Глава 26

Алик

Она стала моей тенью. Не той уютной, что следует за тобой в летний день, а назойливой, сладковато-липкой, какой бывает тень в болотистой чаще — всегда рядом, душная, неотвязная. Каждый мой шаг по мостику отдавался эхом её присутствия: лёгкий шорох ткани её платья в полуметре сзади, тихое поскрипывание подошв её туфель по металлической палубе, ровное, будто нарочито слышимое дыхание. Её запах — не тот, травяной и медовый, а тяжёлый, удушливый, густой аромат каких-то экзотических, почти ядовитых цветов, смешанный с чем-то искусственно-сладким, — заполнил собой всё пространство. Он въелся в обивку кресел, в воздуховоды, в мою одежду. Он не давал дышать, нависая в воздухе плотной, осязаемой пеленой.

— Ты должен поесть, Алик, — её голос, нарочито мягкий, воркующий, прозвучал прямо у моего уха.

Тёплое дыхание коснулось кожи. Я не оборачивался. Передо мной на консоли мерцал экран с интерфейсом системного восстановления. Бар загрузки застыл на нуле. Ошибка: данные не найдены.

В поле моего зрения сбоку возникла её рука. В пальцах, ухоженных, с коротко подстриженными ногтями, она держала тарелку с едой. Другая её рука поднесла ко мне ложку.

— Ради меня. Пожалуйста! — она наклонилась, чтобы поймать мой взгляд снизу вверх. Её глаза, такие ярко-зелёные, были неестественно широко раскрыты, полны наигранной, трепетной заботы. — Я так волнуюсь за тебя. Ты ничего не ел с самого утра.

Моё тело среагировало само, на автопилоте усталости и отрешённости. Челюсти разжались. Холодная ложка коснулась губ. Я втянул в себя безвкусную, похожую на влажный цемент массу. Она прилипла к нёбу, к зубам. Я проглотил, чувствуя, как она скользит по пищеводу холодным, чуждым комом. Вкуса не было. Только текстура пепла и пустоты. Я не сводил глаз с экрана, с этой ослепительной, чистой белизны ошибки.

— Что ты пытаешься найти? — её вопрос прозвучал невинно, но её рука, только что державшая ложку, легла мне на плечо. Пальцы сжались, погладили напряжённую мышцу, затем медленно, не спеша, поползли вниз, по рукаву, к груди. Её ладонь распласталась на моей куртке прямо над сердцем и замерла, лишь слегка водила кончиками пальцев по грубой ткани. Это не было лаской. Это было тактильное заявление. Проверка на покорность. — Ты… ты не веришь мне?

Я заставил мышцы шеи повернуть голову. Заставил уголки губ дрогнуть и приподняться в подобие улыбки. Встретил её взгляд. Это был самый трудный, самый изнурительный трюк в моей жизни — вложить в глаза тепло, когда за грудной костью сжимался комок ледяной, рациональной ярости.

— Верю, — сказал я. Слово вышло тихим, обезличенным, но я сделал его мягче, добавил туда тень усталого доверия. — Конечно, верю, Инга. Ты была рядом, когда я очнулся.

Ложь текла с моих губ гладко, как сироп. Но внутри не верил уже ни одному звуку. Не её истеричным, визгливым историям о ревнивом монстре, в которого якобы превратился Мэтт. Не гробовому молчанию, что исходило от его камеры. И уж точно не самому себе — собственным воспоминаниям, которые оборвались на полуслове, на вкусе того проклятого травяного напитка, и провалились в угольную, беспросветную яму.

Я искал хоть что-то. Логи полёта. Хотя бы строку с координатами перехода. Записи внутренних камер наблюдения — в коридорах, на мостике, даже в санузлах. Пытался вызвать аварийные дампы памяти ядра, которые автоматически пишутся при любом критическом сбое. Полез в защищённое облачное хранилище Звёздного Флота, куда «Шмель» в фоновом режиме стримит все ключевые телеметрические данные и мета-информацию — на случай, если корабль погибнет, чтобы было что анализировать.

Всё было чисто.

Не просто удалено. Стерилизовано.

Период от примерного времени нашего отбытия с Мальвы (оно тоже было стёрто) до момента стыковки с орбитальной станцией «Прометей» представлял собой идеальную, выверенную пустоту в цифровом теле корабля. Ни одного байта данных. Ни одной временной метки. Даже фоновый шум записей акустических датчиков — и тот был аккуратно вырезан. Словно «Шмель» в эти часы перестал существовать, растворился в небытии гиперпространства вместе со всей своей историей.

Сохранилась лишь одна запись. Одна-единственная. С внешней камеры высокого разрешения, вмонтированной над шлюзом. Временная метка — два часа десять минут назад.

Я запустил её снова. В сотый. В тысячный раз.

На экране: стальной пол шлюза «Шмеля». В кадр входит спина в знакомом тёмно-синем капитанском кителе. Перед ней — три фигуры в чёрной, строгой форме Службы Ксенологической Безопасности. Их лица невозмутимы, позы выверены. И между ними, чуть в стороне, стоит Хлоя.

Даже на этом бездушном видео её образ резал по живому. Её руки закованы за спиной в наручи, светились тусклым синим — магические путы, подавляющие волю. Её великолепные крылья, её гордость и суть, безвольно сложены, перетянуты светящейся лентой. Она стоит, опустив голову, плечи ссутулены. Она не двигается. Не пытается вырваться. Она похожа на прекрасную, хрупкую бабочку, насквозь проткнутую булавкой и намертво пришпиленную к картону.

Старший офицер делает чёткий шаг вперёд, берёт её за локоть. Её тело подаётся вперёд с мёртвой, покорной инерцией. Она делает шаг. Другой. Её босые ноги скользят по рифлёному полу. Она проходит мимо офицеров, и исчезает в ослепительно белом прямоугольнике проёма, ведущего в недра «Прометея». За ней с бесшумной плавностью смыкается гермодверь с эмблемой Флота.

Запись обрывается.

Каждый раз одно и то же. Яркое, неоспоримое, ультра-чёткое доказательство. Мэтт хладнокровно передаёт Хлою. Конец. Точка. Приговор, вынесенный в формате высокого разрешения.

Но эта «правда» с самого начала вызывала во мне тихий, нарастающий вопль протеста. Она пахла ложью. Ложью от первого до последнего кадра. Потому что как ? Даже если Мэтт, в припадке беспримерной ревности, решился на такое чудовище, как он, один, в состоянии аффекта, мог совершить это всё? Стереть всё? Оставить лишь один, идеально скомпонованный кадр, который кричал лишь об одной, нужной кому-то версии? Это было слишком. Слишком чисто. Слишком… поставлено.

— Алик, — её холодные пальцы снова сомкнулись вокруг моего запястья, прерывая бег по замкнутому кругу. — Ты весь натянут, как струна. Тебе необходим отдых. Пойдём, приляжем хоть ненадолго. Я… — она понизила голос до интимного шёпота, — я не засну одна. Мне страшно. Он там… за стеной. Я слышу, как он дышит.

Она говорила о Мэтте. Но её взгляд, острый и неотрывный, был прикован ко мне. В нём читался не испуг, а настойчивое, хищное, почти голодное ожидание. И её руки… они, казалось, жили своей собственной, навязчивой жизнью. То поглаживали плечо, будто успокаивая взмыленного коня, то скользили по спине, задерживаясь у основания шеи, то, под предлогом поправить складку куртки, проводили ладонью по моей груди, ощупывая мускулатуру, проверяя реакцию. Каждое прикосновение было мелким, но безошибочным вторжением. Попыткой растворить мою волю, сломить внутреннее сопротивление через физический контакт, через эту сладкую, удушливую пытку близостью.

Мне отчаянно нужно было поговорить с Мэттом. Услышать хоть слово, хрип, стон — что угодно, что было бы настоящим . Но она была здесь. Живой, дышащий барьер из плоти, духов и лжи.

Я отвёл взгляд от экрана и посмотрел на её лицо. На эти тщательно прорисованные тушью, широко распахнутые глаза, полные бутафорской мольбы. И в тот миг я понял, что игра в покорного, сбитого с толку жертву зашла в тупик. Чтобы сдвинуться с мёртвой точки, нужен был риск. Отчаянный, почти безумный ход.

— Ладно, — я позволил плечам обвиснуть, изобразил сокрушительную, до костей проникающую усталость. Тяжело вздохнул и медленно поднялся с кресла, будто каждое движение давалось невероятным усилием. — Ты права. Голова… будто налита свинцом. Пойдём, отдохнём. Хотя бы час.

Её лицо преобразилось мгновенно. На нём расцвела такая безупречная, сияющая радость, что по спине пробежали ледяные мурашки. Это был не просто эмоциональный отклик. Это был триумф.

— Я знала! Я знала, что ты одумаешься! — прошептала она, и её голос зазвенел победой. Она тут же прильнула ко мне всем телом, обвила мою талию рукой, прижалась грудью и бёдрами, вцепившись в меня, как плющ в каменную стену. Её губы, холодные и влажные, прикоснулись к коже на моей шее, чуть ниже уха. — Я помогу тебе всё забыть. Всю эту боль. Всю эту неразбериху.

Мы пошли по коридору к жилому сектору. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, почти танцующими. Мои — тяжёлыми, усталыми, вымученными. Она не переставала говорить тихим, быстрым потоком: о том, как всё будет хорошо, как мы уедем отсюда, как она позаботится обо мне.

Мы дошли до капитанской спальни. Моей личной цитадели. Она переступила порог первой, обернулась ко мне, и её руки сразу же потянулись к застёжкам на своей блузке. В её движениях, обычно таких плавных, сейчас сквозила лихорадочная, жадная поспешность.

— Алик, иди же, — позвала она, протягивая ко мне руку. Её пальцы дрожали от нетерпения. — Оставь всё это за дверью. Забудь. Я научу тебя забывать.

Я замер на пороге, одной рукой опираясь о косяк. Воздух в каюте был густым, как сироп, от её духов, от её разгорячённого дыхания, от тяжёлого ожидания, что висело между нами. На столе у кровати тускло светила лампа, отбрасывая длинные, искажённые тени.

— Ты ложись, — сказал я, голос мой прозвучал хрипло, но я сделал его мягким. — Я… я сейчас. Совсем забыл. Панель управления на мостике не отключил. Свет с индикаторов мешает, глаза болят. Одну минуту.

— Алик, нет! Не надо! — в её голосе вспыхнула мгновенная, дикая паника.

— Одну секунду, Инга, — бросил я через плечо.

Я отошёл на три шага, повернулся спиной к спальне, чтобы не видеть её лица, и чётко, громко, отчеканивая каждый слог, скомандовал в пустой, звонкий от тишины коридор.

— «Шмель»! Активировать протокол экстренной изоляции «Красный» для капитанской спальни номер один! Немедленное исполнение! Код доступа: «Нептун-Зеро-Семь»!

Голосовая идентификация сработала без малейшей задержки. Спокойный, металлический голос бортового ИИ, всегда звучавший фоном, теперь прогремел, как гром среди ясного неба, оглушительно громко в ограниченном пространстве.

— Есть, капитан. Подтверждаю код «Нептун-Зеро-Семь». Активирую протокол «Красный».

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ⁈ — из спальни донёсся не человеческий крик, а высокий, пронзительный, почти звериный вой, в котором смешались ужас, ярость и полное непонимание.

Я обернулся и увидел, как стены каюты ожили. Тяжёлые, двадцатисантиметровые стальные плиты скрытой брони выехали из своих ниш в стенах, потолке и полу с мощным, неумолимым шипением гидравлики. Они сходились, закрывая обшивку, окна, всё. Иллюминаторы потемнели до состояния абсолютно чёрного, непроницаемого сапфира. Вентиляционные решётки с громкой серией щелчков захлопнулись, и я услышал характерный лязг опускающихся внутри них титановых заслонок. Воздух в каюте теперь циркулировал только через независимую, автономную систему регенерации, встроенную в её стены.

— АЛИК! НЕТ! ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ! ТЫ СУМАСШЕДШИЙ! — она бросилась к двери, но та уже начинала своё движение — медленное, неостановимое, с низким, зловещим скрежетом шестерён. Она была не просто дверью. Она становилась частью единой, монолитной бронекапсулы.

— Пока я во всём не разберусь до конца, — сказал я, глядя прямо в её искажённое гримасой чистого, неприкрытого хаоса лицо, мелькавшее в сужающейся щели, — побудь в безопасности, Инга. Надёжно. В безопасности.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! ВЫПУСТИ МЕНЯ! ТЫ… — её вопль оборвался, когда толстая стальная кромка двери сравнялась с краем проёма. На мгновение в щели ещё виднелся её безумный, горящий ненавистью взгляд, пальцы, царапающие сталь.

Затем — ГУУУММ.

Глухой, сокрушительный, финальный удар. Дверь встала на место. Замки — механические, магнитные — один за другим щёлкнули, задвинулись, завинтились с быстрой, деловой последовательностью. Щелк-щщщ-клац-бззз-ТУМ.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая, вакуумная тишина. Протокол «Красный» делал своё дело безупречно. Каюта превратилась в идеальный сейф. Ни звука оттуда не просочится. Ни сигнал. Ни стон. Даже если бы у неё там была ручная граната — взрыв заглушили бы слои композитной брони и демпфирующие поля. Вскрыть это было невозможно.

Я стоял, прислонившись лбом к холодной, теперь абсолютно гладкой поверхности, где секунду назад была дверь. Под ладонью я чувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию работы автономных систем жизнеобеспечения капсулы. Она была жива. Заперта, но жива.

Прислушался к тишине собственного корабля. Теперь в нём было две клетки. В одной — молчаливый, разбитый призрак моего брата, чья вина или невиновность висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым вопросом. В другой — хищница.

А я остался здесь. Посредине. С пустыми, стерильными экранами, с одной отполированной до блеска ложью в виде видео, и с леденящей, кристальной ясностью в самой глубине сознания. Чтобы найти Хлою, чтобы докопаться до сути этого кошмара, мне нужно было начать с начала. С единственного оставшегося свидетеля, который видел всё своими глазами. Даже если эти глаза сейчас смотрели в пустоту, а уста не желали говорить.

Я оттолкнулся от двери. Выпрямил спину. Глубоко, впервые за долгие часы, вдохнул воздух, уже свободный от её удушливого запаха.

Твёрдыми, решительными шагами направился по холодному, пустому коридору к изолятору номер два.