Глава 13. Объединённые болью: Путь к любви
«Громобой» погрузился в траур. Тишина на корабле была иной, чем во время боевой тревоги. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанной болью и чувством невосполнимой потери. Капитан Зориан был больше, чем командир. Он был воплощением порядка, несокрушимой воли, тем, кто всегда знал, что делать. Теперь его не было. И корабль, лишившийся своего сердца, дрейфовал в пространстве, словно раненый зверь.
Маркел, официально вступивший в командование, пытался заполнить пустоту. Его приказы были чёткими, его распоряжения — верными. Но в его голосе не было той леденящей стальной уверенности, которая заставляла подчиняться безоговорочно. Он был первым офицером. Хорошим, компетентным. Но не Зорианом.
Ольга видела, как он из последних сил держится. Как он часами просиживает в капитанской каюте — теперь своей каюте — над голографическими картами и отчётами, пытаясь понять стратегию человека, который всегда мыслил на десять шагов вперёди. Он почти не спал. Он ел на ходу. И в его золотых глазах, когда он думал, что на него не смотрят, стояла такая тоска и неуверенность, что у неё сжималось сердце.
Она сама была не лучше. Её личные покои, подаренные ей Зорианом, стали ей ненавистны. Каждый предмет здесь напоминал о нём. Его взгляд, его прикосновения, его голос, отдающий приказы. Она пыталась отстраняться, как он учил, пыталась чувствовать свою силу. Но внутри была лишь ледяная пустота. Её кулон на груди молчал, холодный и мёртвый. Она отдала всю свою энергию, чтобы спасти незнакомца, и не оставила ничего для него. Эта мысль сжигала её изнутри.
Они избегали друг друга. Слишком больно было видеть собственную боль, отражённую в глазах другого. Они встречались на мостике, на совещаниях, обменивались короткими, деловыми фразами. И расходились, не в силах выдержать это молчаливое взаимное обвинение.
Перелом наступил через три дня. Ольга не выдержала и пришла в капитанскую каюту. Она не могла больше оставаться одна со своими мыслями. Она застала его за тем же — он сидел, уставившись в трёхмерную проекцию сектора, где погиб Зориан. Его лицо было серым от усталости.
— Маркел, — тихо сказала она с порога.
Он вздрогнул и поднял на неё глаза. В них не было ни удивления, ни радости. Только та же бесконечная усталость. — Ольга. Что-то случилось?
— Да, — она сделала шаг вперёд. — Мы случились. Мы умираем. Оба.
Он опустил голову. — У меня нет времени на это. Я должен… я должен понять, что делать дальше. Он оставил… намёки. Какие-то записи о Пожирателе, о системе Лира… но я не могу сложить их в картину. Он мыслил иначе.
— Он мыслил тобой! — не выдержала Ольга. Её голос дрогнул. — Ты был его правой рукой! Он доверял тебе! Он доверил тебе меня! А ты… ты сидишь здесь и хоронишь себя заживо, потому что не можешь быть его копией!
Маркел резко поднялся, его лицо исказилось от гнева. — А что я должен делать? Ты хочешь, чтобы я улыбался? Чтобы я вёл корабль так, будто ничего не случилось? Он был… он был всем! Он был тем, кем я хотел стать! А я… я даже не смог его защитить! Я должен был быть там! Я должен был…
Он не договорил, сжав кулаки. Его плечи затряслись. И вдруг всё напряжение, вся боль, всё отчаяние вырвались наружу. Он не заплакал. Он просто сломался. Беззвучно, молча, стоя посреди каюты, глядя в пустоту.
Ольга подошла к нему. Медленно, осторожно. Она не сказала ни слова. Она просто обняла его. Прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, беспомощно.
Он замер, потом его руки медленно обняли её. Сначала неуверенно, потом крепче. Он опустил голову на её плечо, и его тело содрогнулось и обмякло в нежно стальных обьятиях. Мокрые дорожки скупых мужских слез струились из его таких добрых и заботливых глаз. Это был безмолвный плач о своём капитане. О своём друге. О своём потерянном ориентире.
И она плакала с ним. О своём учителе. О своём тиране. О человеке, который увидел в ней силу и не испугался её.
Они стояли так, держась друг за друга, как два потерпевших кораблекрушение посреди бескрайнего океана. Только безмолвное единение таких простых человеческих чувств, смывало стены, которые они воздвигли между собой. Не было страсти. Не было желания. Была только общая, всепоглощающая боль. И потребность в том, чтобы её разделили.
Он первый разжал объятия. Его глаза уже не были такими пустыми и потерянными. В них появилась искорка жизни, искорка надежды. Больная, израненная, но жизнь. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был…
— Перестань, — она положила палец ему на губы. — Не надо извинений. Никогда. Не между нами.
Он взял её руку и прижал к своей щеке. Его кожа была горячей. — Я не знаю, как делать это без него, Ольга.
— И я не знаю, — призналась она. — Но мы должны научиться. Вместе. Он… он верил в нас. В тебя — как в капитана. В меня — как в… в то, чем я становлюсь. Мы не можем его подвести.
Он глубоко вздохнул и кивнул. Впервые за эти дни в его позе появилась твёрдость. — Ты права. — Он отпустил её руку и подошёл к проектору. — Он исследовал систему Лира годами. Искал слабости Пожирателя. И он что-то нашёл. Но данные отрывочны. Что-то о «сердце тьмы» и «кристалле предтеч».
Ольга подошла к нему. Она посмотрела на мерцающие звёзды и почувствовала лёгкий, едва уловимый толчок внутри. То самое чувство, что вело её по Планете Туманов. — Я… я могу попробовать, — сказала она не очень уверенно. — Моя сила… она как компас. Она ведёт меня к чему-то важному. К источнику энергии.
Маркел посмотрел на неё с новым интересом. — Ты можешь… почувствовать это здесь?
— Я не знаю. Но я могу попытаться.
Она закрыла глаза, отогнав прочь горе и усталость. Она искала внутри себя ту тихую, спокойную силу, что осталась после бури. Она была слабой, как тлеющий уголёк. Но она была.
Она протянула руку к голограмме, не касаясь её, водя пальцами над изображениями звёзд и туманностей. Она искала тот самый гул. Ту самую вибрацию.
И вдруг её пальцы дрогнули. Где-то на краю системы, в районе ничем не примечательной красной звезды, она почувствовала слабый, но знакомый отклик. Тот же, что исходил от храма Предтеч и от кулона. — Здесь, — прошептала она. — Что-то здесь. Что-то… родственное.
Маркел увеличил изображение. Ничего. Пустота. Неисследованный сектор. — Здесь ничего нет по всем сканам.
— Значит, сканы ошибаются, — твёрдо сказала Ольга. — Я чувствую это. Мы должны лететь туда.
Он посмотрел на неё, и в его глазах зажёгся огонёк — огонёк веры. Не такой безумный и одержимый, как у Зориана. Тёплый, человеческий. — Хорошо. — Он положил руку на её плечо. — Мы летим туда.
Решение было принято. Вместе.
С этого момента всё изменилось. Они были больше не двумя одинокими душами, тонущими в своём горе. Они были командой. Они работали вместе. Он советовался с ней не только о её силе, но и о тактике, о решениях. И её земной, не военный ум иногда предлагал неожиданные, но гениальные решения.
Они проводили долгие часы в капитанской каюте, разбирая архивы Зориана, пытаясь сложить пазл из его записей. Иногда они засиживались допоздна, и разговор переходил с военных тем на личные.
Он рассказывал ей о своём детстве на одной из внутренних плат, о том, как мечтал о звёздах, как поступил в академию, как впервые увидел Зориана — молодого, но уже легендарного капитана, и решил, что будет служить только ему.
Она рассказывала ему о Земле. Не общие фразы, а мелкие, трогательные детали. О запахе кофе по утрам, о том, как скрипит снег под ногами зимой, о том, как бабушка учила её печь пироги. Она плакала, вспоминая, а он молча держал её за руку, и его молчаливое участие было лучшим утешением.
Они лечили раны друг друга. Не магией, а словами. Взглядами. Тихой поддержкой.
Как-то раз она заснула прямо в кресле в его каюте, над очередным информационным планшетом. Он не стал её будить, а просто накрыл своим плащом и продолжил работу, время от времени поглядывая на её спящее лицо. Оно стало мягче, спокойнее. В нём появилась сила, которую не могла дать никакая магия — сила принятия и внутреннего мира.
Она проснулась от его тихого голоса. Он разговаривал с кем-то по ком-линку, отдавая распоряжения. Его голос был спокойным и уверенным. Он учился. Находил свой стиль. Не копируя Зориана, а становясь самим собой.
Когда он закончил, она сказала: —Ты становишься хорошим капитаном.
Он, смутившись, улыбнулся. — Я стараюсь.
Их взгляды встретились, и в воздухе повисло что-то новое. Что-то тёплое и зреющее. То, что было между ними всегда, но было задавлено долгом, ревностью и болью.
В тот вечер он проводил её до её каюты. Они стояли у двери, и не холось расходиться. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. Я бы не справился один.
— Справился бы, — улыбнулась она. — Но я рада, что тебе не пришлось.
Он посмотрел на неё, и в его золотых глазах она увидела не только боль и дружбу. Увидела то, что видел в них в самой первой их встречи — восхищение. Нежность. И любовь. Ту самую, которую он когда-то пытался ей подарить под звёздным небом.
Он медленно, давая ей время отступить, наклонился и поцеловал её.
Это был не тот страстный, отчаянный поцелуй, который она когда-то украла у него в обсерватории. И не тот холодный, собственнический взгляд, которым наделял её Зориан. Этот поцелуй был медленным, тёплым, исцеляющим. В нём была вся их общая боль, всё понимание и вся надежда на будущее. Это был поцелуй двух людей, которые прошли через многое и нашли друг в друге силу, опору, надежду.
Когда они разомкнули губы, она прижалась лбом к его груди, слушая, как сильно бьётся его сердце. — Останься, — прошептала она. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну.
Он не ответил словами. Он просто обнял её крепче и вошёл за ней в каюту.
Дверь закрылась. Впервые за долгое время Ольга чувствовала себя не в клетке, подаренной ей Зорианом, а в спокойной безопасности. В месте, где её любят не за силу, а просто за то, что она есть.
Они не торопились. Их пальцы дрожали, развязывая застёжки на форме, снимая аккуратно каждый элемент одежды. Они исследовали тела друг друга не со страстью огня, а с благоговением путников, дошедших до долгожданного оазиса. Каждый шрам, каждая родинка были историей. Его — историями битв и потерь. Её — историей другой жизни, далёкой и невозвратной.
Когда он вошёл в неё, это было так сладко и нежно, что медленные прикосновения на коже осыпались будто пыльцой. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде читался мучительный вопрос. Она ответила ему не словами, а движением бёдер, притягивая его ближе, принимая всего целиком. В этом единении не было животной страсти. Было единение касающее душу, где каждое движение отзывалось истомой наслаждения. То ускоряясь, то снова замирая — то так Глубоко взлетая будто в невесомость, то целительно останавливаясь на такие нежные ласковые мучительно испепеляющие прикосновения.
Они двигались в унисон, как будто всегда знали ритм друг друга. Ритм Освобождения уносил их в водоворот, окутывающий будто наваждением. Они отдавались друг другу забыв обо всем на свете — о боли, о гневе, о силе. Были только она и он, а всё что было вокруг растворялось в их общей нежности.
Забывшись в наслаждении она просто шептала его имя, прижимая его голову всё ближе и ближе, упиваясь затерявшимися касаниями и в его голосе была такая немая сила всё повторяющая "Моя"… "Моя нежная"… "Моя девочка"…, что её сердце замирало в груди. Его дыхание участилось, движения стали все более наполняющими сильными властными. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его спину, чувствуя, как внутри её разливается огненная волна тепла и света. Не магического. Истинно Человеческого.
Сплетённые, лежащие воедино, всё было легко и истинно просто, покой и сила наполняли с каждым новым вздохом их сердца, а за стенами гудел мощный корабль. Их корабль. Их дом.
— Я люблю тебя, Ольга, — сказал он, гладя её волосы. — Всегда любил. С той самой секунды, как увидел тебя, испуганную и такую сильную, в грузовом отсеке.
— Я знаю, — она поцеловала его в грудь, прямо над сердцем. — И я тебя. Просто я… я не могла. Я была потеряна зависима от внутренней силы от власти от неутомимой жажды, жажды того что не приносило счастья.
— А что Теперь, Ты счастлива? — в его голосе зазвучало её спокойствие.
— Да, я поняла что сила зависимости в ожидании этой силы от прошлого или от будущего, но на самом деле сила быть счастливой сейчас по настоящему, без принуждения, а просто потому что есть это сейчас и оно не требует, оно просто есть, ты просто есть — настоящий, тот кто не требует, тот кто принимает и тот кто отдает, просто потому что любовь — это и есть дыхание настоящего, то что нет в зависимости, в зависимости нет настоящего — улыбнулась она в ответ.
Они заснули в объятиях друг друга. Впервые за долгие недели оба погрузились в глубокие и спокойные сны, без кошмаров.
Утром они проснулись одновременно. И просто наблюдали, находясь в восхищение от наготы теплоты и компании друг друга. Они смотрели друг на друга и улыбались. То горе что произошло на туманной планете никуда не исчезло. Оно навсегда оставило след в них, отпечатавшись в памяти. Но теперь оно было не стеной между ними, а общей памятью. Общей силой.
На мостик они поднялись вместе. Рука об руку. И экипаж, видевший их, видел не просто нового капитана и его «питомицу». Он видел единство. Видел новую, рождённую из пепла надежду.
Маркел отдал приказ проложить курс к красной звезде. К той самой, что указала Ольга.
И когда «Громобой» развернулся и ринулся вперёд на сверхсветовой, Ольга стояла рядом с креслом капитана — его креслом — и смотрела на звёзды. Она чувствовала лёгкую вибрацию своего кулона на груди. Он был всё ещё холодным. Но глубоко внутри, в самой его сердцевине, что-то шевельнулось. Словно крошечное семя, получившее наконец живительную влагу.
Она положила руку на плечо Маркела. Он прикрыл её своей ладонью.
Они шли навстречу неизвестности. Но теперь — вместе.