Глава 8

Эмма не поняла, как все началось.

Вроде бы только что она лежала на кровати, читая травник и с трудом продираясь сквозь старую орфографию – и вот уже падает куда-то во тьме, одетая в платье и туфельки фейери.

«Коннор! – задыхаясь от полета, подумала Эмма. – Коннор, как же ты теперь найдешь меня?!»

Коннор, Тавиэль и шеф Брауни шли за ней в подземное королевство – сумев посмотреть на мир глазами Тавиэля, она увидела всех троих в какой-то пещере и едва не разрыдалась от счастья. Ее не забыли, не махнули рукой – ее отправились спасать!

Эмма все отдала бы, чтобы прикоснуться к Коннору. Да, он был далеко не подарок. Да, он никогда не давал ей возможности выбора и использовал так, как привык жить: дашь на дашь. Но он закрыл ее собой от драконихи, не ища в этом выгоды. И отправился на поиски – прекрасно понимая, что рискует жизнью в этом походе.

Коннор Осборн был хорошим человеком. Эмма знала это совершенно точно.

Падение закончилось, и Эмму озарило солнечным светом – таким ярким, что какое-то время она ничего не видела. Потом на нее нахлынули негромкие птичьи трели, шелест листвы, запах травы и цветов, и Эмма услышала незнакомый голос:

– Благодарю вас за такую прекрасную погоду! Эти дожди уже всех измучили.

Это был человек: в его голосе не было мелодичности, свойственной фейери, которые вроде бы не говорят, а поют. Эмму придержали за руку, и она наконец-то смогла увидеть, кто перед ней, а увидев, тотчас же согнулась в поклоне.

Его величество король Линндон смотрел на Эмму так, как просто не мог смотреть. Во взгляде государя и владыки никогда не будет такого смиренного уважения.

Эмме сделалось так страшно, как еще не было. Даже полет на коне над Дартмуном так ее не испугал. Захотелось прижать руку к животу. Келемин, который выступил откуда-то сзади, едва заметно качнул головой и произнес:

– Моя племянница Эмма. Кровь фейери в вашем доме.

Лицо Линндона дрогнуло. Уважение? Почитание? Немыслимый трепет? Все смешалось в его взгляде, когда он поклонился Эмме и, выпрямившись, сказал:

– Наша встреча – величайшая честь для нас. Милорд, миледи, прошу вас.

Король пошел по тропинке в сторону дворца, что светлел за деревьями. Эмма видела дворец лишь на картинках в журналах и представить не могла, что когда-нибудь окажется рядом с ним. Келемин мягко придержал ее за руку и негромко посоветовал:

– Ничему не удивляйся. И веди себя естественно.

– Что вы задумали? – прошептала Эмма. Горло стянуло спазмом, она испугалась, что сейчас упадет. Келемин усмехнулся и с самым непринужденным видом ответил:

– Спастись. И исполнить мечту любой девушки: выйти замуж за принца.

Эмму словно ударили по голове. Какое-то время она шла рядом с Келемином, смотрела в спину короля, который сейчас напоминал ей слугу, что показывает дорогу господам, и не могла ни о чем думать. Они вышли к парадной лестнице, где стояла торжественная стража, и Эмма подумала: «Это сон. Я вижу сон. Всего этого не может быть на самом деле».

Она не запомнила, как они вошли в небольшой каминный зал. Какое-то время перед Эммой просто мелькали чьи-то испуганные и восхищенные лица, знамена, статуи возле лестницы – когда пестрая карусель остановилась, то Эмма увидела, что сидит на диване рядом с Келемином. Король расположился в кресле напротив; второе кресло пустовало. Георг Мучитель, прадед нынешнего владыки, грозно смотрел на Эмму с портрета. Окно выходило в сад; птичка прыгала по подоконнику, выказывая полное безразличие и к фейери, и к королям.

«Я в своем мире, – сказала Эмма. – Я вернулась из-под земли, но осталась пленницей».

– Итак! – произнес Линндон, едва удерживаясь от того, чтобы не броситься в пляс от радости. Сейчас в нем не было ничего королевского, ничего величественного: он был похож на собаку, которую приласкал обычно жестокий хозяин. – Я счастлив, что вы оба здесь! Были какие-то сложности?

Келемин тонко улыбнулся и протянул королю туго скрученный свиток: Эмме показалось, что он взял его прямо из воздуха.

– Нет. Великие владыки не поняли меня. Но отпустили. Мы имеем право уйти в изгнание от отчаяния.

Эмма непонимающе посмотрела на него. Келемин решил стать добровольным изгнанником? Она не успела получше узнать новоиспеченного родственника, но была уверена в том, что это на него не похоже.

«Он просто спасает свою жизнь, – подумала Эмма. – Рано или поздно за него бы взялись. Если брат пал, то и в нем обязательно станут искать червоточины – и найдут. А потом будут обрезанные уши и все то, что пришлось пережить Тавиэлю. А мой дядя, как видно, не из тех, кто будет продавать свадебные платья в изгнании. Ему захотелось устроиться получше и сесть повыше».

– Я счастлив, – признался Линндон. – Я действительно счастлив, мой господин. Вы не передумали?

Эмме вдруг сделалось холодно. Келемин едва заметно приподнял левую бровь.

– Я не из тех, кто сегодня говорит одно, а завтра другое. У вас есть сын, у меня племянница. Мы объединим наши дома.

«Кому из них это пришло в голову первому?» – растерянно подумала Эмма, не веря тому, что слышит. За несколько дней случилось слишком много – она никак не могла опомниться. Ощущение падения почти лишало ее сознания. Неделю назад Эмма была бедной приживалкой в доме Коннора Осборна – а теперь она наполовину фейери, и ее прочат в жены принцу!

Ноги онемели. Идеальные туфельки стали жать. Принц Эдвин?

Господи Боже, только не это! Слухи о том, как развлекается его высочество, дошли даже в северную глушь. Все начиналось с убитых животных, потом стало охотой, когда мимо принца с ружьем просто гнали оленей, косуль и зайцев, а закончилось охотой уже на людей.

Рабов, которых приобретали по дешевке на Черном Западе, никто не считал.

С точки зрения общества принц Эдвин не делал ничего противоестественного. Тех же рабов спокойно использовали в армии на учениях – надо же отрабатывать удары, правильно? Но Эмме даже подумать было страшно о том, что придется пережить жене его высочества. Конечно, он будет испытывать благоговение и страх, как и все люди перед фейери, но потом привыкнет, и все будет совсем по-другому.

Да и будь принц Эдвин совсем другим – собранием достоинств и человеком чести – Эмма все равно не сказала бы ему «да».

Потому что был Коннор. Коннор, который закрыл ее от зубов огнедышащего разъяренного чудовища. Коннор, который бросился спасать Эмму из рук фейери. Коннор, которого она…

Эмме захотелось уткнуться лицом в ладони и больше никогда не видеть ни Келемина, ни короля.

– Вы хотите выдать меня замуж, дядя? – спросила она. – За принца Эдвина, я правильно понимаю?

Келемин и Линндон кивнули.

– Это величайшая честь для моего дома, – с искренней радостью произнес король. – Ни один из людей не мог даже помыслить о таком.

– Нет, – твердо ответила Эмма. – Нет, я не выйду замуж.

И Келемин, и король посмотрели на нее с одинаковым выражением. Левая бровь фейери едва заметно дрогнула. Линндон сжал и разжал кулаки, провел ладонями по коленям.

«Сейчас меня будут бить, – с какой-то обреченной простотой подумала Эмма. – Будут выколачивать дурь. Как еще они могут поступить?»

– Но почему? – спросил Линндон. Эмма подняла голову и ответила, глядя куда-то сквозь короля:

– Потому что я уже замужем. И не собираюсь расторгать этот брак.

***

– А на фейери она что-т не похожа.

За дверью послышалась возня и толкотня: обитатели дворца отпихивали друг друга от замочной скважины. Эмма сидела на стуле и смотрела в окно – там шла смена караула, и солдаты в темно-синих мундирах казались игрушечными.

– Это ты не похожа, – услышала Эмма. – Ты вообще на корову похожа. А у нее вон, ушки, как у них.

Эмма с трудом подавила желание дотронуться до своих ушей. За дверью снова завозились, и до Эммы донеслось мечтательное:

– А платье-то какое, ты только глянь…

– Их высочества аж с разлитием желчи слегли, как увидели.

Надо же, ее успели увидеть принцессы – а Эмма не заметила их. Она вообще никого не видела, пока шла по дворцу: глаза застилали слезы, пальцы Келемина, сжимавшие ее локоть, казались металлическими.

– А дядьку ее видала?

– Господи, помилуй нас! Видала! Так на меня зыркнул, я чуть прямо там Богу душу не отдала.

– Грят, пока будет во дворце жить. Вот страх-то где, Майва!

В коридоре послышались твердые тяжелые шаги, и женщины бегом бросились от замочной скважины. Эмма почти увидела, как они приседают и кланяются, с ужасом глядя на идущего. Щелкнул замок, открылась дверь, и Эмма увидела Келемина. В воздухе возникла едва заметная золотистая завеса: похоже, он отделил себя и Эмму от остальных обитателей дворца, чтобы никто не смог их подслушать.

– И кто же твой счастливый муж? – поинтересовался Келемин.

Она ожидала, что Келемин и король будут в ярости – но они держались вполне спокойно, так, словно сказанное Эммой ни на что не влияло. Да, миледи замужем, но кому это мешает, если принц желает взять ее в жены, и все родственники только за?

– Коннор Осборн, – ответила Эмма. Келемин опустился на диванчик, устало вытянул ноги и осведомился:

– Ловко. И как давно?

– В тот же день, когда он лишился магии, – сказала Эмма. Ее словно бы что-то вело: она чувствовала, что сейчас может спасти Коннору жизнь. Что где-то там, далеко, ему угрожает опасность – и она способна ему помочь. – Коннор спас меня от драконихи, и мы поженились. Это древнее право спасителя девушки, взять ее в жены.

Вспомнилась ночь в гостинице, и у Эммы что-то болезненно дрогнуло в груди. Увидит ли она Коннора когда-нибудь?

Келемин понимающе кивнул.

– Это, право же, пустяк, который не имеет значения, – беспечно ответил он. – Твой единственный родственник выдает тебя замуж за принца. Какая девушка не мечтает об этом?

– А зачем, кстати, ты сжег полицейский участок? – спросила Эмма. Этого Келемин не ожидал: его лицо снова удивленно дрогнуло, и Эмма испытала острую мстительную радость. Не такой он выдержанный и равнодушный, каким хочет показаться: а это значит, что Келемин способен сделать ошибку в самый выгодный для Эммы момент. «Не упускай даже малейших шансов», – бывало, говорил Клилад Осборн, и Эмма была с ним полностью согласна. – Это ведь ты был?

Келемин кивнул.

– У Галхаада было при себе письмо, которое я отправлял Линндону, – произнес он. – Письмо, разумеется, зашифровано, вы бы вообще не поняли, что это послание. Но мало ли… – Келемин одарил Эмму поистине обаятельной улыбкой и поинтересовался: – Ваш с Осборном брак – это какая-то людская неписаная традиция? Или вы пошли в церковь?

– Традиция, – сказала Эмма. Не было смысла врать: по приказу Келемина были бы подняты все церковные книги записей по стране, и ложь Эммы быстро бы разоблачили. – Но она существует, и я считаю себя женой Коннора, а он считает себя моим мужем. Как думаете, почему он переписал на меня поместье?

Келемин прикрыл глаза. Негромко усмехнулся.

– Свадебный подарок.

– Да. Поэтому я не выйду замуж за принца Эдвина, – голос Эммы едва заметно дрогнул. Келемин был прав: на свете не родилась еще та девушка, которая не мечтала бы о таком браке. Каким бы ни был принц – он принц и будущий король, и ты будешь рожать от него королей, а не свинарей.

Что он любит жестокость ради жестокости – уже детали, причем незначительные.

– Подо мной, видишь ли, загорелась земля, – откровенно произнес Келемин. – Мой брат, мастер над болью, оказался падшим. Рано или поздно владыки взялись бы за меня… и скорее рано, чем поздно.

Он почти дословно повторил все, о чем недавно думала Эмма.

– А ты не хочешь продавать платья, как Тавиэль, – улыбнулась она. – Тебе хочется сесть повыше. Не просто министром обороны, а членом королевской семьи. Твоя кровь будет их кровью, твои потомки – их потомками. Ты даже не боишься, что за тобой придет Дикая охота.

Келемин кивнул. Посмотрел на Эмму так, словно впервые увидел в ней не пешку, а игрока – пусть маленького, ни в коем случае не равного себе, но игрока.

– Не боюсь. Владыки отпустили меня, я им больше не нужен. И знаешь, я всегда действовал по одному правилу, – сказал он. – Любую ситуацию надо развернуть себе на благо. С точки зрения фейери ты кусок навоза на их сапогах. А с точки зрения людей ты величайшая награда и честь. Лучше быть там, где тебя считают золотом, правда?

– Правда, – согласилась Эмма. – Как же ты вышел на связь с его величеством? Как снизошел?

Келемин улыбнулся, и Эмма поняла, что он не скажет ни слова правды.

– Это очень долгая история, – уклончиво ответил Келемин, – и сейчас она к нам не имеет отношения. Когда-нибудь я ее тебе расскажу. Например, когда ты будешь нянчить детей принца Эдвина.

– То есть, мой отказ не имеет значения? – спросила Эмма. Ей вдруг подумалось, что еще неделю назад она бы плакала и умоляла пощадить ее. А теперь вот ведет вполне светскую беседу и торгуется за жизнь и свободу.

Общение с Коннором изменило ее. Эмма словно была куском металла, который бросили в огонь и перековали во что-то другое – она еще не понимала до конца, во что именно.

– Понимаешь, когда короли принимают решения, то мнение юной леди и правда никого не интересует, – добродушно сообщил Келемин, словно разговаривал с ребенком. – А если к королям присоединяется фейери, то мне не надо объяснять, чем все кончается. Ты умна и все прекрасно понимаешь.

Эмма кивнула.

– Хорошо. Я стану женой принца, если у меня нет выхода, – ответила она и отчеканила: – Но я выйду замуж только тогда, когда увижу Коннора Осборна, шефа Брауни и Тавиэля. Здесь, рядом с собой, живыми и здоровыми.

Келемин даже кашлянул от удивления. Он примерно представлял себе, как будет идти их беседа, когда входил в комнату, но такого поворота не ожидал.

– Шефа Брауни? – переспросил он. – Это еще кто такой?

– Глава полиции Дартмуна, – ответила Эмма. – Он отправился меня искать вместе с Тавиэлем и Коннором. Да, дядюшка! Я выйду замуж, только если они будут живы, здоровы и рядом со мной.

Келемин нахмурился.

– Откуда ты знаешь, что они вообще тебя ищут? – осведомился он.

– У меня было что-то вроде видения, – призналась Эмма. – Я будто бы видела все глазами Тавиэля. Они были в какой-то пещере, там еще потолок нависал такими каменными складками.

Келемин прищурился, словно Эмма загадала ему загадку.

– Хорошо! – кивнул он. – Я постараюсь. Только знаешь, что, драгоценная моя племянница, больше не упоминай имени Коннора Осборна при короле.

– Почему же? – удивилась Эмма.

– Коннор Осборн убил одну ведьму, – неохотно признался Келемин. – Берту Валентайн. А Берта выпивала жизненные силы у людей и передавала их принцу.

***

Удар был таким, что на какое-то время Коннор оглох, и все, что возникло перед ним в призрачном свете огонька, было похоже на ожившую картинку в книге страшных сказок.

Каменная складка, которая дала им приют, рассыпалась в крошку – Коннор увидел густую черно-синюю ночь и существо, которое воздвиглось перед ними. Оно действительно было похоже на собаку: конечно, если бывают собаки размером с медведя.

Далевицкий пес взревел – распахнулась громадная пасть-капкан, и мир задрожал. Огонек Коннора скользнул мимо его оскаленной морды, высветив сгнившую шерсть, голые кости черепа, что белесо проглядывали из нее, и тусклую муть в глазах – от пса текли такие волны ужаса, что Коннор с трудом подавил в себе естественный для жертвы порыв: упасть на землю и закрыть пах в напрасной надежде замереть и спастись.

Он читал о далевицких псах в годы учебы, но даже не думал, что встретит эту дрянь на самом деле. И где! В какой-то дюжине миль от оживленного поселка. На краю сознания мелькнуло воспоминание о парочке, которая гуляла по берегу озера, не подозревая, что совсем рядом может быть такая запредельная мерзость.

Кажется, Тавиэль испуганно заскулил. Шеф Брауни оказался гораздо крепче духом, чем полагал Коннор, иногда считая шефа обычным сельским держимордой.

– Коннор, – он не услышал, прочел по губам, – засветите ему в глаз. Поняли? В глаз.

Коннор кивнул, искренне сомневаясь в том, что страх вообще позволит ему пошевелиться. То же чувство жертвы, которое говорило «Бей или беги», заставило его поднять руку и выпустить еще один огненный шарик и отправить к морде пса.

Им же нужен был свет…

В ту же минуту шеф Брауни выстрелил и еще раз, и еще. На Коннора нахлынули звуки: шум дождя, рык и всхрапывание пса, стон Тавиэля; отработанным движением он выхватил пистолет и нажал на курок – как на учениях или тренировках, когда приходилось стрелять в силуэт ведьмы, который выпадал на него в самый неожиданный момент.

Пес ударил – захлебнувшись от боли, смявшей ребра, Коннор на несколько мгновений рухнул во тьму и не услышал: как-то понял, что шеф Брауни выстрелил еще раз. Тьма прокатилась по нему тяжело и душно, выбивая жизнь и разламывая на части; Коннор ударился лицом во что-то твердое, и падение прекратилось.

Он не знал, сколько времени провел вот так, лежа во мраке. Потом среди черноты поплыл огонек, беззащитный и маленький, и чьи-то руки перевернули Коннора с живота на спину и несколько раз хлопнули его по лицу.

Рядом кто-то сдавленно застонал, и Коннор услышал голос Тавиэля:

– Тихо, тихо! Не шумите!

Голос прозвучал на удивление бодро, словно с эльфом случилось что-то, намного приятнее столкновения с чудовищем. Коннор открыл глаза и, проморгавшись, увидел, что лежит на грязных каменных плитах пола. Высоко-высоко над ним нависали полуразрушенные своды – когда-то дивной красоты, сейчас они производили тоскливое и жалкое впечатление.

Никакого далевицкого пса рядом не было. Коннор повел носом – и отвратный гнилостный запах, который тек от его шкуры, исчез.

Он попытался сесть – тело отозвалось волной боли, но Коннору все же удалось сменить позу. Тавиэль, энергичный и довольный, помог ему привалиться к стене, и грязный камень ожил – сквозь пыль и паутину проступили тонкие золотые завитки, похожие на буквы. Переведя взгляд в сторону, Коннор увидел шефа Брауни, который так же сидел у стены, и обрадовался: шеф был жив, руки и ноги у него остались на месте. Поймав взгляд Коннора, шеф Брауни показал ему пистолет и негромко рассмеялся:

– Пусто! Я угрохал все на эту тварь.

– Удивительно! – заметил Тавиэль, сев между шефом и Коннором. – Вы его убили, шеф Брауни! Я правда поражен. Как это вы не бросились бежать?

Шеф пожал плечами, но было видно, что он польщен. «Вот тебе и сельский держиморда, – подумал Коннор. – Бил в глаз, не портил шкуру».

– Ну а что тут такого? – со сдержанной скромностью ответил шеф Брауни. – Я на медведя с батей покойником ходил. В руках только рогатина, а он на тебя из берлоги прет. Ну и это тоже… хоть и тварь, а все живая. Значит, можно убить. Медведей-то я убивал.

– Где мы? – спросил Коннор. Боль в ребрах, оставленная на память о приятной встрече, постепенно отступала. Тавиэль улыбнулся.

– Добро пожаловать в королевство великих владык фейери!

Шеф Брауни недоверчиво посмотрел по сторонам и ответил:

– Что-то непохоже это на королевство, уж извини.

– Разумеется, – не стал спорить Тавиэль и, сняв уже ненужную тряпицу, довольно продемонстрировал всем свою зарубцевавшуюся рану. – Видите? Со мной все в порядке, да и вам сейчас полегчает. Здешний воздух целителен.

Шеф Брауни повел носом и согласился:

– Да, приятно пахнет. Ландышем, что ли?

– Не знаю, честно говоря, – ответил Тавиэль. Теперь, когда эльф поправился, к нему вернулся привычный независимый вид. – У меня до сих пор в носу стоит вонь той гадины.

– Как мы сюда попали-то? – спросил Коннор. Шеф Брауни и Тавиэль уставились на него с одинаковым выражением.

– А вы не помните? Это ведь вы открыли проход, – сказали они в один голос.

– Что я сделал? – переспросил Коннор. Да, Эмма помогла ему вернуть магию, но этой магии вряд ли было бы достаточно для заклинания такой силы.

– Вы открыли проход, – повторил Тавиэль и признался: – Я и сам удивился. Пес отшвырнул вас, шеф Брауни попал ему в глаз. Пес падает! Вы летите в сторону, вот так раскинув руки, и их окутывает голубоватым таким туманом. А через несколько мгновений мы с шефом тоже падаем… – Тавиэль обвел широким жестом величественные развалины. – И вот мы все здесь.

«Голубоватый туман, – машинально повторил Коннор. – Это Глубинная магия, я только начинал тренироваться в ней. Слишком много сил на нее уходит. Но как?»

Он растерянно посмотрел по сторонам, словно пытался найти ответ. Эмма не могла вернуть в него столько волшебства – или могла? Может, так получилось потому, что она была наполовину фейери? Пусть они не знали этого наверняка, но…

– Не очень-то это похоже на сказочные чертоги, – заметил шеф Брауни без малейшего трепета перед владыками земли. Тавиэль улыбнулся.

– Конечно! Здесь раньше был мусоросборник и часть системы канализации.

Шеф Брауни скривился.

– Ну, попали мы! – сварливо сказал он. – В грязь фейери.

– Для них мы все грязь, – заметил Тавиэль и поднялся. – Но это место даст нам возможность потихоньку пройти, куда нужно.

– А ты представляешь, где может быть Эмма? – спросил Коннор, понимая: если у Тавиэля был свой план, он очень скоро приведет их в ловушку.

Что ж, другого выхода у них все равно нет.

– Примерно, – ответил Тавиэль. – Пойдем.

Они шли около двух часов и за все это время не встретили ни одной живой души. В подземелье царила тишина – такая глубокая и густая, что королевство фейери казалось давно вымершим. Огонек плыл перед ними, выхватывая из мрака то расколотые колонны, то обезглавленные статуи, то отнорки, из которых веяло сквозняком. Однажды им даже попались развалины того, что когда-то было беседкой. Запах ландыша постепенно сменился простым духом нужника, и шеф Брауни заметил:

– Никогда не думал, что буду лазать там, где фейери опорожняют свои горшки.

– Ну вы же хотите спасти девушку, – произнес Тавиэль. Он держался невероятно уверенно и дерзко, и Коннор готов был поклясться, что эльф дышит полной грудью. Воздух родного дома нравился ему, хотя пах отнюдь не фиалками. – Иногда приходится и запачкаться. Не всегда же стелют ковры под ноги?

– Где ты планировал войти в подземелье? – поинтересовался Коннор. Тавиэль махнул рукой куда-то вправо.

– Я хотел дойти к Маранвенским каменоломням, – ответил он. «Заброшены много лет назад», – негромко добавил шеф Брауни. – Там есть вход, его используют, скажем так, для неформального общения.

Коннор ухмыльнулся. Кончики пальцев покалывало; он чувствовал, как в них копится и пульсирует та сила, которая помогла ему открыть проход. Если бы хоть часть этой силы была в нем в тот день, когда перед Эммой появилась дракониха, от зверя осталась бы горстка пепла.

– Ловят заблудившихся девиц? – спросил он. Тавиэль обернулся и выразительно завел глаза к потолку, терявшемуся во мраке.

– Все бы вам о пустяках да девицах! Как думаете, кто поставляет устриц и лососей к нашему столу? Ну или если говорить о ваших местах, свежую оленину?

Коннор почувствовал укол стыда. Разумеется, у фейери были связи с людьми, о которых обе стороны предпочитали помалкивать. Что, интересно, поставлял в подземное царство Клилад Осборн? И не потому ли он выбросил сына из жизни, что хотел держать подальше от фейери и всех их дел?

Шеф Брауни посмотрел на Тавиэля с искренним удивлением.

– И сколько нынче платят за оленину в Дартмуне? – спросил он. – И кто ее бьет, и почему никто не знает?

Тавиэль развел руками.

– Нам многие хотят услужить. И даже не за награду, а за причастность.

Коннор отметил это «нам» и «нашим». Тавиэль вернулся домой – теперь он не был изгнанником, теперь он пусть ненадолго, но снова стал фейери: красивым, легким, безжалостным.

– А ты за что служишь? – поинтересовался Коннор. Тавиэль обернулся к нему и машинально дернул рукой вверх, к обрезанным ушам.

– Я? – усмехнулся он, и сквозь лихую беспечность проступила ярость, которую Тавиэль старательно скрывал все это время. – Я хочу отомстить. И вы – моя возможность. Вот и все.

– Гладко стелешь, – усмехнулся шеф Брауни. – Как бы не пришлось жестко спать всем отрядом.

Постепенно грязная дорога, по которой они шли, стала подниматься вверх, и Коннор заметил, что стало светлее. Когда далеко впереди замаячил поворот вправо, Тавиэль предупреждающе вскинул руку и едва слышным шепотом приказал:

– За мной, быстро!

Они нырнули в какой-то темный отнорок, их огонек тотчас же погас и почти сразу Коннор услышал:

– Чем-то здесь воняет, тебе не кажется?

Из главного коридора донеслись шаги, и Коннор перестал дышать. Вот и фейери – только они говорят так мелодично и звонко, словно поют.

– Хочешь сказать, что ты зря налегал на фасоль? – осведомился второй фейери, и коридор наполнило смехом. «Они нас почуяли», – понял Коннор, и в ушах зашумело. Где-то далеко-далеко расхохоталась Берта Валентайн – мертвая, призрачная.

Пальцы зазудели – в них копилась сила для броска. «Покрывало», – только и сумел подумать Коннор, и тело сработало само, швыряя заклинание.

В ту же минуту их спасительный отнорок озарило ярким светом, и Коннор увидел себя с раскинутыми руками, шефа Брауни, который застыл, открывая и закрывая рот и держа в руке бесполезный уже пистолет, Тавиэля, замершего, как птичка перед змеей – и двух фейери в темно-зеленых одеяниях с саблями наголо. Один из них держал фонарь и пристально смотрел по сторонам, второй угрюмо переминался с ноги на ногу, и Коннор подумал, что это младший по званию.

– Никого, – сказал фейери с фонарем, хотя смотрел прямо на Коннора и его спутников. – Хотя воняет, конечно, знатно.

– Это не я, – хмуро откликнулся второй фейери, который точно так же, как и командир, таращился Коннору в лицо. – Может, животное заползло и сдохло?

– Сам видишь, – произнес первый. – Никого. Ладно, пойдем. Феалин сегодня хвастался, что ему прислали знатное вино с юга, приглашал попробовать.

Второй довольно заулыбался, и фейери вышли в коридор. Отнорок снова погрузился во мрак, шаги фейери давно стихли, а Коннор все никак не мог опустить руки. Шеф Брауни нащупал его плечо, осторожно надавил, и Коннор устало вздохнул и сбросил заклинание.

– Ловко вы нас прикрыли, – прошептал шеф Брауни. – Я уже с жизнью попрощался.

– Я тоже, – признался Тавиэль. – Что это вообще было такое?

– Покрывало, – оторопело ответил Коннор: он был удивлен не меньше своих спутников. – Старинное заклинание, я читал о нем, когда учился. Никогда не мог повторить, на него уходило очень много сил. А тут вдруг все вышло как будто само.

Глубинная магия – Коннор и подумать не мог, что однажды овладеет ей настолько, чтобы укутаться заклинанием от владык земли, которые все видят насквозь. А теперь получилось. Он смог.

– Идем, – сказал Коннор и растер ладони. – Я нас закрою.

Спустя несколько минут они снова выскользнули в коридор и столкнулись почти носом к носу с еще одной парой фейери, на этот раз в темно-синих одеяниях. Фейери были вооружены луками, колчаны за их спинами были полны стрел. Откуда-то издали послышалось насмешливое:

– Как охота, Лаэннес?

Коннор замер и, стараясь ступать как можно тише, прошел мимо фейери. Шеф Брауни и Тавиэль потянулись за ним, и один из фейери, высокий и темноволосый, вдруг шумно втянул носом воздух.

– Никак! – ответил он, махнул кому-то рукой, и Коннор замер, испугавшись, что их все-таки увидели. – Лоси ушли к Венверийской пустоши.

Тавиэль мягко обошел Коннора и махнул ему рукой, приказывая идти следом.

Постепенно коридор сделался широким и светлым; Коннор прикинул, что он был раза в четыре шире столичного проспекта Георга. Чем дальше они шли, тем светлее становилось: воздух наполняло свечение, делавшее подземелье будто бы озаренным летним солнцем. От коридора отделялись каменные ветви улиц, ввысь взлетали сверкающие стены дворцов, темные рукава рек извивались в мраморных браслетах мостов, и вскоре Коннор понял, что идет с разинутым ртом, словно деревенщина, впервые попавшая в город.

Мир фейери потрясал. Он был воистину сказочным – его переполняло музыкой и светом, он плыл и парил, он стремился в невообразимые вершины и падал в такую же непостижимую глубину. Коннор так и шел бы среди этих дворцов, башен и башенок, жалея лишь о том, что может насладиться красотой подземного королевства только так, считай, что на бегу, но Тавиэль довольно резко дернул его за руку, и он опомнился – вообще-то это была не приятная прогулка, а глубокий рейд по вражеской территории. И враги были рядом, протяни руку, и дотронешься.

«Сюда», – прочел Коннор по губам Тавиэля, и вскоре их троица свернула к неприметной лесенке, а потом быстрым шагом двинулась по очередному коридору. Здесь было уже не так светло, и Коннор невольно заметил, что и не так чисто. Похоже, этим коридором не пользовались несколько лет, и он невольно обрадовался тому, что защитное заклинание скрывает их следы – а то фейери мигом бы вычислили незваных гостей, которые прошли по такой пылище. В конце коридора была неприметная дверь; Тавиэль приложил к ней ладонь и едва слышно промолвил:

– Аннамио!

Дверь негромко скрипнула и открылась; Коннор заметил, что Тавиэль вздохнул с облегчением.

– Сюда! – прошептал эльф и скрылся за дверью. Шеф Брауни вздохнул и сказал:

– Ну что? Это и есть та ловушка, в которую он нас вел?

Коннор пожал плечами и пошел за Тавиэлем.

***

– Миледи, а… – девушка замялась, понимая, что Эмма может разгневаться и, допустим, испепелить ее, а потом все-таки собралась с духом и спросила: – А как у вас там под землей, совсем темно?

Разумеется, к ней приставили прислугу: не будет же юная леди такого уровня все делать собственноручно – и стелить постель, и гладить одежду, и причесываться. Глядя в доброжелательное личико девушки, Эмма невольно задумалась о том, кому именно она будет поставлять информацию: королю, Келемину или кому-то еще. Что-то ей подсказывало, что среди людей нашлись и те, кто не обрадовался такой высокой чести, оказанной королевской семье.

Король уже успел назначить великого родственника новым министром обороны. Конечно, кем бы еще стать Первому всаднику? Но Эмма понимала: чтобы назначить Келемина, Линндон отодвинул очень много других фигурок на шахматной доске – и ей надо было найти хотя бы некоторых из них.

Ей надо было спасаться самой и спасать Коннора, шефа Брауни и Тавиэля – и Эмма понимала, что нужно искать тех, кто готов ей помочь.

Оставалось понять, где эти люди, и найти с ними связь.

Служанка ждала ответа, комкая край кокетливого светло-синего фартучка.

– Нет, – ответила Эмма. – Там светло, как в самый солнечный день. И летают жуки, с которых сыплется золотая пыльца.

– Золотая пыльца… – зачарованно повторила девушка. Эмма даже не улыбнулась – просто кончики губ дрогнули, едва обозначив улыбку, она подсмотрела это у Келемина.

– Как, ты говоришь, тебя зовут? – спросила она.

Служанка поклонилась и ответила:

– Мэри, миледи.

– Одну несчастную девицу, которую забрали мои сородичи, тоже звали Мэри, – Эмма старалась говорить неторопливо, смотрела куда-то не на служанку, а сквозь нее, и видела, что на девушку это производит впечатление. – Они надругались над ней и нанизали на ветки старого дерева в лесу, – она сделала паузу, глядя, как побледнела Мэри, которая, живя в столице, должно быть, считала рассказы о жертвах фейери выдумками деревенщины, и добавила: – Как ты считаешь, почему люди не отваживаются сражаться? Не нападают на Дикую охоту, например?

– Ну… – Мэри замялась, понимая: если ответ не понравится племяннице Первого всадника и будущей жене наследника престола, то с ней могут сделать то же, что и с ее тезкой. – Людей меньше. И наша магия не такая, как ваша. Вы сильнее, чем мы.

– Верно, – кивнула Эмма. На мгновение ей показалось, что она идет над пропастью по туго натянутой нити, и нить врезается в кожу, и капли крови срываются и падают вниз. – Фейери могут устроить землетрясения. Ураганы и смерчи. Наводнения, лесные пожары, снежные бури среди лета, – она снова сделала паузу, понимая, что если у этой девушки нет приказания доносить о каждом слове Эммы, то все будет напрасно. – Но ведь нужно и бороться за себя, правда? Сражаться?

– Не знаю, – выдохнула Мэри; кажется, Эмма просто напугала ее, вот и все. – Я не знаю, миледи.

Эмма понимающе кивнула. Поднялась с кресла, подошла к окну и, глядя, как садовник щелкает ножницами над кустом, сказала:

– Я хочу прогуляться.

Она не видела – почувствовала, что Мэри поклонилась.

– Миледи, я… вы простите, миледи. Но не велено. Вас выпускать из комнаты не велено. Там даже караул поставили.

Эмма с трудом сдержала улыбку. Кажется, она была на правильном пути.

– Передай тому, кем не велено, – сказала она, – что я хотела бы с ним побеседовать, и немедленно. Говорить, я полагаю, мне не запрещали.

– Слушаюсь, миледи, – Мэри снова поклонилась и вылетела за дверь. Эмма прошла к столику, на котором красовалась ваза с яркими тропическими фруктами, и задумчиво взяла румяный шар драконова яблока.

Что делать, если к ней придут Келемин и король? Собственно, ничего особенного: она скажет, что не хочет сидеть взаперти. Она, в конце концов, не рабыня и не пленница, чтобы смотреть в окошко и не сметь выйти на свежий воздух. Да и кто такие все эти человеческие пылинки, чтобы что-то запрещать девушке из царства фейери?

«Хоть бы с Коннором все было хорошо», – подумала Эмма. Она надеялась, что у нее получится еще раз выйти на связь, увидеть его хоть в призрачном мареве, хоть как-то. Лишь бы он был жив!

Спустя час Эмме принесли обед – суп из сладкого картофеля с трюфелями, стейк из мраморной говядины в компании разноцветной россыпи молодых овощей и яблочное парфе с горьким шоколадом. Опустив ложку в суп, Эмма подумала, что никогда в жизни не отведала бы еды с королевского стола – куда уж бедной приживалке в доме Коннора Осборна! – но от всего этого ей было невероятно, запредельно тоскливо.

А если она не сможет спасти Коннора и отказаться от брака с принцем? Что тогда? Выйти замуж за садиста, которому в радость чужая боль? Конечно, он не отважится мучить Эмму с такими-то родственниками, но кто знает, как именно принц будет играть с ней? Такие не бывают паиньками. Их не исправить.

В дверь негромко постучали, и Эмму отчего-то окатило такой волной знобящей тревоги, что она резко встала и снова села в кресло.

– Да, войдите! – звонко сказала Эмма, сумев взять себя в руки. Не показывать своего волнения, ни в коем случае не показывать! Быть спокойной и холодной, как и положено фейери, раз уж теперь она одна из них.

Открылась дверь – Эмма мельком увидела в коридоре караульных в темно-синей форме с золотым шитьем. Мужчина, который вошел в ее комнату, показался Эмме каким-то странным. Не стар, но уже не молод, бледное, ничем не примечательное лицо, светлые волосы с легкой рыжинкой, подчеркнуто аккуратно зачесанные назад – незнакомец был каким-то блеклым. Увидишь его – и сразу же забудешь, что видел. Только глаза были необычными: они смотрели так, словно заглядывали в самые глубокие и темные уголки души, словно загадывали загадку.

– Добрый день, миледи, – с теплой доброжелательностью старого знакомого произнес мужчина. – Мне передали вашу просьбу.