Глава 7

– Да не толкайте вы меня! Имейте же совесть, шеф! Я все-таки ранен!

Тавиэль шел по лесной тропинке первым. Шеф Брауни, который важно следовал за ним, иногда подталкивал эльфа в спину дулом пистолета. Коннор, который замыкал шествие, все-таки позволил перевязать рану Тавиэля: вдруг кровь накапет дорожку, и фейери раньше времени почувствуют незваных гостей?

– А ты как думал, родное сердце? Что я с тобой буду шутки шутить? Давай, шевели ножками.

Тавиэль со стоном опустился на тропинку и, вытянув ноги, всем своим видом показал, что никак не может ими шевелить, по крайней мере, сейчас. Коннор устало вздохнул: дневка в лесу, когда вокруг в любой момент могут появиться фейери, не входила в его планы.

– Тавиэль, поднимайся, – Коннор присел под деревом, прикидывая, как быстро эльф задаст стрекача, если сейчас залечить его рану магией. – Ты сам виноват, в конце концов.

– Ни в чем я не виноват, – фыркнул Тавиэль, но продолжать не стал: осторожно дотронулся до тряпки, которой его перевязали, и болезненно скривился.

– Виноват, виноват, – сварливо сказал шеф Брауни. – Лишил магии советника Осборна. Работал вместе с похитителями миледи Эммы Эдельстан. Возможно, и Галхаада все-таки ты убил, – Тавиэль вскинулся, яростно посмотрев на шефа Брауни и пробормотав едва различимое ругательство. – Выясним! Это мы обязательно выясним, даже не сомневайся. И не такие дела разбирали.

Коннор сомневался, что в этих краях хоть когда-нибудь было что-то похожее на убийство фейери. Да тут даже дверей не закрывают! Подрежут кошелек на ярмарке, вот и вся преступность.

– Я не убивал Галхаада, – ответил эльф, почти выплевывая каждое слово, – но я с радостью пожму руку тому, кто это сделал.

– Пожмешь, пожмешь, – кивнул шеф Брауни: он будто бы обрадовался неожиданной передышке и теперь со знанием дела набивал трубку. – Так кто, ты говоришь, тебя нанял?

Тавиэль фыркнул.

– Никто меня не нанимал, шеф Брауни. Понятия не имею, о чем вы говорите.

Коннор вздохнул и вынул флягу с водой – Тавиэль завистливо покосился в ее сторону, но просить не стал. Время постепенно приближалось к полудню; Коннор надеялся, что Эмма еще жива.

– Эмму забрали потому, что она дочь Галхаада, – сухим официальным тоном произнес он. – Или кого-то еще из ваших, кого-то непростого. Ты потому и отирался рядом с ней, что она имела вес в твоем бывшем мире, и ты об этом знал. Думал, что Эмма может тебе пригодиться, что она тебя вернет домой, когда вернется сама.

Тавиэль не сказал ни слова, он вообще держался очень отстраненно во время монолога Коннора, но было ясно, что все это так. В темно-зеленых зрачках все это время полыхала такая ненависть, что Коннор понял: он на верном пути.

– Ну так что? – спросил Коннор. – Расскажешь нам, какая каша закручивается там внизу?

Он вдруг представил, что все это время они могут идти по тоненькой кожуре, которая скрывает невообразимую глубину с рукотворными дворцами, улицами и садами фейери, и на мгновение ему сделалось жутко, словно он заглянул в пропасть, внезапно раскинувшуюся прямо перед ними.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, милорд, – ответил Тавиэль, и шеф Брауни взял его за пострадавшее плечо и рывком поставил на ноги. Эльф скривился от боли, но промолчал.

– А раз так, то нечего задницу отсиживать, – сказал шеф. – Потащим ее туда, где на нее отыщутся охотники.

Лицо Тавиэля едва заметно дрогнуло, и Коннор напрягся, готовясь перехватить его, если он бросится на шефа Брауни. Однако эльф лишь вздохнул и медленно пошел по тропе, словно не ожидал от своих спутников ничего другого.

Коннор смотрел ему в спину и думал, что Эмма жива. Она не может умереть.

Тавиэль во всем этом вел свою игру – тропинка становилась все уже, а лес все глуше, и Коннор думал, что эльф ведет их с шефом Брауни в ловушку. Впрочем, другого провожатого у них все равно нет.

Постепенно они забрались в такую глушь, в которую не заходили даже охотники. Здесь было очень тихо. Не пели птицы, не шныряло мелкое лесное зверье – единственным звуком было легкое шуршание опавшей листвы под ногами. Коннор невольно почувствовал, как напрягся загривок, и заметил, что шеф Брауни тоже встревожен, хотя старается скрывать волнение.

– Я однажды сюда пацаном забрался, – сообщил он и указал на раздвоенную сосну, что стояла чуть в стороне от дороги. – Мерзкое местечко, честно говоря. Вон там я заночевал.

Тавиэль удивленно посмотрел на него и поинтересовался:

– Как это у вас хватило отваги ночевать под верстовым столбом фейери? Там в стволе один из наших заложных мертвецов.

Шеф Брауни брезгливо скривился и махнул рукой перед лицом.

– То-то мне тогда всю ночь какая-то дрянь снилась, – сказал он, а Коннор спросил:

– Верстовой столб? Мы уже в царстве фейери?

– На дальних границах, – Тавиэль остановился, с болезненной гримасой прикоснулся к раненому плечу. – Это заброшенное место, здесь давно уже никто не появляется. Но столбы стоят. Когда-то тут была одна из наших дорог.

– Тропинку-то кто прокладывает? – спросил Коннор. Тавиэль пожал плечами.

– Не знаю. Зверье, должно быть. Или такие храбрые дети вроде нашего шефа Брауни.

За одним из стволов что-то мелькнуло, словно рыжий огонек вспыхнул и поплыл над травой. Коннор обернулся – огонек дрогнул и стремительно заплыл за деревья, но он успел рассмотреть рыжие волосы и бледное лицо Берты Валентайн. Коннор тряхнул головой, пристально посмотрел туда, куда уплыл призрак.

Никого. Ему мерещится.

«Берта стала частью меня, – подумал он. – Я ее убил, и все изменилось».

– А зачем туда мертвеца класть? – осведомился шеф Брауни, которому пришла охота узнать побольше об обычаях владык земли.

– Чтобы он защищал дорогу, – ответил Тавиэль. – Мало ли, какие незваные гости пожалуют, вроде нас с вами.

Шеф Брауни изменился в лице и направил пистолет на раздвоенную сосну. Тавиэль рассмеялся.

– Бояться нечего! – ответил он, явно довольный тем, что смог напугать шефа. – Все верстовые столбы в этих краях уже мертвые. В прямом смысле.

Эльф побледнел и сел прямо на тропинку. Коннор вздохнул и протянул ему флягу, но Тавиэль отрицательно мотнул головой.

– Не надо. Сорвите мне рябины, будьте добры.

Действительно, через несколько шагов росла тонкая кривенькая рябина, все богатство которой было в трех кистях темно-красных ягод. Коннор сорвал одну, бросил эльфу – Тавиэль запихал ее в рот и принялся жевать.

– Долго нам еще? – спросил шеф Брауни. Тавиэль проглотил рябину, и Коннор заметил, что на его лице появился румянец.

Все это время Коннор не переставал смотреть по сторонам, чувствуя чей-то взгляд то на спине, то на лице. Не злой, не заинтересованный – просто чужой. Но призрак Берты Валентайн не появлялся.

– Долго, – ответил Тавиэль. – Советую, кстати, пожевать рябины. Придаст вам сил.

Он прищурился, что-то прикидывая, и добавил:

– К утру доберемся.

Эмму разбудил запах.

В комнате вдруг повеяло чем-то кисло-сладким, похожим на сок старых осенних ягод. Запах тревожил и навевал тоскливые воспоминания о болотных тропах и криках улетающих птиц. Еще не проснувшись до конца, Эмма села в кровати, и чужая рука придержала ее за плечо.

– Как спалось? – услышала Эмма голос своего похитителя и открыла глаза. Фейери, который назвал ее своей племянницей, сидел на краю кровати и рассматривал Эмму с тем интересом, с которым ученый смотрит в микроскоп на очередную диковинку. За интересом пульсировала брезгливость – едва заметная, но она все же была.

– Отпустите меня, – прошептала Эмма, понимая, что ее похитили не для того, чтобы отпускать. Но и промолчать и не попросить об этом она не могла.

Четко очерченные губы фейери дрогнули в улыбке. Он будто бы презирал Эмму – и в то же время жалел.

– Нет, – коротко ответил он.

– Вы вчера сказали, что я ваша племянница, – сказала Эмма и бросила взгляд на потолок – те же звезды плыли в темно-синей вышине. Было ли это вчера? Сколько времени она пробыла здесь? Фейери посмотрел на книгу на прикроватном столике и поинтересовался:

– Интересное чтение?

– Не знаю, – ответила Эмма, чувствуя, как притупившийся было страх снова просыпается в ней, пробивается к горлу горячими ударами. – Я не умею читать по-вашему, только смотрела картинки.

Фейери понимающе кивнул.

– И что ты поняла из них?

– Это история любви, – сказала Эмма. – Фейери и человеческая девушка полюбили друг друга и поженились.

Фейери прикрыл глаза. Кивнул.

– У нас иногда появляется такое безумие. Некий род душевной болезни, когда один из нас сходится с наверхницей, – произнес он. – Таких всегда казнят, нам здесь не нужны ни больные, ни их ублюдки.

«Больные, – машинально повторила Эмма. – Их ублюдки».

– Такое же безумие однажды охватило моего брата, – продолжал фейери. – Он полюбил твою мать, родилась ты. Ты знаешь, кем был Галхаад?

– Мастером над болью, – глухо откликнулась Эмма. В ушах шумело, глаза горели, а голову наполнял стук. Значит, шеф Брауни оказался прав. Значит, все это время Эмма жила, не зная правды о себе – и вот эта правда ударила ее по лицу.

Фейери усмехнулся.

– Мастером над болью, – горестно повторил он. – Верно. Тавиэль рассказал?

Эмма кивнула.

– Чтобы ты понимала, мастер над болью – это пятый в нашем ранге. Выше него только Великие владыки и Первый всадник, – сказал фейери. – Он смог скрыть от всех свое падение и твое рождение, но ничего нельзя скрывать слишком долго. Такой великий сын земли, и упал так низко.

«И моя мать молчала об этом всю жизнь, – подумала Эмма. – Она понимала: если я узнаю правду, то для нас обеих все будет кончено. Ее брак с Максимом Эдельстаном был фиктивным».

– А Клилад Осборн? – спросила она. – Мы с матерью жили в его доме.

Фейери прикрыл глаза.

– Галхаад, как бы это выразиться, с ним приятельствовал. Его падение оказалось глубже, чем у всех до него. Собственно, если ты падаешь, то уже нельзя остановиться. Только ниже, ниже, ниже. В глубины тьмы.

Он махнул рукой.

– Мы вам совсем не интересны? – Эмма поняла, что снова говорит глупости. Зачем владыкам земли интересоваться мошками, которые ползают по поверхности. Фейери рассмеялся, негромко и мелодично: должно быть, такой смех заманивал путниц в чащу, к короне из красных ягод.

– Вы? Нет. Конечно, вы бываете забавны, но не более того. И иногда это весело, наказывать вас за проступки. Оп! – и землетрясение проглотило ваш городишко.

– Как вас зовут? – спросила Эмма. Взгляд фейери потемнел, в нем длинной прядью паутины скользнула печаль.

– Келемин, – нехотя ответил он, словно размышлял, достойна ли человеческая девчонка такой чести – знать его имя.

– Келемин, зачем вы меня забрали? – спросила Эмма, вспомнив совет в одной из книг, прочитанных много лет назад: чем чаще называть человека по имени, тем быстрее он почувствует расположение к вам. Келемин был не человеком, но Эмма понимала, что это мелочи.

– Ты дитя моего брата, – ответил Келемин, и в его голосе прозвучала искренняя скорбь. На виду у сородичей он держался холодно и спокойно, он со всеми порицал и проклинал Галхаада, он, возможно, нанес тот удар, который сбросил мастера над болью с коня – но в глубине души он горевал, и это горе не с кем было разделить. – Ты единственный потомок Галхаада. Ты человек, но в тебе течет его кровь.

– Я… – прошептала Эмма, не зная, что сказать, и повторила: – Отпустите меня, Келемин. Зачем я вам?

Келемин усмехнулся. За его идеальной холодной красотой вдруг оскалилось что-то хищное, готовое растерзать на части и разбросать по лесу – то, что видели заблудившиеся девушки в последние минуты своей жизни.

– Ты не просто дитя Галхаада, Эмма, – заметил он. – Ты дочь мастера над болью, его единственная наследница. Мои сородичи, разумеется, не воспринимают тебя всерьез, – Келемин помолчал, всматриваясь в Эмму, а потом вдруг провел пальцами по ее уху, и от движения повеяло таким холодом, что Эмма перестала дышать. «Не прикасайтесь ко мне», – хотела попросить она, но язык онемел.

– Тебе обрезали уши, когда ты родилась, – сказал Келемин, и в его голосе снова проступила далекая живая тоска. Он горевал по брату, и то, что Эмма теперь была здесь, в подземелье, давало ему пусть слабое, но все же утешение. Он смотрел на Эмму и видел в ней родные черты того, кого уже не вернуть.

Эмма машинально дотронулась до уха.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Пока ты поживешь здесь, – ответил Келемин. – Скажи, что нужно, я принесу.

«Мои инструменты», – растерянно подумала Эмма, вспомнив, какие красивые цветы выплывали из ее пальцев. И ей так и не удалось поработать с ними в полную силу, что такое эти несколько дней? Вспомнился Коннор: где он сейчас, что с ним? Горюет ли он, а вдруг отправился на поиски?

Или, может быть, уже выбросил ее из головы и зажил другой жизнью, в которой от Эммы скоро не останется даже воспоминаний? Да и кто она ему была? Сначала приживалка в его доме, потом девушка, которая восстанавливала потерянную магию.

– Это Тавиэль напал на Коннора? – спросила Эмма. Келемин улыбнулся.

– Да. Он должен был мне услугу. Если бы не я, ему бы обрезали не уши, а кое-что другое. Сын старого Клилада сильный маг, он мог бы помешать мне.

Вот, значит, как. Эмма вздохнула и сказала:

– Мне нужна одежда. И если у вас вдруг есть какие-нибудь наши книги, то я была бы рада отвлечься на чтение.

По щеке пробежала слеза, потом другая. Только сейчас Эмма окончательно осознала, что находится в плену, глубоко под землей, и, возможно, проведет в этой комнате всю жизнь. «Пока» может растянуться на долгие годы.

– Хорошо, – кивнул Келемин. – Ничего не бойся, здесь тебя никто не найдет.

– А окна? – спросила Эмма. – Здесь где-нибудь есть окна?

Келемин рассмеялся, словно Эмма очень удачно пошутила.

– Нет, разумеется. Да и зачем они? Одежда, книги, что еще тебе нужно?

– Ничего, – ответила Эмма. – Мне нужна моя свобода, но вы забрали меня не за этим.

– Верно, – кивнул Келемин и поднялся. Его стало окутывать бледно-сиреневым туманом, и постепенно фейери сделался похож на акварельный набросок. Плеснешь воды – и его не станет.

Так и всей жизни Эммы не стало.

Когда Келемин исчез, она легла на кровать и заплакала.

***

Ночью пошел дождь.

Тавиэль почувствовал его скорое начало, прибавил шага, и вскоре все оказались возле скалы, нависавшей складками над землей. Тавиэль нырнул вниз, и шеф Брауни, прошипев проклятие, снова схватился за табельное, понимая, что эльф может удрать, а они тогда останутся здесь без малейшего представления, куда идти. Но эльф почти сразу же высунулся из-под каменной складки и махнул рукой.

– Идите сюда!

Коннор нырнул под каменную губу следом за шефом Брауни и обнаружил, что в природном укрытии вполне уютно. Можно развести костер, который не заметят с тропинки, можно ходить в полный рост. Тавиэль сел на землю, привалившись к камню, и в очередной раз с болезненной гримасой дотронулся до раненого плеча: повязка набухла, пропитавшись кровью.

– Скоро будет дождь, – проговорил Тавиэль. – Нам лучше спрятаться.

– А что такое? – хмуро спросил шеф Брауни. Коннор заметил, что он невольно вздохнул с облегчением, когда понял, что Тавиэль не собирается от него убегать.

– Поверьте, – выдохнул Тавиэль, и его лицо снова дрогнуло от боли. – Вам лучше не знать, кто именно здесь ходит в дождь.

Костер было решено не разводить – чем меньше внимания они к себе привлекут, тем лучше. Шеф Брауни даже отказался от трубки. Сунувшись в мешок, он передал своим спутникам галеты с куском вяленого мяса – он подготовился к походу так быстро, словно давно собирался отправиться в спасательную операцию. Для раны Тавиэля тоже нашлась чистая тряпица; после перевязки он поинтересовался:

– Шеф, я так и не понял, почему вы отправились с нами.

Шеф Брауни посмотрел на него так, словно Тавиэль сморозил невероятную глупость; Коннору показалось, что его рыжие волосы сделались ярче.

– А что еще я должен был делать? – осведомился он нарочито миролюбивым тоном. Тавиэль пожал плечами.

– Кто она вам, чтобы рисковать головой? Приживалка в доме Осборна.

Шеф усмехнулся.

– Ты сам дурак или родом так? Она человек. Она моя соотечественница. А я дал клятву спасать и защищать тех, кто окажется в беде, – с искренней гордостью произнес он. – Это мой долг и моя честь. Правда, ты вряд ли понимаешь, что это вообще такое.

Тавиэль вздохнул. В лесу совсем стемнело, и Коннору на мгновение показалось, что он ослеп. Открывай глаза, закрывай – все одно. Он пощелкал пальцами, и под сводами их убежища затеплился крошечный огонек: слишком маленький, чтобы его заметил кто-то еще, но дававший достаточно света, чтобы видеть, что происходит. Шеф Брауни довольно улыбнулся: ему тоже не нравилось сидеть в полном мраке.

– Правильно, – сказал он. – Надо видеть, кто может к нам подкрасться.

– Здесь? – Тавиэль посмотрел по сторонам. После перевязки эльфу стало легче, к нему вернулся привычный самоуверенный вид. – Здесь никто не сможет. Вон, посмотрите – древние защитные знаки.

Коннор посмотрел, куда было указано, но увидел лишь трещины в скале: темные, будто прорезанные чьими-то когтями. Возможно, чтобы их разобрать, надо было быть фейери.

– Зато снаружи сегодня… – Тавиэль махнул рукой и, не вдаваясь в подробности, произнес: – Хорошо, что мы здесь. Там нам пришлось бы худо. Вы ничего не видели во время вашей ночевки в лесу, шеф Брауни?

Шеф пожал плечами. Коннор невольно вспомнил о Шоне: как-то он там сейчас? А Эмма? Он старательно отгонял мысли о ней все это время, понимая, что может утратить силу духа, если начнет волноваться. Эмма жива, ее похитили не затем, чтобы убить – вот и все, этого достаточно.

И как ее рука? Хорошо, если фейери снял заклинание, а вдруг нет, и теперь Эмма гниет заживо? Сейчас Коннор проклинал себя за то, что привязал ее к Дартмуну.

За несколько дней рядом эта девушка заняла огромное место в его жизни. Сейчас Коннор признался, что это так. Почему бы и нет? Он видел много женщин, он знал женщин лучше, чем они сами знали себя, и прекрасно понимал, что иногда глубокому чувству не нужно много времени, чтобы родиться и окрепнуть.

Так бывает очень редко – но все-таки бывает.

– Ночью в лесу страшно, в любом лесу, – сказал шеф Брауни. – То выпь какая заорет, прости Господи, то рыси голосить начнут. Никаких тебе духов и привидений не надо. Я тогда прислонился к сосне, решил, что буду сидеть и не двигаться. И никуда ни за что не побегу, каких бы страхов не видел. Потому что бежать туда, не вижу, куда – это только дурак будет.

– Правильное решение, – согласился Тавиэль. – Ворса мимо вас не прокатывался?

– Ворса? – переспросил шеф Брауни. – Это что за дрянь?

– Меховое колесо с перекладиной, – ответил Тавиэль так беспечно, словно речь шла о карманной собачке столичной дамы. – Пасть через все тело. Катится по лесу и жрет, что встретит.

Шеф Брауни скривился и махнул рукой перед лицом.

– Не видел я такого, и слава Богу. Что-то шуршало в стороне, щелкало, – он пощелкал пальцами в воздухе, и Коннор почему-то поежился. Сейчас и здесь в простеньком движении и звуке появилось что-то невыразимо зловещее. – Но я в общем-то спокойно досидел до рассвета.

– Болотный гниляк, – со знанием дела заявил Тавиэль. – Они редко заходят в наши места, но бывает, что наталкиваются на одиноких путников. Они похожи на темное полотнище: окутывают человека, и он гниет заживо, а они потом едят его. У нас однажды пропал один фейери, его нашли потом в лесу… ну то есть то, что от него осталось. Там не так много было.

Коннор подумал, что Тавиэль специально их запугивает. У эльфа наверняка был какой-то план, и то, что он пока держался паинькой, было всего лишь частью этого плана. Он вел их в ловушку, Коннор прекрасно это понимал.

Но шеф Брауни был прав. Другого проводника у них не нашлось, так что придется идти до конца с тем, кто есть.

«Лишь бы Эмма была жива, – подумал он, привалившись к стене и сунув руки под мышки. – Лишь бы только она была жива».

***

Первым делом Эмме доставили еду.

Поднос, заставленный тарелками, возник на столе из того же тумана, в котором недавно растворился Келевин. Когда туман окончательно развеялся, Эмма принялась поднимать крышки. Голод нахлынул на нее как-то вдруг – до этого ей было слишком страшно, чтобы думать о еде.

Чего здесь только не было! И мясо в виноградных листьях, и куропатка, начиненная яйцом и луком, и креветки, завернутые в бекон, и… Аромат, поднимавшийся над тарелками, дурманил голову и почти лишал чувств; нарезая мясо, Эмма думала о том, что у фейери наверняка есть приятели и поставщики среди людей. Если куропаток можно наловить в лесу, то она слабо представляла себе фейери в рыбацкой лодке в поисках креветок.

Да и море отсюда очень далеко.

На десерт полагалось прозрачное золотистое желе, мелкие оранжевые ягоды и вино: сладкое, оно окутывало рот и мягко туманило. Эмма сделала несколько глотков, и перед глазами вдруг появился виноградник, залитый солнцем, прозрачные ягоды, слегка припудренные пылью, и дорога, которая вела к горам.

Откуда в подземном королевстве виноградники?

Поев, Эмма села в кресло, и опустевшую посуду тотчас же заволокло туманом. Когда она растаяла, то Эмма увидела, как на столе появилась стопка изрядно затертых книг и пяльцы в компании белого платка и ниток. Ей захотелось рассмеяться: как это мило – пленница в заточении вышивает платочек!

И кому же, интересно, она его подарит? Своему внезапно обретенному родственнику или тем, для кого Келемин ее похитил?

Эмма решила, что родственные чувства здесь не при чем. Келемин решил, что его племянница сыграет важную роль в неких раскладах. Возможно, он сам был близок к опале как брат казненного мастера над болью и искал пути отступления.

Эмма не знала – но прекрасно понимала, что следует быть настороже, не расслабляться и не обольщаться напрасными надеждами.

Из шкафа послышался мелодичный перезвон – открылись дверцы, и Эмма увидела платье. Сперва ей показалось, что оно соткано из опавших листьев, тумана, птичьих криков и летящей паутины – настолько волшебным и завораживающим было ощущение, нахлынувшее на нее. Очарованная, она подошла к шкафу, не чувствуя под собой пола, и платье само соскользнуло к Эмме в руки.

Тук! Тук! Эмма посмотрела вниз и увидела туфли на маленьких каблучках. Расшитые жемчугом и украшенные тонкой вышивкой, они были такими маленькими, что Эмма поняла, что не сможет их надеть. Однако туфли запрыгали, выскочили из шкафа и принялись приплясывать перед Эммой, приглашая скорее примерить их.

– Хорошо, давайте попробуем, – сказала Эмма и принялась разуваться. Стоило ей сбросить свои старые туфли, как новые скользнули вперед, мягко охватили ее ноги, и Эмма с удовольствием поняла, что они ей впору, не трут и не жмут, и сидят настолько легко, что она через минуту вообще забыла о том, что надела их.

Платье до сих пор было у нее в руках: светлое, с тонким поясом под грудью и мягко спадающими рукавами, оно было богато украшено вышивкой и кружевом, но не производило впечатления дешевого или вычурного. В нем была простота, почти ударяющая по глазам; когда Эмма переоделась и посмотрела в зеркало, то не сразу узнала себя в стройной фейери, которая смотрела на нее из-за стеклянной глади.

Если бы Эмма встретила любую королеву людей в парадном одеянии, то та казалась бы нищенкой в рубище рядом с ней. Некоторое время Эмма смотрела в зеркало и думала: если хотят отвести на бойню, то не будут наряжать так пышно. У дядюшки Келемина на нее другие планы.

Осталось узнать, какие именно.

Эмма переоделась в свое платье; когда она сняла туфли и поставила их в шкаф, они обиженно зацокали каблучками, словно никак не могли взять в толк, как это от них можно отказаться. Закрыв дверь шкафа, Эмма снова села в кресло и взялась за одну из книг – это оказался травник прошлого века, Бог весть, как он попал к фейери.

Но сейчас она не хотела читать. Ей надо было все обдумать.

Для начала Эмма решила оставаться на месте и не пробовать сбежать. Хотя бы потому, что Келемин наверняка все предусмотрел, и из этой клетки ей не вырваться. «Не бегай, умрешь уставшим», – бывало, говаривал Клилад Осборн, и Эмма была с ним полностью согласна. К тому же, Коннор мог отправиться в погоню – Эмма не была уверена в этом до конца, но не могла полностью исключить такую вероятность – а тогда лучше сидеть и ждать.

К тому же она даже представить не могла, как выглядит подземное королевство, и куда надо идти, чтобы спастись. А еще надо было умудриться избежать встречи с остальными фейери, которые вряд ли обрадуются тому, что в их дом забралась маленькая мышка: меньше всего Эмма хотела умереть и больше никогда не увидеть солнечного света, деревьев, Коннора.

Коннор, где-то он сейчас? Эмма вдруг представила его сидящим в какой-то пещере: Коннор дремал, свесив голову на грудь, но во всей его вроде бы спокойной позе так и пульсировало напряжение – он был готов в любую секунду подняться и броситься вперед.

Эмма не поняла, что это было: не видение, не мечта, нечто очень реальное, словно она и вправду каким-то образом сумела прорваться к Коннору. Чувствуя, как сердце стучит все быстрее, Эмма окликнула его:

– Коннор! – но он не шевельнулся. Зато в ее голове сразу же зазвучал другой голос, испуганный и удивленный:

– Эмма? – спросил Тавиэль. – Ты жива?

***

– Эмма?

Коннор вскочил так, словно его ударили. Шеф Брауни, которого оставили дозорным, удивленно смотрел на Тавиэля, не сводя с него пистолета. А эльф тем временем сидел, привалившись к стене, и выглядел так, словно находился при смерти: лицо посерело, глаза сделались тусклыми, словно грязное стекло и из приоткрытого рта потянулась ниточка слюны.

«Отходит? – подумал Коннор. – Ну все, вот и добрались до подземного царства. Поцеловали пробой, пошагали домой».

Ему никогда еще не было настолько досадно и горько. И надо было шефу Брауни стрелять! Вдвоем они бы упаковали Тавиэля и без стрельбы.

– Эмма? – повторил Тавиэль, и его лицо едва заметно дрогнуло, словно, блуждая где-то вдалеке от этого места, он удивленно понял, что происходит. – Ты жива?

Задав вопрос, он замер так, словно вслушивался в ответ. Коннор опустился на землю рядом с ним, всмотрелся в глаза – ничего, пустота.

Бредит. Или же правда слышит голос Эммы?

– Да, я жива, – ответил Тавиэль сам себе, и в его голосе проступили знакомые интонации, словно это Эмма отвечала на вопрос. – Где вы? Там Коннор рядом с тобой? Я, кажется, вижу его.

– Медиум? Он что, медиум? – прошептал шеф Брауни, удивленно глядя то на Тавиэля, то на Коннора. Коннор пожал плечами. Медиумов не бывает: все, кто хоть как-то телепатически общался с людьми на расстоянии, оказывались шарлатанами. Но каким-то образом эльф смог вступить в контакт с Эммой – может, магия исконных земель фейери помогла.

Неважно. Сейчас нет смысла рассуждать, как это случилось. Главное, между ними возникла связь, и можно попытаться узнать хоть что-нибудь. Тавиэль не притворялся и не валял дурака: Коннор чувствовал это, а своему чутью он привык доверять.

– Мы идем к ней, – произнес Коннор. – Скажи, что мы идем к ней. Все хорошо.

Ему стало легче. Он, кажется, даже стал дышать глубже.

– Мы идем к тебе, все хорошо, – послушно повторил Тавиэль. – Где ты находишься? Кто рядом с тобой?

И он застыл, слушая ответ. Коннор ждал и молился, хотя особенно никогда не верил в молитвы: лишь бы только их связь не оборвалась, лишь бы только они успели услышать ответы! Хоть какую-нибудь зацепку получить!

– Я в комнате без дверей, – прошептал Тавиэль, и Коннор увидел, что его повязка снова начинает набухать от крови. – Меня забрал Келевин, мой дядя. Я действительно дочь Галхаада… – эльф дернул головой и сказал уже четче, своим голосом без интонаций Эммы: – Келевин, Первый всадник. Не зли его, Эмма. Он…

Тавиэль не договорил. Его глаза потемнели, закатились под веки, и эльф обмяк на земле, потеряв сознание. Шеф Брауни вздохнул, склонился над Тавиэлем и поднес к его губам фляжку.

– Ну-ка, давай, парень, попей. Так-то оно сподручнее будет.

Крепкое содержимое фляжки действительно ускорило реанимационные мероприятия – вскоре Тавиэль пришел в себя и какое-то время бессмысленно хлопал глазами на огонек, круживший под потолком их укрытия. Коннор похлопал его по щеке, и тусклые глаза прояснились.

– Кто такой Первый всадник? – спросил Коннор. Тавиэль кашлянул, брезгливо вытер рот и ответил:

– По меркам вашего мира это министр обороны. Один из высших владык.

Шеф Брауни невольно присвистнул.

– Ничего себе у Эммы родня нашлась, – покачал он головой. – То никого не было, а то поглядите-ка! Мастер над болью, Первый всадник… Вот, значит, на кого ты работаешь!

Было видно, что шеф Брауни не верит в то, что эльф как-то сумел выйти на связь с Эммой и считает все это дурным любительским спектаклем. Тавиэль одарил его тяжелым взглядом и ответил:

– Если бы не он, я бы с вами сейчас не разговаривал, шеф. Его брат собирался отрезать мне не только уши, а Келевин заступился.

– Ну конечно, – усмехнулся Коннор. – Ему ведь нужен подручный в мире людей. Какие ты еще обстряпывал дела под прикрытием своего магазина с тряпьем?

Ноздри Тавиэля нервно дрогнули – он с трудом сдерживал гнев. Коннор почти видел, как над его головой начинают плавать искры: эльф готов был броситься в драку – хорошо, что рана позволяла ему лишь свирепо смотреть, а не пускать в ход кулаки.

Клилад Осборн тоже был помощником фейери. Возможно, они ненавидят и презирают людей только на словах – а дела ведут самые разные.

– А я давно говорил, что фейери не только девок портят и устраивают охоту на Йолле! – важно заявил шеф Брауни. – Ну не могут они просто плевать на нас! Людей-то все больше, и оружие у нас все лучше. А ну, как однажды захотим их выкурить из-под земли?

Теперь во взгляде Тавиэля было лишь презрение к ничтожному человечишке – пусть изувеченный, пусть лишенный дома, но он все же оставался фейери, хоть и назывался теперь по-другому.

– Вы чушь несете, шеф, – сказал Тавиэль. – Не стоит так часто прикладываться к вашей фляге.

– Зачем он забрал Эмму? – спросил Коннор и слегка толкнул Тавиэля в раненое плечо. По лицу эльфа тотчас же разлилась восковая бледность, и он едва слышно пробормотал:

– Не трогайте меня, прошу вас. Я едва держусь.

– Я вижу, – ответил Коннор. – Зачем Первому всаднику человеческая девчонка? Ну получеловеческая, ладно. Это с учетом того, как замечательно вы к нам относитесь. Он собирается использовать Эмму. Как?

Тавиэль улыбнулся – Коннор не раз видел эту улыбку в допросных и понял, что ничего не узнает. Эльф и рад был бы рассказать допросчику правду, но эта правда была информацией не его уровня.

– Я не знаю, – искренне ответил Тавиэль, и Коннор понял, что он не врет. – Первый всадник мне не докладывается. Моей задачей было лишь бросить шар его заклинания и лишить вас магии. Все.

– В любом случае она пока жива, вот и слава Богу, – подал голос шеф Брауни. – Что это за комната без дверей?

Тавиэль пожал плечами. Коннор вздохнул и сунулся в вещмешок в поисках бинтов.

– Это, скажем так, личная тюрьма Первого всадника, – сказал Тавиэль. – Туда можно попасть, но выйти оттуда – только после того, как позволит Келемин. Если вы хотите вернуть Эмму, то лучше туда не соваться.

– А что ж нам делать? – вспыхнул шеф Брауни. По его лицу Коннор видел: шеф считает, что эльф пудрит им мозги и валяет дурака, и его уверенность крепнет с каждой минутой.

– Перехватить ее тогда, когда Келемин… – начал было Тавиэль, и в это время лес накрыло таким ревом, что Коннор неожиданно для самого себя рухнул на колени, зажимая уши.

Шеф Брауни скорчился на земле рядом. Тавиэль всхлипнул, закрывая ладонью рану.

– Далевицкий пес… – услышал Коннор едва различимый шепот. – Не дошли…