Глава 24

Мэтт

Шлюз «Шмеля» с шипением открылся, впуская внутрь стерильный, ледяной воздух док-станции. Запах озонованного металла, антисептика и чего-то невыразимо чужого ударил в нос, перебивая последние слабые нотки мальвийского мёда, что ещё цеплялись где-то в глубине памяти.

Я шёл. Ноги поднимались и опускались сами по себе, будто кто-то другой управлял ими дистанционно. Шаг. Ещё шаг. Ровно, механически. В правой руке, сжат до белизны костяшек, холодный пистолет-шокер. Не для неё. Никогда для неё. Он был для «внешних угроз», как внушил мне голос в голове — ровный, гипнотический, не оставляющий места мыслям. В левой — я вёл её.

Её рука в моей была крошечной, хрупкой, как птичья косточка. Она почти не шла — её ноги волочились по рифлёному полу шлюза. Магические наручи на её запястьях тускло светились синим, подавляя не только силу, но, казалось, и саму волю. Кляп я снял ещё на корабле, по команде того же внутреннего голоса («Образец должен дышать. Повреждения недопустимы»), но она не кричала. Не плакала. Она шла, уставившись в пол перед своими босыми ногами. Её крылья, перетянутые светящейся лентой, безвольно волочились за спиной, оставляя на полу едва заметный след серебристой пыльцы. Она была похожа на прекрасную, сломанную куклу.

Нет. Нет. Нет! — дико колотилось где-то в глубине черепа, в той последней, замурованной части меня, что ещё помнила всё. Но моё тело было крепостью, а тот голос — её комендантом. Я не мог даже дрогнуть.

За шлюзом, в ярко освещённом ангаре, нас уже ждали.

Трое. В строгих чёрных мундирах службы ксенобиологической безопасности. За ними — двое в белых халатах, с планшетами в руках. Учёные. Их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне с безразличием, а потом прилипли к Хлое. Я видел, как в них вспыхивает не интерес, не любопытство, а жадный, хищный азарт коллекционера, нашедшего редчайший экземпляр.

Старший офицер, мужчина с лицом, вырезанным из гранита, сделал шаг вперёд.

— Капитан Мэтт? — его голос был лишён интонаций, как голос нашего ИИ.

Мой рот открылся. Звук, который вышел, был моим, но плоским, как запись.

— Да. Образец M-451, как и указано в отчёте. В полной сохранности.

Офицер кивнул, не сводя глаз с Хлои. Он сделал едва заметный жест рукой. Один из людей в белых халатах приблизился, щёлкнув включённым сканером. Луч зелёного света пробежал по её фигуре, задержался на крыльях, на запястьях с наручами.

— Биосигнатура подтверждена, — отчётливо сказал учёный. — Магические путы активны. Уровень стресса высокий, но в пределах допустимого для транспортировки. Физических повреждений нет.

Тварь , — прошипело у меня внутри. Холодная, расчётливая тварь.

— Передайте, — сказал офицер.

Команда была отдана не мне. Но моё тело поняло её. Моя рука разжала её пальцы. Я отпустил её руку.

Она не упала. Она просто замерла на месте, будто её ноги вросли в металл пола. Её взгляд медленно, с невероятным усилием оторвался от пола и поднялся на меня.

В её синих глазах не было больше ужаса. Не было слёз. Там была пустота. Бескрайняя, леденящая пустота разбитого зеркала. В глубине этой пустоты — последнее, едва тлеющее понимание. Понимание того, что её предал тот, кто… кто должен был…

Она не сказала ни слова. Просто посмотрела. Этот взгляд был страшнее любого крика, любой пытки. Он прожигал душу насквозь, оставляя после себя только пепел и леденящий холод.

Двое офицеров аккуратно, но твёрдо взяли её под руки. Она не сопротивлялась. Её повели прочь, к машинам.

Я стоял и смотрел, как её голубые крылья, волочась по полу, медленно исчезают за поворотом. След пыльцы растянулся за ней, как сияющий шлейф, который тут же затоптали грубые ботинки конвоиров.

— Документы, капитан, — голос офицера вернул меня (вернее, мою оболочку) в ангар.

Я молча протянул ему планшет с заранее подготовленным отчётом. Он пробежал по нему глазами, кивнул.

— Будет проведена полная проверка. О награждении и повышении вам сообщат. Вы свободны.

Свободен. Слово прозвучало как насмешка. Я развернулся на идеально выверенном каблуке и пошёл обратно к шлюзу. Шаг. Ещё шаг. Ровно, как автомат. Моя спина была прямой, плечи расправлены. Идеальный солдат, выполнивший миссию.

Шлюз «Шмеля» снова за мной шипяще закрылся, отсекая внешний мир. Тишина корабля, нарушаемая только ровным гулом систем жизнеобеспечения, обрушилась на меня. Здесь пахло домом. Озоном, металлом, маслом и следами её запаха, который уже выветривался, поглощаемый фильтрами.

Из тени основного коридора, выплыла Инга.

Её лицо сияло. Не улыбкой — нет. Это был настоящий, неприкрытый триумф. Глаза горели ликующим, почти безумным огнём. Она подбежала ко мне и — я замер внутри — обняла. Быстро, порывисто, как обнимают победителя.

— Молодец! — её голос звенел, как разбитое стекло, полный восторга. — Идеально! Абсолютно идеально! Они даже не заподозрили! Ни тени сомнения! Ты видел их лица? Они уже мысленно режут её на части и разбирают по полочкам!

Она отстранилась, держа меня за плечи, и смотрела в моё лицо, ища в нём отклик. В моём каменном, послушном лице.

— Ты хороший мальчик, — прошептала она, и в её голосе вдруг появились странные, слащавые нотки, будто она говорила с дрессированным псом. — Такой послушный. Такой исполнительный. Всё сделал, как нужно.

Внутри, в той единственной замурованной камере, что ещё оставалась мной, бушевала буря. Я рвался, бился головой о стены сознания, пытался разорвать эту кукольную плоть изнутри. Но снаружи я лишь стоял, уставившись взглядом в пустоту где-то над её рыжей головой. Моё тело было не моим. Оно было её инструментом. Вымытым, приведённым в порядок и убранным в футляр после использования.

— А теперь, — её голос снова стал деловым, хотя торжество всё ещё пульсировало в каждом слове, — нужно заняться другим нашим… спящим красавцем. Негоже оставлять его в забытьи. У нас с ним свои счёты и планы.

Она взяла мою руку — не за ладонь, а выше, за запястье, как ведут арестанта, — и потянула за собой. Мои ноги послушно зашагали. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, полными энергии. Мои — мёртвыми, ровными, отмеренными невидимым метрономом.

Мы прошли мимо пустых, тёмных кают, мимо поста управления, где мигали одинокие огоньки. Коридор сузился, потолок стал ниже. Мы подошли к тяжёлой, круглой двери изолятора номер семь. Дверь, за которой спал Алик. Мой брат. Мой соперник. Единственный, кто сейчас понимал бы эту адскую боль. Или ненавидел бы меня до самого конца.

Инга остановилась, повернулась ко мне. В тусклом свете аварийных ламп её глаза казались бездонными.

— Вот что, мой хороший, — сказала она, и в её тоне появилась странная, почти материнская интонация, от которой стало ещё более жутко. — Ты проделал огромную работу. Заслужил отдых. Иди в камеру номер два. Закройся изнутри и жди. Я разбужу Алика. Мне нужно поговорить с ним… с глазу на глаз.

Она не спрашивала. Она приказывала. Мое тело, преданное и продажное, уже повиновалось. Я сделал шаг к соседней двери, к камере номер два. Той самой, где несколько минут назад… Нет. Не думать.

Я взялся за штурвал замка. Металл был холодным и шершавым, повернул его. Дверь с тихим скрипом подалась. За ней была темнота и запах стерильной пустоты.

Я прислонился спиной к холодной двери и съехал на пол. Колени поджал к груди. Темнота была абсолютной, давящей. Но она была ничто по сравнению с тем мраком, что царил внутри, и тогда я услышал.

Сначала — лёгкий скрип штурвала на двери камеры номер семь. Потом — тихий щелчок, когда она открылась. Шорох её шагов, входящих внутрь. Дверь закрылась. Наступила тишина.

Я замер, затаив дыхание, которого у меня, казалось, и не было. Прильнул ухом к холодному металлу, будто через него мог что-то понять.

Сначала — ничего. Потом — её голос. Приглушённый, ласковый, как шелковая петля. Слов разобрать было нельзя, но тон был нежный, соблазняющий, полный фальшивой заботы.

— Алик… Алик, милый, проснись… Это я. Всё хорошо…

Потом — смутный звук движения. Глухое бормотание. Его голос! Сонный, спутанный, но живой!

— Где… Мэтт? Хлоя? — слова были нечёткие, но я узнал его хриплый от сна баритон.

— Тссс, всё в порядке, — её голос зазвучал ещё слаще, ещё ядовитее. — Хлоя в безопасности. Мэтт… Мэтт отдыхает. Он очень устал. А теперь посмотри на меня….

Потом её голос смолк, и наступила тишина. Но не пустая. Она была густой, напряжённой, будто между ними в тесной камере происходил безмолвный диалог. Я представлял, как она склоняется над ним, как касается его лица, как её пальцы впиваются в его волосы — нежно, но с неумолимой силой. Как она смотрит ему в глаза и говорит тихие, отравленные слова, плетёт свою паутину вокруг его спутанного сознания.

Была лишь эта мерзкая, сладкая тишина, нарушаемая время от времени её сюсюкающими вкрадчивыми фразами и его сбивчивыми, всё более тихими вопросами.

Она не делала из него марионетку, как из меня. Нет. Она… убаюкивала. Уговаривала. Опутывала. Потому что она его «любила». В своём исковерканном, больном понимании этого слова. Ему была уготована другая роль в её безумном спектакле. Не раба, а… приза? Сообщника? Пленника её больной привязанности?

Я, запертый в темноте, мог только слушать. Слушать, как она убивает в нём последние остатки сопротивления не ядом, а ложью, лаской и обещаниями. Как она заменяет ему реальность своей извращённой сказкой.

В коридоре снова раздались шаги. Лёгкие, уверенные. Она вышла из его камеры. Я услышал, как щёлкнул замок. Её шаги приблизились к моей двери, замедлились. Она остановилась прямо с другой стороны. Я почувствовал, как будто её взгляд проникает сквозь сталь.

— Спи спокойно, хороший мальчик, — её шёпот, тонкий как лезвие, просочился сквозь щель под дверью. — Завтра будет новый день.