Глава 9

– И что это за притон? – осведомился шеф Брауни. Тавиэль презрительно усмехнулся, провел ладонью по воздуху, и все кругом озарило тихим теплым светом. Коннор увидел, что они стоят в просторном холле, и все кругом запорошено пылью так, словно здесь много лет никто не появлялся. Пыль лежала на колоннах, изящных статуях и вазах, пыль покрывала мебель и ковры, и Коннору на мгновение сделалось грустно.

– Скажем так, это моя конспиративная квартира, шеф Брауни, – произнес Тавиэль. – Нам надо отдышаться и понять, что вообще здесь происходит.

Коннор не мог с этим не согласиться. После чудовища в лесу и долгого пути по подземному царству он едва держался на ногах. Можно было бы набросить на всех заклинание бодрости, благо Глубинная магия позволяла это сделать, но Коннор прекрасно знал: магия не берет силы ниоткуда, она лишь задействует собственные резервы организма, и когда все закончится, они втроем несколько суток будут валяться в лежку.

Он даже думать не хотел о том, что может случиться с Эммой за эти дни.

– Да, пыльновато здесь, – заметил шеф Брауни и одобрительно сказал: – Неплохо ты жил, Тавиэль, красиво.

Тавиэль кивнул и, снова раскинув руки, посоветовал:

– Советую зажать носы и закрыть глаза. Я приберусь.

– А нос-то зачем зажимать? – поинтересовался шеф Брауни.

– Ну, если вы хотите полный нос пыли… – пожал плечами Тавиэль и хлопнул в ладоши.

Пыли действительно было столько, что Коннор сразу же перестал и видеть, и дышать. Все, что лежало на полу, мебели и статуях, взмыло в воздух серой метелью, закружилось, окутало – у Коннора выбило слезу, он раскашлялся, и почти сразу же в воздухе повеяло ландышем.

– Вот и все! – услышал он бодрый голос Тавиэля. – Вы правы, шеф, я действительно жил красиво.

Проморгавшись, Коннор увидел, что теперь кругом царит сверкающая чистота – обстановка конспиративной квартиры посрамила бы по богатству и изяществу королевский дворец. Интересно, как выглядят дома здешней высшей знати? Тавиэль-то явно был не из самых великих.

Тавиэль махнул рукой, приглашая следовать за собой, и вскоре все оказались в столовой. Коннор и шеф Брауни сели за стол, а Тавиэль нырнул на кухню, и вскоре оттуда послышался звон посуды и поплыл запах кофе.

– А почему тут окон нет? – поинтересовался шеф Брауни. Сейчас, среди всей этой роскоши, он чувствовал себя явно не в своей тарелке и пытался скрыть смущение за нарочитой грубостью. – Конечно, хорошо, снаружи нас не заметят, но все же.

– Как раз для того, чтобы не заметили снаружи, – сказал Тавиэль, входя в столовую с подносом. – Никто вообще не знает, что тут мой дом. И не узнали за то время, что меня не было. Отличную защиту я все-таки установил!

На подносе стояло большое блюдо с чем-то, похожим на нарезанную ветчину. Компанию блюду составлял кофейник и чашки.

– Вот! Не великие разносолы, конечно, но нам надо подкрепиться, как следует.

– Что это? – с искренним интересом осведомился шеф Брауни. По выражению его лица было ясно, что шеф не имеет дурной привычки перебирать харчами.

– Особый вид мяса, – коротко ответил Тавиэль. – Оно в ходу у наших военных и путешественников. Может спокойно лежать много лет и нисколько не испортится. Поешьте и несколько дней будете сыты.

– Мясо это хорошо, – одобрил шеф Брауни и взял один из ломтей. Тавиэль принялся разливать кофе, и Коннору на миг показалось, что они где-нибудь на пикнике или за завтраком в загородном доме.

Что сейчас с Эммой? Жива ли она? Коннор постоянно говорил себе, что с ней все в порядке, ее похитили не для того, чтобы убивать – но сердце было не на месте.

Хотелось надеяться, что ее кормят. Хотя бы вот таким мясом.

Мясо, кстати, оказалось ароматным и очень вкусным. На половине ломтя Коннор понял, что уже успел наесться, и еда придала ему сил, словно он несколько недель провел где-нибудь на южном курорте. Когда они допили кофе, то шеф Брауни спросил:

– И что делать дальше? Где эта комната без дверей?

Тавиэль осушил свою чашку кофе и ответил:

– Сейчас нам надо понять, где Первый всадник. После казни Галхаада многое могло измениться. Найдем его – вычислим комнату. Она не имеет какого-то постоянного расположения, Келемин может разместить ее, где захочет.

Коннор понимающе кивнул. Если казнен один, то зачастую полетят головы и у его родни – в мире людей это было так, и он думал, что мир фейери ничем от него не отличается.

– И как мы узнаем, где он? – спросил Коннор. – Почитаем газеты?

Тавиэль посмотрел на него так, словно Коннор сморозил невероятную глупость.

– Вы удивитесь! – воскликнул он. – Но именно это мы и сделаем.

Они прошли за Тавиэлем в гостиную, и там он встал и, запрокинув голову к потолку, расписанному цветами и птицами, отчетливо проговорил:

– Все выпуски «Вестника» за неделю!

Некоторое время ничего не происходило, а затем на полу перед Тавиэлем возникла стопка газет, аккуратно перевязанная светлым шнуром. Шеф Брауни удивленно помянул нечистого, а Коннор подумал, что это похоже на артефакторную почту.

– Ну, вот! – довольно произнес Тавиэль. – Я боялся, что канал связи забит, все-таки несколько лет прошло.

Газеты фейери были отдаленно похожи на человеческие. Коннор увидел, как фигурки на ярких цветных иллюстрациях двигаются, как живые, а завитки букв в заголовках – Коннор подозревал, что строчки с наклоном были заголовками – шевелились и вздрагивали, как листья, подхваченные ветром.

– Жаль, что мы не умеем это читать, – с искренней печалью вздохнул шеф Брауни. Коннор понимающе кивнул: когда-то и язык, и письменность у людей и фейери были одинаковы, но потом король Инвин приказал перейти на упрощенные буквы.

– Жаль, – согласился Коннор. Тавиэль сел на диван и развернул первую газету в стопке.

– Тогда можете пока рассматривать картинки, – сказал он. – А я почитаю.

Впрочем, читал Тавиэль недолго. Почти сразу же он воскликнул что-то неразборчивое и развернул газету к Коннору и шефу Брауни. На огромной живой иллюстрации Коннор увидел фейери, который снимал с головы тонкий серебристый венец. Знамена за его спиной были спущены.

– Келемин, Первый всадник, покинул великое королевство, – объяснил Тавиэль. – Здесь пишут, что он отправился в добровольное изгнание, надев траур по брату. Он ушел наверх!

Коннор вдруг услышал неприятное прищелкивание и понял, что это он сам и щелкает пальцами – нервно, отрывисто.

– А Эмма? – спросил он. – Про нее что-нибудь пишут?

Тавиэль посмотрел на Коннора с таким снисходительным выражением, словно он опять сморозил глупость.

– Разумеется, нет. Если бы кто-то узнал, что рядом с ним человеческая девушка, то вряд ли изгнание было бы добровольным. И вряд ли бы он сохранил при себе уши и честь, – ответил Тавиэль, и шеф Брауни кивнул, соглашаясь.

– Ну что, друзья? – улыбнулся он. – Поднимаемся на поверхность? Как бы тут ни было красиво, мне все же не по себе.

Куда мог отправиться Келемин? Зачем ему Эмма? Коннору вдруг почудился заливистый смех – мертвая Берта Валентайн шла по подземным улицам, и ее следы очерчивало льдом. Когда она плавным шагом танцовщицы выскользнула из столовой, то Коннор даже не удивился – просто швырнул в ее сторону огненный шар.

Эта тварь убивала юных невинных девушек. Выпивала их силы, чтобы передать покровителю. Коннор видел, что от них осталось, и твердо знал: он убьет Берту Валентайн столько раз, сколько потребуется.

Шеф Брауни испуганно ахнул. Берта парила над полом, шар Коннора не причинил ей ни малейшего вреда, и Тавиэль практически повис на его руке, не давая ему бросить второй шар.

– Стойте! Она поможет нам!

Коннор был настолько удивлен, что невольно растворил уже заготовленный второй шар. Берта рассмеялась, запрокинув голову, и обмякла на полу так, словно лишилась чувств. Теперь Коннор видел, что она не живая женщина, а нечто вроде привидения: сквозь ее тело просвечивал цветочный узор ковра. Тавиэль по-прежнему держал Коннора за руку, будто боялся, что он сейчас наворотит дел.

– Поможет? – прошептал Коннор, чувствуя, как его накрывает нарастающей яростью. – Чем она может помочь?!

Ему вдруг невероятно, до головной боли и зуда в руках захотелось ударить Тавиэля. Стряхнуть его с себя и ударить, стереть с его холеной физиономии это вечно заносчивое выражение, размазать.

– Она посмертный оттиск, – терпеливо объяснил Тавиэль, и Коннор понял, что эльф очень силен. Кто кого размажет, еще большой вопрос. – И я вижу в ней отпечатки Келемина.

Шеф Брауни даже кашлянул от удивления и сунул в рот пустую трубку.

***

Незнакомец представился лордом Мартином Ланфордом, главой службы безопасности страны. Глядя на него, Эмма пыталась сориентироваться как можно скорее и понять, враг он ей или друг.

Она его в любом случае не переиграет – Эмме это было совершенно ясно. У нее нет ни опыта, ни знаний.

– Итак, если я правильно вас понимаю, вы хотите на прогулку? – поинтересовался Мартин, без приглашения усаживаясь в кресло. В отличие от всех остальных, в нем не было ни капли трепета, он видел в Эмме только ту, кем она была на самом деле – запуганную девчонку, которая попала в самый центр чужой интриги.

– Верно. Я ведь не рабыня и не пленница.

Мартин усмехнулся.

– Боюсь, что вы именно пленница, – сказал он с доброжелательной улыбкой. Ни дать, ни взять, милый родственник, искренне обеспокоенный ее судьбой. – После того, как вы сказали королю в лицо, что не хотите замуж за его высочество Эдвина, ваш дядя боится, что вы сбежите.

Эмма почувствовала, как розовеют щеки. Глазам сделалось горячо.

– Я действительно не хочу за него замуж, – ответила она. – Я уже замужем.

Мартин рассмеялся.

– Ох, Эмма, я вас умоляю! Не повторяйте больше эту глупость! Если бы все женщины, с которыми спал Коннор Осборн, назвали бы себя его женами, королевство разорилось бы на бумаге для брачных свидетельств, – он махнул рукой. – Не смешите меня, будьте любезны.

Эмма резко выдохнула. С этим человеком надо было быть откровенной. В конце концов, у нее нет другого выхода, если она хочет спастись.

– Я могу говорить с вами честно? – спросила она. Лукавые искры во взгляде Мартина погасли; он вдруг сделался холодным и каким-то окаменевшим.

– Разумеется, Эмма. Я здесь только ради этого, – ответил он.

– Я не хочу выходить замуж за принца Эдвина, – сказала Эмма, вдруг поймав себя на том, что нервно комкает поясок платья в потных ладонях. – Я боюсь его… его склонностей. Но я знаю, что есть те, кто тоже не хочет видеть меня его женой. И появление моего дяди при дворе не всех обрадовало.

Она отчаянно понимала, что говорит не то и не так, что в глазах Мартина выглядит какой-то неумелой и неуклюжей деревенщиной. «Господи, помоги мне», – в безнадежной мольбе подумала Эмма и смогла сказать лишь одно:

– Помогите мне.

Мартин откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и какое-то время оставался неподвижным, словно заснул. Эмма сидела ни жива, ни мертва. Что, если он сейчас прикажет бросить ее в камеру пыток? Да вроде бы она не сказала ничего особенного, чтобы ее пытать и мучить.

От страха у Эммы закружилась голова.

– Магия в вас какая-то странная, – наконец, произнес Мартин. – Вроде бы ее нет, а потом выплывает и снова уходит. Я бы даже не назвал это магией, это какая-то глубинная, скрытая сила, – он поднялся, прошел к окну и посмотрел в сад так, словно ожидал увидеть там отряд фейери, не меньше.

Магия? О чем он вообще говорит? В Эмме никогда не было никакой магии! Жуть, нахлынувшая на нее, выстудила грудь так, что Эмме почудилось, будто от ее губ поднимаются облачка ледяного пара.

Магия? Нет! Это невозможно! Будь в ней хоть капля магии, Коннор бы это почувствовал!

Или всему виной был тот удар, который лишил его волшебства? Может быть, именно он одарил Эмму той глубинной скрытой силой?

– Во мне нет магии, – едва слышно промолвила Эмма. – Вы ошиблись.

Мартин усмехнулся.

– В этих вопросах, миледи Эдельстан, я не ошибаюсь никогда, – сказал он, и в его голосе звякнул металл. Эмма обхватила себя ладонями за плечи, пытаясь сдержать нарастающую дрожь. – Что ж, давайте говорить открыто. Вы хотите избежать брака, и вам нужна моя помощь. А мне и всей стране не нужен фейери в министрах обороны и королевской родне. Он рассказал королю о добровольном изгнании, но откуда нам знать, что это правда?

Мартин бросил острый взгляд в сторону Эльзы – такой, что она содрогнулась всем телом и торопливо ответила:

– Я не знаю, милорд. Он сказал мне то же самое, что и всем.

Мартин понимающе кивнул.

– Разумеется, вы не знаете, бедное дитя. Первый всадник не будет посвящать пешку в свои планы. Что там на самом деле придумали владыки? Бог весть.

Эмма понимала, что он прав. Один из высших фейери никогда не откажется от того, что имеет. Он не бросит все, что ему принадлежит, он не забудет о своей власти ради горстки побрякушек в мире людей. Возможно, Келемин вел какую-то другую игру, и Эмма действительно была в ней лишь пешкой.

– Я не знаю, что сказать, милорд, – только и смогла повторить Эмма. Мартин махнул рукой, улыбнулся уже мягче.

– Что ж, давайте думать, что мы будем со всем этим делать, – сказал он, и Эмма невольно отметила это «мы». – Ваш дядя уехал из столицы с его милостью Айнаром, так что у нас еще есть время.

Эмма поняла, что можно вздохнуть с облегчением.

Спустя четверть часа прислуга принесла легкий полдник – чай, выпечка, фрукты и желе в хрустальных стаканчиках – и Эмме подумалось, что она действительно в гостях у какого-нибудь дальнего родственника. Впервые за долгое время ей стало спокойно – даже то, что Мартин сказал о ее магии, теперь не пугало.

Он ведь мог и ошибиться.

– А кто это, его милость Айнар? – поинтересовалась Эмма. Мартин сделал глоток из чашки и ответил:

– Один из наших лучших следователей. Ищет Коннора Осборна, насколько мне известно. Вы ведь об этом попросили?

«Все знает, – подумала Эмма. – Такая работа, впрочем».

– Да, – кивнула она. – Мне же как-то надо было сделать так, чтобы меня не волокли в этот брак на цепи.

– Разумно, – согласился Мартин. – Скажите мне вот что: вы действительно наполовину фейери? Потому что по вашему лицу этого не скажешь. Выглядите, как обычная человеческая девушка.

– Увы, – ответила Эмма, и Мартин удивленно поднял левую бровь. – Я и правда наполовину фейери, моим отцом был Галхаад, мастер над болью, брат Келемина.

Улыбка, скользнувшая по губам Мартина, была понимающей и тонкой.

– Знали бы вы, сколько народу сейчас мечтает оказаться на вашем месте, – сказал он. – Наша беда в том, что мы сами себя считаем грязью под ногами владык мира – возможно, только поэтому они до сих пор и владыки. Я знаю, как вам избежать этого брака, миледи Эдельстан. Вам нужно избавиться от своей половины фейери.

Эмма удивленно посмотрела на него.

– Вы имеете в виду, что надо все сделать так, будто бы я не дочь Галхаада? – уточнила она. Мартин кивнул.

– Верно, – произнес он. – Тогда вы станете неинтересны принцу и королю. А вот что тогда делать с вашим милым дядюшкой, – он сделал паузу и добавил: – Да, над этим стоит поразмыслить.

***

– То есть, ты хочешь сказать, что силы Берты были даны ей Келемином?

Призрак Берты Валентайн парил над полом; иногда по губам ведьмы начинала змеиться улыбка, и прозрачные ледяные глаза останавливались на Конноре – тогда он чувствовал, как где-то за грудиной начинает дрожать невидимый крючок, словно Берта хотела вызвать в нем ту вспышку боли, которая помрачила бы разум. Но сейчас Коннор смотрел на нее как на экспонат в музее магии – он сумел отстраниться от всего, что с ними случилось, и искал правду.

Все волнения и страхи будут потом – когда они найдут Келемина и спасут Эмму, когда вернутся в Дартмун и сядут у камина с бокалом хорошего вина.

– Да! – Тавиэль отошел к комоду на витых ножках и вернулся с лупой, похожей на ту, что была у доктора Маквея. – Вот, посмотрите. Видите зеленоватые завитки?

Коннор посмотрел на Берту через лупу и увидел пятно, похожее на отпечаток большого пальца, которое медленно кружилось над ее головой.

– Вижу, – ответил он и протянул лупу шефу Брауни; тот взял ее с такой осторожностью, словно лупа могла его ударить. – Получается, Келемин давно работал с наверхниками.

– Получается, что так, – ответил Тавиэль. – Именно он создал Берту как ведьму, до него она такой не была. Поверьте, Коннор, я впервые об этом слышу. Он давно готовился к переселению на поверхность, это точно. Такие вещи не делаются за неделю.

В гостиной было тепло, но Коннора охватило холодом. Получается, что фейери способны наделять людей магией? Тогда понятно, как именно он набрался сил – Эмма богато одарила его, не зная о том. Что, если и она теперь полна магии? Кто возьмет ее силы и куда направит?

«Какие огромные и страшные возможности, – подумал Коннор. – Захотят и сделают волшебником серийного убийцу, например. Вот он тогда наворотит дел – за сотню лет не расхлебать».

– Ты все это по отпечатку видишь? – спросил шеф Брауни. Тавиэль кивнул.

– Да. А для нас важно то, что в Берте сохранилась связь с ее создателем, – ответил он. – Можно попытаться направить ее к нему и выйти на след. Думаю, она приведет нас лучше любой собаки.

– Отлично! – с искренним облегчением воскликнул шеф Брауни. – Скорее бы подняться на поверхность!

Но все оказалось не так просто. Коннор потратил несколько часов на то, чтобы заставить посмертный оттиск Берты двигаться по его приказу, но призрак лишь кружился в воздухе. Лишь иногда, когда Коннор смотрел ей в глаза, Берта вздрагивала и отвечала ему взглядом, полным ненависти.

– Не получается, – разочарованно выдохнул Коннор. – Не могу ее подчинить и направить.

Тавиэль и шеф Брауни, которые сидели на диване, с любопытством наблюдая за тем, как Коннор крутится возле призрака, пытаясь накинуть на него петли заклинаний, озадаченно посмотрели на Берту, что лениво пританцовывала над ковром.

– А если ее сначала прикормить? – задумчиво сказал шеф Брауни. – Как рыбу?

Берта запрокинула голову к потолку и расхохоталась. Коннор мрачно подумал, что возможно все то время, когда он видел ее и считал больным порождением своего разума, она в самом деле была с ним рядом – например, тем вечером, когда он, падая в безумие, напал на Эмму. То-то мертвая ведьма радовалась!

– Кстати, неплохая мысль! – одобрительно воскликнул Тавиэль. – Можно попробовать перебросить ее на вас! Я видел однажды, как такое делали.

«Кровь, – подумал Коннор. – Вряд ли тут есть другой способ».

Он поднял правую руку, и на ногте указательного пальца засветился синий огонек. Коннор осторожно провел пальцем по левому запястью и, когда появились капли крови, резко дернул рукой в сторону призрака. Берта рванулась к летящим каплям, тотчас же изменившись: если мгновение назад это была молодая соблазнительная женщина, то теперь перед Коннором появилось чудовище с оскаленной зубастой пастью – и оно было голодным.

В Берте сейчас не было ни капли того соблазна, который пульсировал в ней раньше. Тварь, алчущая добычи смерть – вот какой ее видели жертвы за минуту до того, как она вгрызалась в них. Коннор почувствовал, как заныли руки, собираясь бросить в нее заклинание и уничтожить, испепелить – в ту же минуту шеф Брауни предостерег:

– Не надо.

Верно, не надо ее бить. Ее надо прикормить, чтобы тварь поняла, кто здесь хозяин. Коннор прикрыл глаза и протянул руку к призраку – в тот же миг Берта присосалась к разрезу, и Коннор понял: пора.

Он швырнул огненную петлю на шею Берты, дернул, затягивая, и Берта издала тоскливый стон хищника, упустившего жертву, и покатилась по ковру, клацая зубами и пытаясь сбросить петлю. Коннор дернул ее на себя; Берта завыла и поползла к нему, уже не пытаясь сражаться. Еще один рывок, и призрак мертвой ведьмы подчинился и смирился.

Коннор ослабил петлю, чувствуя, что вот-вот упадет. Он насквозь промок от пота, перед глазами плыли алые круги, колени сделались ватными. Тавиэль среагировал вовремя: поднялся с дивана, подхватил его под руку. Берта корчилась в ногах Коннора, словно побитая шавка, и на какое-то мгновение Коннору сделалось жаль ее.

Это чувство было настолько несвойственным, настолько чужим, что он удивленно замер, глядя на Берту. Когда-то она была обычным человеком и жила простой жизнью – а потом ей дали магию, и магия сотворила из нее чудовище и привела в допросную.

Что магия сделает с Эммой? Какой будет Эмма, когда Коннор ее увидит снова? Узнает ли она его, или Келемин превратит добрую хорошую девушку в очередного монстра?

– Получилось! – торжествующе воскликнул шеф Брауни. – В пекло меня до самого дна, Коннор! Она ваша!

***

Выходить из комнаты Эмме так и не разрешили. Мартин сказал, что должен обо всем подумать, ушел, и Эмма осталась в одиночестве, которое скрашивали разве что книги да вид из окна. Эмма смотрела на сад и дворец и думала, что раньше и не мечтала о том, чтобы сюда попасть. И вот она здесь, и однажды сможет стать хозяйкой и сада, и статуй, и дворца, если смирится и согласится выйти замуж за принца.

Нет уж. Свой сад в Дартмуне, своя комната с инструментами для цветов на столе, Коннор рядом – вот и все, что ей было нужно. Эмма призналась, что скучает по Коннору. Он, конечно, бывал невыносим, но Эмма знала, что Коннор Осборн хороший человек.

Плохой не бросился бы спасать ее в очередной раз.

Где он сейчас, что с ним?

– Не смешите! – вдруг услышала она энергичный голос из коридора. – Здесь я могу зайти, куда захочу! Кто тут хозяин?

До Эммы донеслось невнятное бормотание, за которым последовала пощечина, и голос взревел:

– Что ты сказал? Запороть эту тварь, немедля! Ты кому запрещать взялся?

В коридоре послышалась возня. Кажется, послушные слуги поспешили выполнить приказание.

Принц Эдвин. Это мог быть только он. Кажется, Эмма дышать перестала от страха – поднялась с кресла, прижала к себе книгу, словно щит, способный закрыть ее от принца. Дверь открылась, и в комнату Эммы вошел молодой человек, которого она видела в газетах и журналах.

Высокий, светловолосый, с привычно презрительным выражением лица, он посмотрел на Эмму со смесью любопытства, почтения и желания присвоить. Эмма подумала, что сейчас его останавливает от насилия только то, что она была наполовину фейери. Да еще и эта непонятная скрытая магия, о которой говорил Мартин – вдруг принц ее тоже чувствует?

– Вот, значит, как вы выглядите! – с улыбкой произнес Эдвин. – Все так, как мне и говорили. Исключительная красавица, как и все фейери!

Эмма опомнилась, отогнала страх. Раз уж она одна из владычиц мира, то и вести себя следует так, как они, а не как перепуганная дочка мельника, у которой владетельный сеньор собирается отобрать невинность.

– Вы ко всем женщинам вламываетесь вот так? – холодно поинтересовалась она. – Выйдите и зайдите, как полагается джентльмену, а не бродяге. К фейери не входят, как в бордель.

Разумеется, принц этого не сделал – он не был бы собой, если бы подчинился требованию женщины. Заложив руки за спину, он принялся неспешно ходить по комнате, рассматривая Эмму так, словно была музейным экспонатом. Противный холодок поселился в животе; Эмма подумала, что они сейчас здесь одни, и даже если она будет кричать, никто все равно не придет на помощь.

Для всех она невеста принца. То, что он захочет предъявить права на нее, никого не испугает и не удивит.

– Строптивая, – заметил Эдвин с неприятной усмешкой. – Мне такие нравятся. Что это за бредни о том, что ты уже замужем?

От него так и веяло опасностью. Перед Эммой был хищник – к тому же безумный хищник. От него катила густая волна силы и власти, которая заставляет жертву падать в траву и закрывать голову в напрасной надежде спастись. Эмма вздохнула: надо было играть свою роль до конца, даже если колени подгибались от страха.

– Я замужем, – холодно произнесла она. – Но когда мой дядя привезет сюда моего мужа, и я увижу, что он жив и здоров, то сдержу свое слово и стану вашей женой. Мой первый брак будет расторгнут.

Господи, только бы Мартин успел что-то придумать! Только бы Коннор и его спутники были живы!

Принц усмехнулся. Хищник смотрел на жертву в траве и раздумывал, поиграть ли с ней еще, или уже можно сомкнуть челюсти на ее горле. Эмма не сводила с него взгляда – пусть не думает, что она одна из тех дамочек, которые прыгали к нему в постель просто из трепета перед титулом.

Целый принц берет в жены! Тут надо не упрямиться, а раздеваться и ложиться. Королевой же станешь! – примерно так вопили бы все кумушки Дартмуна, и Эмма понимала их правоту, но не собиралась принимать ее.

– Как интересно у вас на севере, – заметил принц. – С кем спишь, тот и муж.

Он приблизился к Эмме одним плавным движением: вроде бы только что стоял в стороне и вот уже совсем рядом, опускает руки на плечи. Эмма сжала книгу так, что острый уголок впился в ладонь чуть ли не до крови. От принца пахло дорогими духами, табаком и любопытством – он хотел присвоить Эмму прямо сейчас, увидеть, какая она, понять, чем девушки фейери отличаются от людей.

– Вы не боитесь, ваше высочество? – спросила Эмма. Руки принца были тяжелыми и властными; еще движение – и они заставят Эмму послушно опуститься на колени.

– Чего мне бояться в моем доме? – ответил принц вопросом на вопрос. – С моей невестой?

– Шаг назад, ваше высочество, – холодно приказала Эмма. – Или я вас ударю. Дядя Келемин сказал, что пока вы не можете прикасаться ко мне.

Келемина не было во дворце, так что сейчас Эмма могла сваливать на него все, что угодно. Эдвин усмехнулся, и Эмма вдруг почувствовала, как под влиянием его властного напора становится маленькой и послушной. Он подавлял. В нем было что-то, заставлявшее подчиняться, оно было сильнее любой магии.

– И не подумаю, – усмехнулся Эдвин, мягко погладил Эмму по щеке, и это движение заставило ее содрогнуться. – Пусть Первый всадник везет тебе подарки… он ведь не сказал, что привезет их живыми? Как вы договаривались?

Эмму окатило холодом и тут же накрыло жарой. Эдвин снова усмехнулся и осторожно потянул за один из шнурков на платье Эммы.

В ту же минуту она нанесла удар.

Эмма понятия не имела, как это получилось. Она по-прежнему сжимала в руках книгу, она окаменела от страха – но принца отбросило в сторону двери и протащило по ковру. На мгновение Эмме почудилось, будто в ней сжалась и распрямилась тугая пружина – именно она ударила Эдвина.

Эмму покрыло потом с ног до головы. В ее груди что-то пульсировало: горячее, неукротимое, злое. Она смотрела, как Эдвин барахтается на ковре, пытаясь подняться, и чувствовала яростное торжество. Получите, ваше высочество! Не будете руки тянуть, куда не следует!

Только потом она окончательно поняла, что Мартин был прав, и в ней действительно есть магия.

– Не смею вас отвлекать от важных государственных дел, ваше высочество, – едко проговорила Эмма, отчеканивая каждое слово. Эдвин растерянно смотрел на нее, кажется, только сейчас осознавая, что они с отцом отхватили кусок не по своим зубам. С этой принцессой ему придется ходить по половице и дышать через раз. – И кстати, верните сюда того офицера, которого вы приказали выпороть. Будет выпорот – я расстроюсь.

– А вас лучше не расстраивать, – пробормотал Эдвин, поднимаясь. Эмма кивнула и улыбнулась.

– Да. Вы уже заметили, что я в гневе неприятна. А в огорчении – тем более.

Эдвин что-то пробурчал и быстро вышел из комнаты, прижимая ладонь к затылку. Когда дверь за ним захлопнулась, Эмма почти рухнула в кресло и закрыла глаза.

***

– Ну слава Богу, выбрались. Я уж думал, там и останемся.

Пройдя по тропинке за Коннором и призраком Берты от едва заметной трещины в скале, запыхавшийся шеф Брауни устало сел прямо на траву. Тавиэль, который теперь замыкал шествие, последовал его примеру.

Берта беззвучно расхохоталась, запрокинув голову к серому утреннему небу. Собирался дождь, по веткам деревьев развесило клочья тумана. Коннор подумал, что, возможно, уже сегодня увидит Эмму живой и здоровой.

Призрак Берты вел их пыльными закоулками, забираясь все выше и выше по тем тропинкам, которые Тавиэль назвал давно заброшенными. Интересно, сколько раз по ним ходил Келемин, обстряпывая свои делишки? Поднимаясь, Коннор обернулся – внизу лежало великое королевство фейери, сказочное, наполненное упоительной красотой, и он невольно пожалел, что не успел им налюбоваться.

Тавиэль, замыкавший шествие, выглядел угрюмым и больным, и Коннор прекрасно его понимал. Изгнанник вернулся на родину, прикоснулся к ней и снова был вынужден покинуть ее. Коннор не удивлялся, что мир людей кажется эльфу помойкой после всего того волшебства, которое они сегодня увидели внизу.

– Я должен извиниться, Тавиэль, – сказал Коннор. – Я был уверен, что ты ведешь нас в ловушку.

Тавиэль усмехнулся, бледное лицо так и осталось тоскливым.

– Я тоже так считал, – признался шеф Брауни, и взгляд эльфа прояснился.

– Надо же! Никогда не думал, что вы оба способны извиниться, – язвительно ответил он, и шеф Брауни рассмеялся:

– Ну вот, ожил! А то ведь совсем скис!

После недолгого привала они побрели по тропинке за Бертой, танцевавшей над травой. Иногда она оборачивалась к Коннору, смотрела на него с ненавистью и болью, а потом принималась заливаться безудержным смехом. Неприятное было зрелище; Коннор волей-неволей вспоминал, как взгляд Берты померк в допросной.

– А вот не надо было служить всякой дряни, – нравоучительным тоном Клилада Осборна заметил Коннор, глядя на Берту. – Не надо было соблазняться на посулы всяких уродов. Хотя, если фейери предлагает магию, то тут вряд ли удержишься. Тут просто увидишь фейери и побежишь за ним, как собачка.

– Не ругайте ее! – подал голос шеф Брауни. – Не все умеют сказать «нет». Особенно женщины. Да и что теперь, дело прошлое.

– Вы не видели, что было с ее жертвами, – хмуро бросил через плечо Коннор. – Она выпивала их, досуха выпивала. Груда смятой кожи и костей, там опознать-то было сложно.

Постепенно тропинка становилась шире: теперь это была старая заросшая дорога. Несколько раз сквозь грязь проглядывали каменные плиты; когда на них наступали, на плитах едва заметно вспыхивали непонятные значки.

– Что это за дорога, Тавиэль? – спросил Коннор.

– Старый путь, – ответил эльф. – Когда-то она вела к вашей столице, и люди привозили по ней жертвы подземным владыкам.

Коннор невольно поежился, представив обозы, стада и пленников, которые шли по этим плитам на верную смерть. А впереди их ждали открытые ворота и всадники с темными флагами и мечами наголо.

– Должно быть, это давнее дело, – предположил шеф Брауни. – Я никогда не слышал о том, чтобы люди приносили жертвы вашим.

Тавиэль кивнул.

– Десять веков назад, если говорить точнее. Но дорогой еще долго пользовались. Сами видите.

Шеф Брауни усмехнулся.

– Ну конечно. Оленина и устрицы, да. Я помню.

Именно шеф среагировал первым, почуяв неладное: дернул Коннора за рукав и практически стащил с дороги в кусты. Тавиэль не стал задавать вопросов – просто бросился за ними, и вовремя: почти сразу же Коннор услышал далекие шаги. Два человека двигались им навстречу, шли спокойно, не таясь и не прячась. Коннор отправил заклинание в сторону Берты, и призрак скорчился рядом с ним – оставалось надеяться, что ее рыжие волосы не заметят с дороги.

Вскоре он увидел, как из-за деревьев появились двое – одного Коннор, кажется, видел в столице, в следственном департаменте. Второй, пусть и одетый по человеческой столичной моде, был фейери. Длинные волосы были заплетены в косу, на лице окаменело выражение спокойной вежливости: похоже, этот фейери давно общался с людьми, привык к ним и старался скрыть привычное презрение как можно глубже. Тавиэль толкнул шефа Брауни в бок и прошептал:

– Келемин.

«Ничего себе, какие люди!» – мысленно воскликнул Коннор. На ловца и зверь бежит: можно было выходить из укрытия и брать господ под белы рученьки. Коннор внимательно всмотрелся в идущих: даже не вооружены – впрочем, и у них самих из оружия только Глубинная магия.

Ну что, выходить? Спросить этак вежливо, с интонациями мастеров разбойного промысла: «А откуда это у нас тут такие красивые джентльмены нарисовались? А что это у них такое в карманцах золотится?» Или подождать, посмотреть, куда пойдут? Судя по лицу шефа Брауни, он предавался таким же размышлениям и даже припух от непривычных усилий.

– Думаю, они уже где-то рядом, – мелодично прозвенел голос фейери. – Берта должна была вывести их в миле отсюда. Есть там один заброшенный выход…

Тавиэль и шеф Брауни посмотрели на Коннора с одинаковым выражением, и только потом все трое увидели, что Берты нет рядом. Призрак исчез; Коннор скользнул взглядом по сторонам, пытаясь уловить его – ничего, пустота. Берта растворилась в воздухе, и Коннор вдруг подумал, что теперь она окончательно обрела покой.

Вот каким было ее задание: вывести жертв к охотникам. Может, именно поэтому Коннор и смог ее пленить – настоящий хозяин Берты Валентайн просто позволил ему сделать это.

Их ищут целенаправленно – Коннор почему-то подумал, что это не для того, чтобы убить. Для убийства сюда послали бы специалиста, который прибрал бы их троицу так, что они и не поняли бы, что умирают. А эти идут спокойно, не таятся, хорошо еще, что не насвистывают.

– Я когда-то был в этих краях, – признался спутник фейери. – Но до этой дороги так и не дошел.

– Наступайте смело! – рассмеялся фейери так звонко, что из желтеющей листвы выпорхнула птичка. – Эти знаки придают сил идущим, – он остановился, посмотрел по сторонам и произнес уже другим, вроде бы мирным, но в то же время подавляющим тоном: – Так где же наша прекрасная троица? Берта! Покажи их!

На его зов из-за деревьев выплыла Берта – сейчас она была почти прозрачной, только рыжие волосы полыхали, как настоящие. Застонав от боли, призрак протянул руку и указал как раз на те кусты, в которых скрывалась вся компания. Коннор выругался сквозь зубы, попробовал бросить в призрак очередное заклинание, но оно соскользнуло с него, как пушинка.

Фейери обернулся к ним, и Коннор с каким-то мгновенным, вымораживающим до дна ужасом понял, что он их увидел. Это было странное, доселе неведомое ощущение: Коннор впервые в жизни по-настоящему почувствовал себя жертвой.

Он и сам не осознал, как поднялся с земли и вышел на дорогу: лишь услышал, что шеф Брауни и Тавиэль потянулись за ним. Келемин улыбался, и его улыбка была вполне дружелюбной и светской.

– Здравствуйте, Коннор! – сказал он. – Вас очень хочет видеть ваша жена. И я тоже хочу наконец-то взглянуть на свое творение.

***

– Какая… ловкая… дрянь!

Шеф Брауни в очередной раз попробовал освободиться от наручников и снова потерпел поражение. Коннор подумал, что магия могла бы помочь, но он уже успел убедиться, что фургон, в котором везли их троицу, был полностью изолирован от любого магического воздействия.

Закрывая за ними дверь, Келемин с невероятно деликатным и вежливым видом сообщил, что они едут в столицу, и лучше бы им за что-нибудь держаться: фургон поедет быстро. Он не обманул: лошади мчались так, словно были из подземного королевства. Тавиэля даже стало укачивать: он сидел на скамье, выглядел несчастным и больным и не отвечал на вопросы.

– Дрянь, – согласился Коннор и посоветовал: – Шеф, вы бы лучше сели и успокоились. А то приедете уставшим.

Шеф Брауни угрюмо кивнул.

– Надо же, – сказал он. – Это Келемин дал вам магию. Экспериментатор хренов! Нет, ну вы только посмотрите на него!

Под потолком парил светлячок – в его скудном свете Коннору думалось, что они попали в страшную сказку. Она началась в провинциальном городке, где Первый всадник, который узнал о том, что в его края едет могущественный волшебник, решил уничтожить в нем магию, а потом вырастить снова, сделав все это одним ударом.

Эмма была наполовину фейери, Келемин знал об этом и предположил, что у нее и Коннора завяжутся отношения – еще бы они не завязались после убийства драконихи! Тесный контакт с девушкой разбудил в Конноре то, что дремало в глубине его души: когда они шли к фургону, Келемин назвал это источником волшебства. Сказка продолжилась в лесу, когда на них напал далевицкий пес, и Коннор, сам того не ожидая, открыл проход в королевство фейери. А там его Глубинная магия выросла и окрепла: Коннор попал в общее магическое поле королевства, где Келемин оставил для него усиливающие заклинания.

– Удивительно, – вздохнул Коннор. – Потеря моей магии была лишь частью его плана. Я вот только думаю, зачем ему человек-волшебник.

Шеф Брауни толкнул задремавшего Тавиэля и поинтересовался:

– Зачем вам люди-волшебники?

– Шеф, я не знаю, – устало откликнулся Тавиэль. – Я услышал об этом вместе с вами, – он вздохнул, почесал правое веко и добавил: – И мне кажется, владыки понятия не имеют об экспериментах Келемина. Могу только предположить, что он хочет выращивать волшебников из тех, кто ему хорошо заплатит. Был, допустим, владетельный князь, а стал величайший в мире маг.

Это были дрянные новости. По-настоящему дрянные. Когда Коннор почувствовал себя подопытной крысой, которую все это время рассматривали в лупу, то по спине прошел отвратительный могильный холод.

– Думаю, он забрал Эмму в комнату без дверей только для того, чтобы заманить меня в подземелье, – предположил Коннор. – А ведь мог бы сразу отвезти ее в столицу.

На душе было тревожно и знобко. Эмму собирались выдать замуж за принца Эдвина, король чуть с ума не сошел от того, что породнится с владыками земли. Любая другая девушка не ее месте прыгала бы от счастья – а Эмма заупрямилась, потребовала спасти тех, кто отправился ее выручать.

Коннор не мог не удивляться этому. Эмма не была похожа ни на одну из тех девушек, которых он знал в своей столичной жизни. Она была другой, и мысли о ней согревали.

– А вы влюбились, – заметил Тавиэль, глядя на Коннора сквозь прикрытые веки.

– Может, и влюбился, – не стал спорить Коннор. То чувство, которое наполняло его при мыслях об Эмме, не было похоже на то, что он испытывал прежде. Да, он увлекался, и его увлечения были достаточно глубоки, но ни одно из них не было таким, как сейчас.

– Когда вернемся, – пообещал шеф Брауни, – я напьюсь, как зараза, на вашей свадьбе. После всего, что случилось, обойтись без свадьбы? Нет, так дела не делаются, – он вздохнул, мечтательно улыбнулся и добавил: – Жаль, что я не взял диковинок из подземного мира, показать Шону. Хоть бы камешек какой отколоть.

Тавиэль усмехнулся, осторожно сунул скованные руки в карман своего прежде модного, а сейчас замызганного сюртука и протянул шефу стеклянный шарик. В прозрачной глубине кружил жук с золотыми крылышками, и Коннору даже показалось, что он слышит сердитое гудение.

– Что это? – спросил шеф Брауни.

– Пустячок, у нас таким украшают спальни, – ответил Тавиэль. – Чем глубже тьма, тем ярче он светит. Захватил его из квартиры, сам не знаю, зачем.

– На память захватил, – сказал шеф и аккуратно, стараясь не уронить, взял шарик. – Спасибо, Тавиэль. Шон увидит, прыгать будет от радости.

Около часа они ехали молча. Тавиэль снова задремал. Потом Коннору показалось, что они проехали через грозовую тучу: на крышу обрушился грохот дождя, вдали раскатился гром, и снова стало тихо. Воздух сделался свежим и чистым, утренним.

– Не выйдет она за меня замуж, – неожиданно для самого себя произнес Коннор. Шеф Брауни и Тавиэль посмотрели на него с одинаковым удивленным видом.

– Это еще почему? – спросили они хором. Коннор невольно подумал, что шефу стоит взять Тавиэля на службу в полицию, очень уж хорошо они действуют вместе.

– Она может выйти замуж за наследника престола, – терпеливо, словно разговаривая с умалишенными, объяснил Коннор. – Однажды она станет королевой. Какой чокнутой надо быть, чтобы выбирать меня, а не принца? Кто я ей?

Ему сделалось непередаваемо стыдно. Он обижал Эмму, он привязал ее к дому заклинанием, он таращился при ней на других баб и понимал, как это ранит. Но этот стыд, тоже не похожий на те чувства, которые Коннор испытывал раньше, почему-то показался ему целительным.

Коннор подумал, что теперь хочет стать другим. Хочет измениться – пусть даже Эммы с ним не будет, и он сможет лишь смотреть на ее портреты в газетах.

– А все-таки она вас любит, – упрямо сказал шеф Брауни. – Если б не любила, не отправила бы Келемина нас искать. Ну ладно, вы ему нужны, он хочет посмотреть на свой эксперимент и убедиться, что все идет так, как надо. А мы с Тавиэлем? Вас бы забрали, а нас так и оставили бы там в лесу, еще и по частям, чтоб медведям жрать было удобнее.

– Она уже была бы королевой, – поддакнул Тавиэль. – Потому что кто вы ей, если вас слушать?

– Всего лишь тот, кого любят, – добавил шеф. – Уж поверьте, я знаю, как это бывает. У нас с женой так же было. Вроде бы ничего особенного, а все друг к другу тянуло. Так и жили. То деремся, то того самого.

Копыта коней загрохотали по мостовой, и все замолчали.

Фургон въезжал в столицу.

***

Когда открылась дверь, и Эмма увидела Мартина – сосредоточенного, спокойного и отстраненного, то ей стало ясно: игра началась.

– Миледи Эдельстан, – сухим официальным тоном произнес он. – Вас приглашают на встречу с его величеством.

Эмма поднялась, вышла вместе с ним в коридор: они пошли в сторону лестницы, сопровождаемые охраной, и Эмме казалось, что ее ведут на казнь. Когда Мартин протянул ей маленький пузырек, то ощущение того, что все кончилось, стало обжигающим и злым.

– Ваш муж и его спутники доставлены во дворец, – сказал Мартин, и Эмма заметила, что сейчас он совершенно серьезно сказал «ваш муж». – Вы сможете с ними поговорить.

– Что будет потом? – встревоженно спросила Эмма.

Они вышли к лестнице, и ей чудилось, что ступеньки убегают из-под ног, и лестница делается все длиннее и длиннее. Нет, надо успокоиться, надо взять себя в руки. Она не должна все испортить.

– Потом их отправят домой, во всяком случае, так скажут вам, – ответил Мартин. Он по-прежнему выглядел спокойным, но Эмма видела, что в нем пульсирует нетерпение и готовность сорваться с места и броситься в сражение. Со стороны это было незаметно, и Эмма поняла, что видит суть своего спутника благодаря той странной магии, которая помогла ей отбиться от принца. – Но я уверен, что их попросту уберут.

Эмма ахнула. Собственно, чего еще она ожидала?

– Что нам делать?

Мартин осторожно вложил в ее внезапно вспотевшую ладонь крошечный пузырек и негромко проговорил:

– Выпейте это. Оно скроет вашу суть. Ненадолго, но скроет. И ничего не бойтесь, не надо так дрожать. Я на вашей стороне.

Эмма послушно поднесла пузырек к губам. От жидкости веяло яблочным запахом; она сделала глоток и почувствовала внезапный прилив тепла и спокойствия, словно буря, которая бушевала в ее душе, неожиданно улеглась и смирилась.

Дальше они шли молча. Мимо мелькали залы и коридоры, картины, статуи – Эмма все видела, как во сне. А потом все вдруг закончилось: Эмму ввели в зал, и она увидела Коннора, шефа Брауни и Тавиэля – измотанных и грязных, словно они ползали где-то под землей в кротовьих норах, но живых и здоровых.

– Коннор! – воскликнула Эмма, бросилась к нему, обняла так крепко, что испугалась, что не сможет разжать руки. Вот он, здесь, живой! Ей сделалось так хорошо и легко, словно не было ни комнаты без окон и дверей, ни полета с Келемином, ни короля и его дрянного сыночка. Весь мир собрался в одну точку, и больше не было ничего, кроме ее и Коннора, их биения сердец и дыхания. Были только они. Больше ничего не имело значения.

– Жива, – выдохнул Коннор, отстранившись от Эммы. Держа ее лицо в ладонях, он смотрел ей в глаза так, словно не мог поверить, что в самом деле видит Эмму, и хотел запомнить ее навсегда. – Жива, слава Богу. Ох, Эмма…

– Жив, – повторила Эмма. – Коннор, как ты? С тобой… с вами все хорошо?

Шеф Брауни не ответил: он зачарованно смотрел по сторонам, не веря, должно быть, что оказался во дворце государя Линндона. Он, провинциальный полицейский, никогда бы не попал в такое место, если бы не бросился на поиски Эммы.

– Все хорошо, – улыбка Коннора была такой светлой и бесшабашной, словно он наконец-то одержал победу в тяжелом и долгом сражении. – Все хорошо, ты не поверишь, где мы были, пока тебя искали. Ну я еще расскажу. Эмма, послушай…

Он не договорил: офицеры щелкнули каблуками, и в зале воцарилась торжественная тишина – появился король вместе с Эдвином. Правую часть лица принца украшал синяк, и его высочество старался не смотреть в сторону Эммы. Келемин, который шел за ними, держался так, словно был не фейери, которому положено презирать людишек, а таким же человеком, как и все, пусть и наделенным властью. Эмма заметила, что шеф Брауни даже рот приоткрыл от удивления, вдруг оказавшись лицом к лицу с государем. Сколько же он расскажет Шону, когда вернется домой – Эмма верила, что скоро они вернутся.

– Что ж! – Линндон не озадачился приветствиями: похоже, у государя было много дел, и он хотел все закончить здесь, как можно скорее. – Миледи Эмма, вы увидели своих друзей?

Все посмотрели на Эмму, и под чужими взглядами Эмма неожиданно почувствовала себя пылинкой. Маленькой пылинкой, которая не имеет никакого значения. И это, кажется, последний раз, когда к ее желанию прислушались. Дальше она будет молчать и покорно делать то, что ей прикажут.

– Да, – промолвила она. – Увидела.

– Мы выполнили то, что обещали вам?

Эмма беспомощно посмотрела на Коннора – он по-прежнему держал ее за руку, и это было странное, призрачное ощущение, словно он мог исчезнуть в любую минуту.

– Да, – откликнулась Эмма. – Вы сдержали слово.

– Тогда не смею больше задерживать ваших друзей, – произнес король, и ухмылка, скользнувшая по губам Эдвина, не сулила ничего хорошего.

Похоже, именно он собирался расправиться с незваными гостями. Офицеры стражи шагнули к Коннору, Тавиэлю и окончательно растерявшемуся шефу Брауни – в ту же минуту Мартин негромко кашлянул, и все замерли.

– Что-то не так, господин Ланфорд? – голос Келемина прозвучал так мягко и ласково, что у Эммы от страха похолодело в животе.

– Многое не так, ваше величество, – ответил Мартин, не удостоив фейери взгляда. – Сейчас я точно вижу, что наш подземный гость обманывает вас. И благо государства не позволит мне промолчать.

Рука Коннора еще сильнее стиснула пальцы Эммы. Линндон никак не выразил волнения или удивления, но Эмма почувствовала напряжение, охватившее короля. Келемин вопросительно поднял левую бровь.

– О чем вы? – спросил Линндон. Мартин едва заметно улыбнулся, протянул руку раскрытой ладонью вперед, и над ней расцвело бледно-желтое сияние.

Отчего-то Эмме при виде его сделалось настолько жутко, что она едва устояла на ногах. Все вдруг поплыло, окутываясь туманным маревом, и рука Коннора была единственным, что держало Эмму в жизни.

– Это детектор, которым мы определяем магию, – услышала она спокойный голос Мартина. – И его достоинство в том, что его невозможно обмануть.

– Ну да, я знаю, – сказал король уже недовольно. Эмме невольно подумалось, что он не станет слушать Мартина. – Его еще используют при диагностике заболеваний. Так и что с того?

Эмму вдруг дернуло в сторону, отрывая от Коннора. Она вскрикнула, и в ту же минуту ее окружило зеленоватым свечением, отсекая от остальных людей в зале. Келемин вскрикнул, нервно тряхнул рукой, словно пытался что-то с себя стряхнуть – марево, которое окутало его, имело насыщенный сиреневый оттенок. В воздухе повеяло грозовой свежестью.

Шеф Брауни очень неравнодушно помянул чью-то мать и перемать, забыв, что находится во дворце, а принц удивленно приоткрыл рот.

«Ничего не бойтесь», – вспомнила Эмма слова Мартина.

Как тут не бояться? Ее трясло от страха, словно в лихорадке – потому, что она понятия не имела, что вообще происходит, и что ей делать.

– Что это? – в голосе короля мелькнул интерес.

– Разоблачение лжеца, ваше величество, – произнес Мартин. – Зеленый цвет – это магия фейери, которой ваш гость окутал эту девушку. Такая же окружает его самого. Если бы миледи Эдельстан имела хоть какое-то отношение к подземным жителям, то в ее зелени были сиреневые нотки.

Он хлопнул в ладоши, и сияние развеялось. Эмма упала бы, если бы Коннор не поддержал.

Принц по-прежнему стоял с приоткрытым ртом, лицо Линндона тоже было спокойным, вот только нижнее веко левого глаза дергалось, выдавая волнение и гнев.

– То есть, вы хотите сказать, что… – начал было государь. Он пытался опомниться и не мог прийти в себя – сейчас владыка выглядел как человек на грани апоплексического удара.

– Что эта девушка не имеет отношения к фейери, – подхватил Мартин. – Она самый обычный человек. Ее и всех нас ввели в заблуждение – правда, я не знаю, почему милорд Келемин решил, что я не проведу самую тщательную проверку. Должно быть, думал, что я вместе со всеми буду плясать от счастья, что фейери снизошли до нас. Вы-то ведь плясали и не заподозрили никакого подвоха.

Эмме показалось, что в зале заворочалась грозовая туча. Она почти услышала гром.

– Не имеет отношения к фейери, – повторил Линндон, и Келемин, который до этого стоял неподвижно, словно статуя самому себе, тотчас же произнес:

– Это ложь.

И это было сказано настолько торопливо, с такими торгашескими интонациями, что стало ясно: Мартин доказал свою правоту и победил.

В зале воцарилась густая тишина. Король медленно перевел взгляд на Келемина, и в нем Эмма почти увидела мольбу: ну скажи, что это не так! Пожалуйста, скажи!

Вот как выглядит полный крах всех надежд: тишина, невозможность вымолвить хоть слово и пол, почти уходящий из-под ног. Это был позор для всей королевской династии – Эмма не сомневалась, что Линндон уже успел объявить о будущей свадьбе наследника престола. Гордыня затмила его разум. Ну как же, владыки мира его выделили. Кто бы на его месте не возгордился и не утратил бдительности? Он даже не подумал о том, что Келемин может обмануть. У него не возникло и мысли о проверке, когда он плясал от счастья и назначал Первого всадника министром обороны.

– Но зачем? – глухо спросил Линндон.

– Мы обязательно это выясним, ваше величество, – пообещал Мартин.

Повинуясь едва заметному кивку, офицеры службы охраны обступили Келемина.

– Я полагаю, он отправлен сюда подземными владыками. Думаю, вся затея породниться с нашей королевской династией – это их план. Осталось узнать, что именно они замышляют, но уже и так ясно: их замыслы не принесут нам ничего хорошего. Люди никогда не видели добра от фейери.

– Это ложь, – пророкотал Келемин, и в зале сделалось темнее. Затрепетали огоньки в лампах, в лица ударило затхлым ветром, и там, где только что стоял фейери, начал закручиваться черный смерч с росчерками молний.

Эмма вскрикнула, вскинула руку в надежде заслониться от него и не видеть нарастающей грохочущей мощи подземного владыки.

– Назад! – прокричал Коннор. – Всем назад!

Он выступил к смерчу, выбросив руки над головой, и Эмма увидела, как над его пальцами задымились ослепительно белые облака.

Тавиэль оттащил застывшую от ужаса Эмму в сторону, кажется, кто-то крикнул, и Келемин ударил.

Эмму отшвырнуло к стене, она ударилась о постамент одной из статуй и, почти теряя сознание от боли, увидела, как сверкающими брызгами осыпаются оконные стекла. Офицеры закрывали короля и принца, смерч разворачивал крылья над залом, и Коннор по-прежнему стоял, готовясь дать ему отпор.

Захлебываясь от боли, Эмма не понимала всех тех чувств, которые сейчас обрушились на нее. Она знала лишь одно: если Коннор сейчас погибнет, она тоже не сможет жить дальше. Ей просто незачем будет жить.

Вспыхнувший свет был таким ярким, что какое-то время Эмма не видела ничего, кроме этого света. Когда зрение к ней вернулось, то она поняла: Коннор побеждает. Он наступал, отправляя во тьму один сгусток огня за другим, и постепенно смерч смирялся, и его грозовое бурление стихало. Последняя молния оторвалась от смерча и ударила куда-то в сторону.

Эмма не поняла, почему вдруг стало так больно дышать и почему вдруг все бросились к ней. Коннор подхватил ее, прижал к себе… почему он так давит ей на грудь, почему по платью расползается красное пятно… Келемин распростерся на полу, и Эмма видела, что он умирает: лицо фейери серело, жизнь утекала из него. Почему никто на это не смотрел…

– Коннор… – прошептала Эмма, чувствуя, как рот наполняется кровью. Чужие лица вдруг сделались масками и растеклись яркими брызгами. Все отступило – звуки, запахи, чувства. Ничего не стало.

– Коннор. Не надо уже, – услышала Эмма голос Мартина, надтреснутый и горький. – Она умерла. Поздно. И все утекло во тьму.

***

– Он не умер. Такое не тонет.

Коннор сидел на скамье в дворцовом парке, слушал Мартина и смотрел, как садовники снимают яблоки, пригибая ветви специальными крючками, но будто бы ничего не видел и не слышал. Все долетало до него через слой невидимой ваты так, словно не имело к нему отношения.

– В общем, Келемин на самом деле работал от себя, а не от владык. Сначала он создал магический заряд, который его сообщник бросил через миледи Эдельстан и вас. Вы лишились магии, а в Эмме, наоборот, ожило спящее наследство ее подземных предков. Потом, когда вы с ней сблизились, она помогла вернуть и усилить вашу магию. На допросе Келемин сказал, что это было ему нужно для того, чтобы набрать преданных сторонников среди людей. Кто же откажется от такого подарка, как магия?

Все кончилось. Эмма умерла на его глазах. Дорога через леса и подземное королевство, которой они шли, привела его лишь к отчаянию и смерти. Тело готовили к отправке в Дартмун – король, мучимый угрызениями совести, предложил похоронить Эмму на столичном кладбище, но Коннор упрямо заявил, что заберет ее на север. Похороны в столице означали бы окончательную разлуку.

Он сказал себе, что никогда не вернется в этот город. Будет жить рядом с той, которая умерла с его именем на устах.

Коннор часто слышал о любви до последнего вздоха и считал все это выдумками поэтов, чтобы поскорее утащить девицу в постель – а теперь вдруг понял, что много лет ошибался. Он думал, что любви не бывает, есть лишь похоть и желание присвоить живого человека – и любовь вдруг поднялась перед ним во весь рост.

И он все потерял, когда понял, что только она имеет смысл.

– Келемин понимал, что после смерти брата владыки займутся Первым всадником, и решил подстраховаться. Сошелся с его величеством и начал обстряпывать дела наверху. Хотел породниться с правящей династией, и это почти получилось.

Мартин усмехнулся, и эта усмешка вытряхнула Коннора в реальность. Он угрюмо провел ладонями по лицу и спросил:

– Эмма была наполовину фейери?

– Да, – ответил Мартин. – Она действительно дочь мастера над болью, но нам надо было это скрыть, чтобы сделать ее ненужной королю. И я скрыл. Кто бы знал, что Келемин бросится в бой!

Коннор вдруг подумал, что ему все равно. Что будет с Келемином, кого там король приведет в невесты сыну, какие еще игры затеют спецслужбы, как будет себя вести его собственная Глубинная магия. Ему было плевать. Сейчас он просто хотел уехать в Дартмун. Мартин понял его чувства, потому что дружески похлопал его по руке и сказал:

– Мне в самом деле жаль, Коннор. Она была хорошей девушкой.

«Была», – подумал Коннор и ответил:

– Жаль, что я не смог стать для нее хорошим… – он осекся, не зная, как продолжить фразу. Хорошим другом? Но друзья не занимаются любовью. Хорошим мужем? Но они не женаты. Хорошим возлюбленным? Но они не признавались друг другу в нежных чувствах.

Любовь стояла перед ним во весь рост, и Коннор почти задыхался от того, что теперь ничего уже не мог исправить.

– Мы уезжаем через час, – произнес он, и Мартин добавил:

– Я прослежу, чтобы все было готово.

– Скажите, – вымолвил Коннор, – а нельзя ли сделать так, чтобы королевство фейери перестало существовать? Бросить к ним бомбы, запустить газ, запечатать все выходы? Есть ли хоть что-то?

Его начинало тошнить от одной только мысли, что рано или поздно среди подземных владык появится очередной Келемин, который захочет управлять людьми. Он принесет им щедрые дары – Глубинная магия была исключительно щедрым даром! – но потом сделает своими рабами.

Мартин прищурился так, словно Коннор заговорил о чем-то неописуемо приятном.

– В моей допросной Первый всадник, который уже не выйдет на свободу, – с улыбкой ответил он. – А Первый всадник – это знание всей системы безопасности подземного королевства. Не волнуйтесь, Коннор! Однажды мы найдем способ победить их.

Коннор усмехнулся. Ни один человек больше не будет убит на Йолле, ни одну девушку не нанижут на ветви дерева в чаще леса. Пожалуй, это то, ради чего стоит жить. Он понимал, что победа над фейери будет не завтра и не через год, но сама мысль о победе давала ему надежду.

– Если я вам понадоблюсь, напишите в Дартмун, – произнес он и, поднявшись со скамьи, пошел в сторону дворца. Там на ступенях уже стояли шеф Брауни и Тавиэль. Слуги, которые держались чуть поодаль, охраняли большой металлический ящик.

«Ей, наверно, холодно там», – подумал Коннор, чувствуя, что еще немного – и он окончательно потеряет силу духа. Отправиться в подземное королевство, идти тропами фейери, вступить в противоборство с Первым всадником, и все ради того, чтобы идти к гробу и понимать: ничего не вернешь, ничего не исправишь, хоть разбейся. Коннор не думал, что в нем может поселиться такая пронзительная пустота, что она может быть настолько глубока.

«Она вернула мне магию, – подумал он, вспомнив тепло Эммы и ее улыбку. – Она сделала меня тем, кто я есть».

Он вспомнил, как Эмма радовалась его подарку, каким светом было озарено ее лицо, и вдруг сказал себе: если бы я тогда признался, что люблю ее, то ничего этого не случилось бы. Она сейчас была бы жива.

Коннор понимал, что это глупости, но на душе было так тяжело, что мир терял цвета и звуки, становился черно-белым и немым.

– Вот и съездили, – со вздохом сказал шеф Брауни Тавиэлю. Эльф держался подчеркнуто спокойно, но было видно, что ему тоже тоскливо. – Никогда не думал, что попаду в столицу. А уж во дворец зайти – об этом я и мечтать не смел. А государя увидеть вот так, считай, что носом к носу… Эх! – шеф Брауни махнул рукой и с искренней горечью во взгляде дотронулся до ящика.

– Что ж, пришло время вернуться, – произнес Тавиэль и предложил, глядя на Коннора: – Если хотите, я могу вам смешать успокоительное зелье.

– Честно? – Коннору вдруг захотелось рассмеяться в голос, но он понимал, что это просто нервы, и такая реакция, в общем-то, неудивительна. Сейчас он видел, что вся его жизнь рухнула, и он стоит на развалинах. – Я хочу, чтобы на свете больше не было ни одного фейери. Чтоб они все передохли в своих подземных чертогах. А там уж и успокоительное зелье можно принять.

Тавиэль понимающе качнул головой и опустил руку на плечо Коннора – почему-то ему сделалось пусть немного, но легче от того, что его боль разделили.

– Когда меня изгнали, я хотел примерно того же, – признался Тавиэль. – Вы не один, Коннор, помните об этом.

Шеф Брауни вздохнул, похлопал Коннора по плечу – так они и стояли втроем, и молчаливые слуги держались поодаль, и в саду опадала листва, и жизнь, к сожалению или к счастью, продолжалась. Потом Коннор вздохнул и произнес каким-то чужим, сломанным голосом:

– Что ж, нам пора.

***

В Дартмун они добрались на следующее утро – угрюмое, дождливое, непроглядно темное. Шеф Брауни успел отправить телеграмму в поместье: их встречали слуги в трауре. Кварна, которая стояла впереди, увидела гроб и запричитала, заламывая руки; Коннору сделалось так тяжело на душе, что он сжал челюсти, чтобы не заорать, выплескивая из себя эту боль. Шон, стоявший среди слуг, бросился к отцу с отчаянным криком радости:

– Батя! Живой!

Шеф Брауни обнял сына, и какое-то время они стояли, не шевелясь. Шон всхлипывал. Коннор вздохнул и пошел в сторону дома. Кто-то дотронулся было до его руки, но он так и не понял, кто это был.

«Мы ведь были знакомы совсем недолго, – думал Коннор, поднимаясь по лестнице в комнату Эммы. – Почему же тогда мне так больно?»

В комнате все осталось так, как было тем утром, когда Эмма вышла в сад, чтобы срезать цветы, и была похищена Келемином. На столе лежали пушистые россыпи шелковых заготовок и сверкающие инструменты, подаренные Коннором, в вазе стояли уже готовые цветы, так похожие на живые, и при взгляде на них Коннор почувствовал, как сердце пропустило удар.

Совсем недавно Эмма была здесь. Ходила, говорила, делала свои цветы, смотрела на Коннора и улыбалась ему. Совсем недавно он мог к ней прикоснуться, ощутить тепло ее тела, нежность рук.

«Мне приходилось обладать, – подумал Коннор, бездумно поворошив шелковые лепестки. – Но я никогда не терял безвозвратно».

Он сел за стол, уткнулся лицом в ладони и долго сидел неподвижно, без единой мысли в голове. Горе захлестывало его ледяными волнами. Коннор опомнился только тогда, когда к его плечу прикоснулись. Он поднял голову и увидел Тавиэля – эльф протягивал ему бокал с каким-то золотистым содержимым.

– Выпейте, – посоветовал Тавиэль. – Вам станет легче. Я уже выпил.

Коннор задумчиво принял бокал и спросил:

– Я от него не умру?

– Нет, – грустно улыбнулся Тавиэль. – После всех наших приключений я считаю вас своим другом. И убивать не стану, только помогать.

– Что ж, – вздохнул Коннор, – это уже кое-что.

Зелье было похоже на южное вино; Коннор осушил бокал и почувствовал, как боль притупляется. Не уходит до конца, но словно бы отступает. Тавиэль присел на край кровати и со вздохом произнес:

– Сегодня похороны.

Коннор посмотрел на него так, словно эльф залепил ему пощечину. Почему похороны? Почему так скоро?

Это было больно и несправедливо. Это было слишком быстро. Коннор не мог отпустить Эмму. Не так, все должно было быть не так. Если бы он успел отвести ее в церковь и сделать своей женой, сейчас все было бы по-другому.

Коннор молчал, чувствуя, как вся его душа сделалась туго натянутыми струнами, и они лопались одна за одной. Еще немного, и ничего не останется.

– Нет, – выдохнул он, с силой сжал переносицу. – Не надо.

Тавиэль удивленно посмотрел на него, кивнул каким-то своим мыслям.

– Я понимаю, что это тяжело, – сказал он. – Но…

– Лучше помолчи, – угрюмо посоветовал Коннор. – Не говори ничего. Если кто-то тронет ее, убью.

Тавиэль благоразумно понял, что с ним лучше не спорить.

Открытый гроб поставили в малой гостиной особняка. Коннор спустился туда, и все, кто пришел проститься с Эммой, сочли за лучшее отойти подальше. Кварна, всхлипывая, провела по щеке платком и спросила:

– Милорд, может, вам поесть?

Коннор отрицательно мотнул головой. Ему казалось, что он уже никогда не проголодается. Сама мысль о еде здесь и сейчас, возле тела Эммы, казалась ему кощунственной.

Он подошел к гробу, заглянул. Эмма казалась спящей. На щеках светился легкий румянец, губы были изогнуты в мягкой улыбке. Ее переодели в светлое платье, украсили цветами, и сейчас девушка была похожа на невесту. Коннор дотронулся до лба Эммы, и ощущение было таким, словно он прикоснулся к кукле.

– И смерть, жених последний, ведет за руку… – негромко произнес Коннор. – Эмма, прости меня.

Она не ответила. Эммы здесь не было, и кукла в свадебном платье не имела к ней никакого отношения. Это было страшно и неправильно. Жители Дартмуна, которые собрались здесь, казались декорациями глупого спектакля, и Коннор чувствовал себя актером на сцене. Вот сейчас упадет занавес, театр взорвется аплодисментами, и Эмма в гробу откроет глаза.

– Пора, Коннор, – сказал шеф Брауни. Коннор обернулся к нему и только потом понял, что вокруг его правой руки разлилось рыжее пламя. Шеф отступил в сторону, люди испуганно вскрикнули и заговорили сразу, хором, призывая шефа Брауни отойти, а Коннора – успокоиться.

Шеф сделал шаг назад, понимающе кивнул.

Руку жгло.

– Не трогайте ее, – прохрипел Коннор. – Не надо. Пусть еще побудет.

Он хотел было сказать «Не отнимайте ее у меня», но голос пропал. Осторожно, словно приближаясь к хищнику, Шон подошел к нему и вложил в ладонь что-то круглое, прохладное.

– Это мне батя из подземелья привез, – услышал Коннор и вспомнил: тот шарик, свет которого нарастает во тьме. – Пусть у вас побудет. Может, пригодится.

Потом Коннор вдруг понял, что день рухнул в вечер, такой же дождливый и темный. Все разошлись, решив, наверно, что он повредился рассудком, и никто не отважился встать на пути у безумного мага и забрать гроб на кладбище. Он сидел возле гроба, кукла с лицом Эммы была неподвижна. Слуги зажгли лампы, и в их свете Эмма казалась незнакомкой.

– Чего я хочу? – спросил Коннор вслух. – Почему мне так больно?

Возможно, именно так и сходят с ума, не желая отпускать то, что, в общем-то, никогда и не было твоим. Эмму убили, а он, Коннор, продолжает глумиться над ней, не позволяя обрести покой. Нормальное поведение для негодяя, который потерял свою звезду.

Вот был свет – и погас.

Коннор вздохнул, поднялся со стула. Эмму надо было отпустить. Он склонился над гробом, посмотрел в бледное спокойное лицо, поправил прядку золотистых волос. Она была с ним, и теперь ее нет.

– Прощай, – едва слышно сказал Коннор. – Я позову слуг.

Он склонился к ее губам, поцеловал, понимая, что Эмма не откликнется на его поцелуй. Надо было перевернуть страницу и жить дальше. Солнце садилось, и жизнь продолжалась, пусть это было глупо и жестоко.

Коннор не понял, в какой момент это произошло: его вдруг оттолкнуло в сторону, и он увидел тонкую руку, сжавшую лацкан его сюртука. Эмма уже не лежала, она сидела в гробу, румянец стремительно заливал ее лицо, и в широко распахнутых глазах не было ничего, кроме страха. Свет шарика из подземелья фейери вспыхнул так, что темный осенний вечер превратился в солнечный летний день.

– Коннор! – выкрикнула Эмма и тотчас же повторила шепотом: – Коннор…

Он схватил ее за руку, еще холодную, но уже живую. Дотронулся до лица – теплое. Взгляд Эммы метался по сторонам, словно она не могла понять, где находится: Коннор обхватил ее голову ладонями, заставив смотреть прямо в свое лицо, и спросил, не веря самому себе:

– Эмма? Ты меня слышишь?

За дверями гостиной что-то с грохотом упало, и по дому рассыпались удивленные и испуганные голоса. Эмма смотрела в глаза Коннора, и он чувствовал, как все, что в нем разорвалось и рухнуло за эти страшные дни, исцеляется и возрождается под ее взглядом.

– Слышу, – прошептала она. – Что случилось?

Коннор обнял ее, подхватил на руки, вынимая из гроба и стараясь не думать о том, что могло бы случиться. Он провел по волосам Эммы одним из аналитических заклинаний и понял, что произошло позавчера во дворце. Келемин приготовил им особый подарок, ударив Эмму последним заклинанием. Оно не убило ее, а погрузило в состояние, похожее на смерть.

Если бы Коннор не упрямился, не позволяя похоронить Эмму, то она пришла бы в себя уже в могиле. Фейери приготовил для нее поистине ужасную участь.

«Не думать об этом, – велел себе Коннор. – Только не думать».

– Все хорошо, Эмма, – ответил он. – Все уже хорошо.

***

Весть о невероятном воскрешении хозяйки поместья облетела Дартмун, и возле ворот стали собираться любопытные. Всем хотелось поскорее увидеть живой ту девушку, которая несколько часов назад лежала в гробу. Но в дом впустили только шефа Брауни и доктора Маквея. Остальным Кварна, рыдавшая теперь от радости, рассказывала о том, что все было, как в сказке, и несчастная девушка ожила от поцелуя любимого.

– Так и было! – восклицала она, поднося к глазам платок. – Мы с Дженни заглянули в щелку, и ах! Миледи Эмма уже не лежит, а сидит, живехонькая! Дженни так без чувств и опрокинулась набок. А я себя не помня, кинулась на кухню за подогретым вином. Первое дело при болезни! Поднесла его потом милой моей Эмме, а она улыбнулась мне и говорит: Кварна, это я!

Жительницы поселка дружно всхлипывали и шмыгали носами, а их мужья и сыновья предметно обсуждали полезные свойства подогретого вина и собирались немедленно его употребить. Миледи Эмма Эдельстан жива! Это дело стоило отметить, как следует!

Лежа под одеялом в спальне, Эмма слышала, как Коннор в коридоре говорил:

– Простите меня, шеф. Я был не в себе. Но я никогда не ударил бы вас, это точно.

– Да я понимаю, – отвечал шеф Брауни. – Что уж там, я и сам переживал.

– Ну вот! – доктор Маквей смешал микстуру и протянул Эмме стакан. – Сейчас вы в полном порядке. Заклинание фейери рассеялось, и теперь четко видно, что это была не смерть, а сон, в который вас погрузили. Мы все должны благодарить милорда Осборна за то, что он уперся и не позволил вас похоронить.

– Хорошо, что мне не стали делать вскрытие, – заметила Эмма, отпив горькую зеленоватую жидкость. Доктор рассмеялся.

– Вот уж точно! Я рад, что с вами все хорошо, но советую сегодня не вставать. Отдохните, а завтра с новыми силами начнете новую жизнь.

«Новая жизнь», – повторила Эмма. Это звучало странно и волнующе. Сколько всего удивительного и пугающего уместилось в эти дни – и теперь все кончилось и началось заново.

Доктор Маквей покинул комнату, пропустив Коннора, и Эмма вспомнила, каким было его лицо, когда она очнулась в гробу – он будто бы тоже умер, и жизнь возвращалась к нему.

– Как ты? – спросил он, присев на край кровати. Эмме вдруг подумалось, что все, что было с Коннором раньше, слетело с него, словно шелуха. Всю ту грязь, которая наросла на нем за годы столичной жизни, смыло и унесло прочь.

– Не знаю. Все как-то по-новому, – призналась Эмма и добавила: – Ведь не каждый день приходишь в себя в гробу.

Коннор кивнул, осторожно взял ее руку и поднес к губам.

– Эмма… – произнес он и, вздохнув, добавил: – Господи, я вообще не знаю, о чем можно говорить. Ты жива.

Он погладил Эмму по плечам, с прежней трепетной нежностью взял ее лицо в ладони, словно никак не мог поверить в то, что она рядом, что они оба живы, и все начинается заново.

– Почему ты не позволял меня хоронить? – спросила Эмма. Улыбка, озарившая лицо Коннора, была светлой, почти детской.

– Я не хотел, чтобы тебя забрали, – признался он. – Я не мог тебя потерять. Эмма, я…

– Ты просто снова спас мне жизнь, – сказала Эмма. Благодарность и любовь – вот чем были те чувства, которые наполняли ее, когда она смотрела на Коннора.

Коннор рассмеялся.

– Ты знаешь, – произнес он и вдруг умолк. Улыбка, проплывшая по его лицу, была смущенной – такой, какой он никогда не улыбался. – Я очень много сделал не так. Я причинил тебе много боли, Эмма.

Эмма хотела было перебить его, но Коннор приложил указательный палец к ее губам, приказывая молчать, и она умолкла.

– Я… – Коннор сделал паузу, словно то, что он пытался сказать, причиняло ему невероятные душевные страдания. – Я постоянно думал о нас. Пока мы шли через лес, пока лазали в подземном королевстве… постоянно. Я раскаиваюсь, Эмма. Мне надо было вести себя по-другому с самого начала. Не принуждать тебя, не привязывать к этому дому… Прости меня, если сможешь. Прости.

Эмма не сразу поняла, о чем он говорит, а потом вспомнила. Но сейчас то, что доктор Маквей назвал процедурой, красная нить на запястье, привязавшая Эмму к Дартмуну, подаренный ей дом, – все отступило в прошлое. Сейчас, после подземного королевства и гроба в малой гостиной, это казалось далеким и ненужным.

– Я не знаю, что будет потом, Эмма. Но я хочу, чтобы дальше мы с тобой шли одной дорогой. Я хочу никогда тебя больше не терять.

Он снова сделал паузу и спросил:

– Я хочу слишком много?

– Нет, – прошептала Эмма, понимая, что вот-вот разрыдается. Как и в королевском дворце, весь мир стекся к ним обоим, и в мире ничего не было, кроме них. Эмме хотелось, чтобы это не прекращалось.

– Эмма… – Коннор осторожно, так, словно боялся сломать, привлек Эмму к себе и спросил: – Ты выйдешь за меня замуж?

Тепло, которое расплывалось в груди Эммы, было похоже на зародившееся в ней солнце. Мир вдруг сделался огромным, светлым и ясным, не осенним и дождливым, а летним, пахнущим скошенной травой и звучащим криками стрижей. Сейчас, в эту минуту, они вернулись друг к другу по-настоящему, чтобы пойти дальше, держась за руки.

Эмма никогда не была такой счастливой.

– Да, – прошептала она, чувствуя, что плачет, и не в силах остановить эти слезы. – Да, Коннор, я согласна.