулил от боли. Затем Коннор ввел его в магазин и, зыркнув на уборщиц так, что они выбежали на улицу, оставив свои ведра и тряпки и едва не сбив с ног шефа Брауни, произнес:

– Хорошо. Я немедленно отправляю запрос в столицу о нападении на старшего советника следственной магии. Сюда приедут мои бывшие коллеги, отследят остаточное волшебство у тебя на руках, а потом будет допрос третьей степени устрашения, – свободной рукой Коннор мягко провел по волосам Тавиэля и самым сладким тоном сообщил: – И поверь мне, все то, что с тобой сделал Галхаад, покажется тебе лишь приятным развлечением. Можешь даже не сомневаться. Нашим умельцам, конечно, далеко до ваших, но они берут не разнообразием, а усердием. С тебя не слезут, можешь мне поверить.

Тавиэль слепо дотронулся до лица, будто перестал ориентироваться в пространстве. Шеф Брауни закрыл за собой дверь в магазин и демонстративно сложил руки на груди, держа в одной пистолет.

– Она мертва, – негромко повторил Тавиэль. – Лучше вам думать именно так.

– Потому что ее не отпустят? – подал голос шеф Брауни. – Она нужна там, внизу?

Тавиэль не ответил. Коннор встряхнул его – аккуратно, без членовредительства.

– Я не слышу ответа, – дружелюбно сказал он. Взгляд Тавиэля сделался туманным, эльф едва заметно качнулся. «Хреново, – подумал Коннор, – если это какая-то магия, отключающая сознание, то мы его не достанем». Но тусклые глаза Тавиэля прояснились, ему даже удалось слабо улыбнуться – в ту же минуту на Коннора посмотрело незнакомое существо, наполненное ненавистью и жестокостью.

Спустя мгновение Коннор уже летел в сторону – его отбросили так легко, словно он был плюшевой игрушкой в руках сорванца. Ударившись головой и спиной в стену, Коннор сполз по ней, пытаясь собрать остатки и ошметки своей магии, чтобы отбиться, но на него уже ползла серая волна обморока.

Далеко-далеко прозвучал выстрел, и мир рухнул в тишину.

Обморок длился недолго: Коннор очнулся от того, что сухие шершавые руки шефа Брауни хлопали его по щекам. Открыв глаза, Коннор увидел, что Тавиэль валяется на полу чуть поодаль, со стоном зажимая простреленное правое плечо.

– Вы стреляли, – сказал Коннор, понимая, что говорит самую большую из всех возможных глупостей.

– Разумеется, – с небрежностью специалиста ответил шеф Брауни. – Он вас швырнул, а я не стал ждать, когда до меня дойдет очередь.

Тавиэль попытался подняться и не смог. «Да что он ломает комедию, – подумал Коннор, – рана-то пустяковая!» Однако лицо эльфа посерело, губы дрожали, и весь он сейчас напоминал того, кто стоит одной ногой в могиле. Шеф Брауни ткнул в сторону Тавиэля указательным пальцем и заявил:

– Не перевязывать и не чистить! Там у них особая железа, если ее ранишь, то она заживет только в исконном краю фейери. Ты ведь фейери, парень, пусть и изгнанник? Ну так пора домой.

Коннор рассмеялся, покачал головой. Шеф Брауни протянул ему руку, помогая подняться.

– Вы, я смотрю, тоже много знаете о фейери, – заметил Коннор. Тавиэль снова издал сдавленный стон: было видно, что ему больно. Шеф рассмеялся.

– Он сам однажды рассказал об этом, когда мальчишки попали ему в плечо снежком. Ныл и стонал так, словно ему руку отрубили, – Тавиэль отчетливо выругался, и шеф хмыкнул: – Ну а что ты думал, я с тобой буду шутки шутить? Не на тех напал!

Эльф не ответил. Коннор легонько пихнул его носком ботинка в бедро, побуждая подняться.

– Нам пора! – сказал он. – Ты возвращаешься домой, Тавиэль.

***

В комнате не было часов, и постепенно Эмма утратила само понимание времени.

Ей казалось, что все остановилось. Сюда не проникали звуки – нельзя было сказать, что снаружи есть кто-то живой. Фейери, который похитил ее, растворился бледно-сиреневым туманом; когда туман развеялся, Эмма снова открыла дверь и принялась тихонько простукивать стену, что пряталась за ней.

Ничего. Никакого намека на скрытый выход.

– Племянница? – прошептала Эмма, привалившись спиной к этой стене и чувствуя, как все качается и куда-то плывет. – Я действительно дочь Галхаада?

В комнате было зеркало – изяществу туалетного столика позавидовала бы королева. Эмма почти без чувств опустилась на мягкий пуфик и принялась рассматривать себя в отражении.

Обычная человеческая девушка. В ней не было ничего особенного, ничего, что говорило бы о каком-то родстве с фейери. Эмма ощупала уши – простые человеческие уши, не заостренные. Она вспомнила уши Тавиэля, их обрезали, изгоняя его в мир людей.

– Уши, как уши, – выдохнула Эмма. – Как я могу быть его дочерью?

И почти сразу же пришел вопрос: почему его все-таки убили?

Эмма тщательно обыскала комнату, но не нашла ничего, что помогло бы ей выбраться на свободу. К комнате прилегала ванная с бассейном: когда Эмма заглянула туда, все озарило нежно-сиреневым свечением, и по воде поплыли пушистые облака пены, приглашая поплавать.

Вздохнув, Эмма ушла, и свечение померкло. Опустившись на кровать, она долго смотрела, как по потолку плывут звезды: возможно, когда приблизится рассвет, звезды сменит солнцем.

Должен же быть отсюда хоть какой-то выход!

– Ты бы хоть книгу сюда принес… дядюшка, – язвительно проговорила Эмма. Интересно, чем сейчас занимается ее похититель? Какие делишки обстряпывает?

Над кроватью закружились тонкие струйки дыма и через несколько мгновений сложились в книгу. Помедлив, Эмма взяла ее и разочарованно вздохнула: книга была на языке фейери. Причудливые завитки букв были похожи на прихотливый узор; Эмма перевернула несколько страниц и увидела изумительное изображение Дикой Охоты.

Фейери были изображены торжествующими прекрасными рыцарями. Люди, которые падали наземь и вскидывали руки, тщетно пытясь закрыться от копыт их коней, казались уродливыми и ничтожными, похожими на дикарей в шкурах. «Да, – подумала Эмма, – все правильно. Именно так они к нам и относятся. Как только Галхаад сподобился стать моим отцом?»

Ответа предсказуемо не было. Эмма перевернула несколько страниц и увидела еще один рисунок. Дикая Охота скакала дальше, она уже уходила, сливаясь с грозой на горизонте, но один из всадников остановил своего коня возле изгороди у маленького человеческого дома. Девушка, застывшая на пороге, испуганно выбросила вперед руку, словно хотела сказать: тебе сюда нет хода! Я на своей земле, я дома! Ты не посмеешь прикоснуться ко мне!

Фейери смотрел на нее с искренним интересом. Эмма готова была поклясться, что он не испытывает к этой девушке того презрения, с которым его сородичи обычно взирали на людей. Она понравилась ему – Эмма это точно знала.

Возможно, вся книга была посвящена этому фейери и этой девушке.

На новом рисунке девушка работала на огороде: среди капустных кочанов она казалась принцессой среди слуг. Фейери по-прежнему стоял за изгородью – протягивал девушке ветку рябины, но она хмурилась и не смотрела в его сторону.

Чего он хотел? Выманить жертву, увести в лес, уничтожить?

Эмма задумчиво провела пальцами по незнакомым буквам. Подняла голову – потолок над ней по-прежнему был покрыт звездами, без следа рассвета.

«Господи, помоги мне», – подумала Эмма и принялась искать другие рисунки.

Вот девушка шла откуда-то с корзиной – возможно, отправилась в лавку за покупками, никто не пойдет в лес в таких тонких туфельках. И фейери был тут как тут – схватил ее за плащ, потянул к себе. По его лицу было видно, что он не собирается делать чего-то дурного, просто хочет привлечь внимание девушки. Хотя кто там разберет этих фейери, что у них на душе?

«Упрямится, – подумала Эмма, вспомнив свой неудачный роман и тот омут боли, в который она упала потом. – Что ж, правильно делает».

А вот и другой рисунок: девушка удивленно замерла на крыльце своего дома, глядя, как фейери опустился на колени, протягивая ей руку с кольцом. Эмма глазам своим не верила: неужели фейери решился взять в жены человеческую девушку? Она вспомнила старые сказки о том, как фейери боялись входить в людские храмы – святые стены причиняли им боль. Неужели он и правда готов пойти в церковь со своей возлюбленной?

Эмма не сомневалась в том, что фейери полюбил человеческую девушку. Рисунки были настолько живыми, что она словно бы оказалась там, среди зелени, света и воздуха, почувствовала запах травы и цветов, услышала птичьи голоса и негромкое:

– Haa aethn thabeth… Знаешь, что это означает?

– Откуда бы? – девушка старалась держаться строго и сдержанно, но было ясно, что фейери заинтересовал ее настолько, что она почти увлечена им.

– Это значит, что я полюбил тебя. Hithn maalan ame, всей своей душой.

– Твои сородичи тебя изгонят, – в голосе девушки звенела тревога. – Если не убьют…

– Неважно! Мой дом там, где ты, мое сердце там, где ты…

И они вошли вместе в церковь – Эмма так погрузилась в книгу, что сама не заметила, как пальцы перевернули очередную страницу. Человеческая девушка стала женой фейери, и людские клятвы верности звучали, сплетаясь со словами на языке владык земли. Эмме почему-то сделалось очень легко и спокойно. Она смотрела, как фейери надевает кольцо на палец своей избранницы, и ей хотелось взлететь.

Опомнившись, Эмма провела ладонями по щекам. Что сейчас снаружи, день или ночь? Сколько времени она провела над этой книгой? А вдруг это рассказ о ее родителях? Правда, девушка на рисунках была совсем не похожа на мать Эммы – та была брюнеткой и жила в городе, а не в сельском доме.

Больше рисунков в книге не было. Эмма пролистала ее до конца и подумала, что история влюбленного фейери и человеческой девушки закончилась, как и полагается в сказках: свадьбой.

Что было с ними потом? Где они теперь?

Эмма отложила книгу на прикроватный столик, нырнула под одеяло и, свернувшись калачиком, подумала о том, вспоминает ли о ней Коннор. Кажется, она видела его бегущим в сад, когда конь фейери уносил ее под облака.

Он, должно быть, считает ее мертвой. Эмме не хотелось думать о том, будет ли Коннор оплакивать ее смерть.

Она боялась ответа.