Глава 25

Алик

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Сначала я почувствовал боль — тупую, пульсирующую, будто кто-то забил клин прямо меж глаз и вставил туда раскалённую наковальню. Потом пришло осознание ложа под спиной — жёсткого, холодного, не того мягкого дивана в гостиной Хлои. Воздух пах не мёдом и цветами, а стерильной синтетикой, озоном и… гарью? Нет, это был знакомый запах систем жизнеобеспечения «Шмеля». Корабля.

Корабля?

Паника, острая и слепая, пронзила туман в голове. Я рванулся, пытаясь сесть, и мир завертелся, заставив снова рухнуть на спину с тихим стоном.

— Где… — моё горло было сухим, как пыль, голос — хриплым шёпотом. Я заставил его звучать громче, крикнул в пустоту камеры, в свой собственный туманный разум. — Хлоя! Мэтт!

Тишина. Гулкая, давящая тишина корабля на стоянке. Ни её смеха. Ни его едкого комментария. Только моё собственное тяжёлое дыхание.

Я зажмурился, растирая виски, пытаясь просеять обрывки памяти. Вечер. Дом Хлои. Ужин. Инга. Вино… Нет, не вино. Какой-то густой, травяной напиток. Её смех, слишком громкий. Головокружение. Мэтт, смотрящий на меня странным, остекленевшим взглядом. Потом — чёрная бездна.

Что мы пили? Что она нам дала?

Дверь камеры с лёгким шипением отъехала в сторону. В проёме, залитая светом из коридора, возникла фигура. Невысокая, женственная. Рыжие волосы.

— Инга, — выдавил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что она здесь делает? На нашем корабле?

— Алик, — её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, полным заботы. Она скользнула внутрь, присела рядом со мной на корточки, и её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Ох, бедный мой, как же тебя… Как голова?

Я отстранился от её прикосновения. Оно было не неприятным, а… неправильным. Чужим. Слишком интимным в этой ситуации.

— Где все? — спросил я, заставляя слова звучать чётче. Я медленно, превозмогая головокружение, поднялся, сел на краю койки. Комната плыла перед глазами, но я уставился на неё, впиваясь взглядом. — Где Хлоя? Где Мэтт? Почему мы на корабле?

Инга отпрянула, её лицо омрачилось. Она обняла себя руками, будто от холода, и её глаза наполнились такой паникой и скорбью, что у меня в груди похолодело.

— Алик… ты не поверишь, что произошло, — начала она, и её голос задрожал. — Это кошмар. Полный кошмар.

— Говори, — прошипел я. Хватка на моих висках сжалась сильнее.

— Мэтт… — она заломила руки, глядя куда-то в пол. — Мэтт с ума сошёл. Совсем. Он так приревновал тебя к Хлое, что… что решил избавиться от неё. Навсегда.

Слова повисли в воздухе, нелепые, чудовищные. Я не понял. Буквально не понял.

— Что?

— Он опоил нас всех, — она заговорила быстро, тараторя, слёзы навернулись на её ресницы. — Я… я проснулась первой. Он уже вёл корабль. Хлоя была связана в отдельной камере. Я пыталась его остановить, спорила… Он… он ударил меня, отшвырнул. Потом набросился на тебя, когда ты начал приходить в себя. Я видела, как он бил тебя по голове… Я думала, он тебя убил! — Она всхлипнула, и слёзы потекли по её щекам. — Он привёз нас сюда. На эту станцию. И… и сдал Хлою.

Мир вокруг меня перевернулся, но не от головокружения. От этих слов. Они не укладывались. Не укладывались в того Мэтта, которого я знал. В того бешеного, упрямого, рычащего идиота, который готов был порвать любого, кто посмотрит на Хлою косо, но… отдать её? В лабораторию?

— В какую лабораторию? — мой собственный голос прозвучал отчуждённо, как будто его издавал кто-то другой.

— Сюда! На Плутон! — выкрикнула она, указывая рукой куда-то в сторону борта. — В их отдел ксенобиологии! Он связался с командованием, сказал, что нашёл уникальный образец! Я слышала, как он разговаривал по связи! Алик, он сдал её, как вещь! А потом запер меня в кладовке и тебя в эту камеру! Я… я еле выбралась, когда он отвёл Хлою на станцию. Я нашла тебя тут, без сознания… Я боюсь его, Алик! Теперь он и меня сдаст! На опыты! Он не в себе!

Она рыдала, трясясь всем телом, и её страх казался таким настоящим, таким животным, что к горлу подкатила тошнота. Мэтт. Мой брат. Мой капитан. Предать нас? Из ревности? Это же… бред! Но мы были на корабле. На станции. Хлои не было. И моя голова раскалывалась от удара, которого я не помнил.

— Где Мэтт? — спросил я, поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но я удержался. Всё тело было тяжёлым, чужим, но внутри закипала холодная, ясная ярость. Я должен увидеть его. Увидеть его глаза.

— В камере, — прошептала Инга, вытирая слёзы. — Я… я заперла его там. Я не знала, что ещё делать. Он такой сильный… и он ненавидит меня теперь за то, что я помешала.

Я не стал слушать дальше. Шагнул в коридор. Ноги подкашивались, но я опёрся о стену и пошел. Знакомый путь к изоляторам. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и часто. Я подошёл к двери камеры номер два. Люк был закрыт. Я рванул штурвал, откинул дверь и увидел его.

Он сидел в дальнем углу крошечной камеры, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в согнутые ноги. Он не пошевелился, не поднял головы при моём появлении. Он был похож на сломанную игрушку, брошенную в темноту.

— Ну что? — мои губы сами сложились в кривую ухмылку, полную горечи. — Как-то он не тянет на лютого монстра.

Я переступил порог. Металлический пол отдал глухим звуком под моими сапогами. Он не двинулся.

— Где Хлоя, Мэтт? — спросил я, и мой голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Что ты сделал?

Тишина. Потом он медленно, очень медленно поднял голову.

Его лицо заставило меня замереть. Оно было пустым. Совершенно пустым. Ни ярости, ни безумия, ни даже страха. В его глазах, обычно таких живых, насмешливых или яростных, не было ничего. Только плоская, мёртвая поверхность, как у озера, покрытого первым льдом.

Он смотрел сквозь меня.

— Что ты сделал? — повторил я, и в голосе уже зазвучала неподдельная тревога. Это было не то, чего я ожидал.

Его губы шевельнулись. Звук, который вышел, был тихим, хриплым, абсолютно лишённым интонации. Голос автомата. Голос «Шмеля».

— Отдал Хлою в лабораторию.

Время остановилось. Эти три слова, сказанные этим мёртвым голосом, обрушились на меня с такой силой, что я физически почувствовал удар в грудь. Весь бред, который несла Инга, вдруг обрёл чудовищную, неоспоримую плоть.

— Ты… с ума сошёл? — прошептал я. Вопрос был глупым. Бесполезным. Но другого у меня не было.

Он не ответил. Просто смотрел в пустоту.

Тогда ярость, которую я сдерживал, всё это время, все эти дни ревности, боли, непонимания, вырвалась наружу. Она была слепой, всепоглощающей и абсолютно примитивной.

Я шагнул вперёд, наклонился, впился пальцами в ткань его рубашки и с силой рванул его на себя, подняв со дна камеры. Он не сопротивлялся. Его тело было тяжелым, безвольным, как мешок с песком.

— Ты что натворил⁈ — проревел я ему в лицо и ударил.

Это был не расчётливый удар. Это был сметающий всё на своём пути взмах всей моей боли и отчаяния. Кулак врезался ему в челюсть с глухим, костяным стуком.

Его голова дёрнулась, он отлетел назад, ударился спиной о стену и беззвучно сполз на пол. Он даже не попытался подставить руку, уклониться, ответить. Он просто упал и лежал там, неподвижный, безжизненный, продолжая смотреть в ту же точку на полу перед собой. Из уголка его рта медленно потекла тонкая струйка крови.

Вид этой крови, его полной покорности, его мёртвых глаз… что-то внутри меня треснуло. Это был не Мэтт. Не мой Мэтт. Мой Мэтт дрался бы. Рычал. Орал. Рвал бы меня на части. А этот…

Я стоял над ним, тяжело дыша, кулаки сжаты до хруста, а внутри бушевала буря из ярости, горя и леденящего ужаса. Что я делаю? Что он сделал?

— Алик, убей его!

Голос позади, заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Инга стояла в дверях камеры. На её лице не было слёз. Не было страха. Было что-то другое. Нетерпеливое. Голодное. Её глаза горели странным, лихорадочным блеском, устремлённым на лежащего Мэтта.

— Убей его, — повторила она тише, но с невероятной убеждённостью. — Так будет лучше. Для всех. Он опасен. Он и меня сдаст. Он уже не человек.

Её слова, как ледяная вода, окатили меня с головы до ног. Убей его. Она сказала это так просто. Так буднично. И в её взгляде на Мэтта было… не сострадание. Не жалость к «больному». А холодное, хищное удовлетворение. Как будто она ждала этого. Как будто всё к этому и вело.

Мэтт не мог. Он бы не сделал этого. Но кто?

Эти два вопроса столкнулись в моей голове с оглушительным грохотом. Я посмотрел на его безжизненное тело. На пустые глаза. На кровь. На Ингу, стоящую в дверях с лицом палача, ждущего завершения казни.

Что-то не сходилось. Страшно, чудовищно не сходилось.

— Алик, он встаёт! Убей его, я боюсь! — внезапно закричала Инга, указывая пальцем.

Мэтт и не думал вставать. Он лежал точно так же. Но её крик, её истерика, её настойчивость… они разорвали последние цепи моей слепой ярости.

Я отступил от него. Шаг. Ещё шаг. Я вышел из камеры, не сводя глаз с Инги. Её лицо исказилось от неподдельного удивления и… разочарования?

— Что ты делаешь? — её голос сорвался на визг. — Убей его! Он же убьёт нас! Он и меня сдаст! Алик! Спаси меня! СПАСИ МЕНЯ ОТ НЕГО!

Она кричала, хватая меня за рукав, её пальцы впивались в ткань. Но её слова теперь звучали фальшиво. Как заученная роль. Она не просила спасти её от ситуации. Она требовала, чтобы я убил Мэтта.

Я молча дотянулся до штурвала двери камеры. Взглянул внутрь. Мэтт лежал неподвижно. Его взгляд, пустой и направленный в никуда, вдруг на секунду встретился с моим. И в этой пустоте, на самом дне, мелькнуло что-то. Не просьба. Не мольба. Невидимый для посторонних, отчаянный, немой крик. Или мне это показалось?

Я дёрнул штурвал. Тяжёлая дверь поплыла на место.

— Что ты делаешь⁈ — завопила Инга, пытаясь вцепиться в мою руку. — Он выберется! Он нас убьёт!

Дверь с глухим лязгом встала на место. Замки щёлкнули. Я повернулся к ней. Вся боль, вся усталость, весь шок ушли, оставив после себя ледяную, кристальную ясность.

— Пока он в камере, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойно, почти монотонно, — он безопасен.

Она замерла, уставившись на меня. Её рот был приоткрыт, глаза округлились. В них плескалась смесь неверия, ярости и… страха.

И в этой тишине, под гул систем корабля, под призрачный отсвет индикаторов в коридоре, я наконец начал понимать. Я понял, что не знаю, кто из них двоих сейчас больше похож на монстра.