Глава 23

Костас открыл дверь в собственную квартиру и устало упал на банкетку в прихожей.

Дорога сильно вымотала. Сначала задержали на двенадцать часов самолёт из Нарьян-Мара в Москву – нелётная погода, – потом в Шереметьево пришлось задержаться.

В итоге, будто не на современном достижении науки и техники добирался, а на собачьих упряжках, да и то, четвероногие друзья человека быстрее бы доставили до места назначения.

Взял телефон, посмотрел время. Не поздно, можно позвонить, вернее, нужно.

– Да, – ответила Тея. – Добрался? – почти дружелюбно поинтересовалась она.

– Наконец-то, – вздохнул Костас. – Как парни?

– Георгиос сопливит, немного кашляет, это нормально, акклиматизация. Александр… кажется всё хорошо. Занят своим хоккеем, у них тренер сменился, увеличились нагрузки, ты знаешь.

– Может, нужно было остаться?.. – произнёс Костас вслух свои сомнения.

– Я справлюсь, спасибо, – твёрдо ответила Тея.

– Ладно. Держи в курсе, парней поцелуй от меня, – в душе нехорошо заныло.

Как же паршиво от того, что ты – состоявшийся мужик, любящий всем сердцем родитель, не можешь уделять необходимое внимание собственным детям.

Не получается быть с ними каждый день их жизни, когда они нуждаются в тебе. В твоих подсказках, поддержке, объятиях, в конец концов.

И сделать с этим ничего не можешь. Лишь принять неизбежное и попытаться как-то минимизировать последствия собственной дурости – разлада с их матерью.

Не переезжать же за Полярный круг, тем более сейчас, когда Тея в положении… это будет смотреться как минимум странно. Бывший муж, узнав о скором изменении в семейном положении бывшей жены, припёрся под бок. Тупо это будет.

Жаль, не удалось познакомиться с Валерой этим, тот улетел за детьми, которые проводили каникулы с родственниками, как мальчишки Костаса.

Пока решили старшему ничего не говорить, подготовить, записали к психологу, но беременность долго скрывать не получится, даже если с браком решат подождать, что в случае консервативных взглядов родителей Теи – расстрельная статья, на минуточку.

Дело не Костаса, вообще никак его не касается, вступит бывшая в брак до родов или после. Реакция же Саши, предугадать которую было сложно, волновала не на шутку. И для Гошки сомнительный сюрприз, как ни крути. Почти в одночасье появятся отчим, две сводные сестры, родится младенец.

Хорошо же будущие молодожёны оторвались летом, ничего не скажешь… Могли бы поостеречься, пресловутого штампа в паспорте подождать, после беременеть.

Однако своё драгоценное мнение Костас предпочёл держать при себе.

Попросила бывшая жена привезти мальчишек лично из-за плохого самочувствия – привёз. Необходимо было сходить на пару бесед с Сашкиным психологом – сходил.

Сидел теперь, как на иголках, ждал – рванёт у Сашки или нет. И если рванёт, насколько сильно.

Рвануло, откуда не ждал. Вышел из душа, уже готовился завалиться в кровать, чтобы ещё до рассвета отправиться к Поле, порадовать подарками, вкусняшками, личным присутствием. Побаловать умницу и красавицу.

Не нравилось Костасу её настроение и состояние в последние дни, через телефон передавалось какое-то уныние, дух упадничества витал.

Понятно, второй раз за месяц подцепить дрянной вирус, заставляющий выворачивать кишки и лишающий сил – сомнительный повод для хорошего расположения духа. Но что-то сильно Полюшка расклеилась.

Костасу нужно было срочно оказаться рядом, чтобы лечить, главное, любить.

Раздавшийся звонок в дверь заставил удивиться – кого чёрт принёс?

Он что, не сдал деньги на шторы или на корм кота управдома? Не купил билетов пачку, хрен ему, не водокачку?

Открыл, спешно одёргивая футболку. На пороге стояла Юленька, нервно теребя ремешок крохотной сумочки через плечо.

Костас в удивлении глядел на ладную фигурку, хорошенькое личико, кудряшки у курносого лица, не понимая, что происходит.

– Я войду? – задрала нос Юленька, шагнув вперёд.

– Коль не шутишь, – отступил Костас, пропуская гостью в гостиную.

Дверь в спальню демонстративно закрыл, что не укрылось от взгляда Юли. Извини, крошка, проход закрыт навсегда.

Жизнь – несправедливая штука, придётся тебе это усвоить.

Жаль, что учителем пришлось стать конкретному греку, только не он, так другой показал бы, что мужики не корзинки с пирожными, а те ещё скоты.

– Вот! – Юля кинула на журнальный столик несколько пластиковых полосок, в которых мгновенно угадывались тесты на беременность.

– И? – Костас покрутил в руках «подарок», стараясь не думать о том, в чём побывали эти полоски.

В конце концов, они с Юляшей не чужие люди.

Были.

– Я беременна! – взвизгнула Юля, покрывшись красными пятнами и нездоровым румянцем. На лбу проступила испарина, пальцы мелко дрожали, кончик носа дёрнулся, глаза налились слезами, готовыми ринуться по щекам прямо сейчас. – От тебя, между прочим!

Костас в молчании сел на диван, окинул взглядом стоящую по стойке смирно Юленьку, вздохнул.

Детский сад, штаны на лямках…

Жалко вопрос, что двигало тридцатичетырехлетним мужиком, когда он связывался с ребёнком двадцати трёх лет, останется без ответа.

Симпатия? Самонавязанная какая-то симпатия, больше похожая на самовнушение.

Желание секса? Учитывая, сколькому пришлось учить зажатую поначалу девочку, проще было бы найти кого-то сговорчивей, задорней и веселее изначально.

Доступность? Полным-полно доступных девиц, готовых на всё за наличный расчёт, безналичный, за видимость отношений – выбирай на свой вкус и интерес.

Удобство? Наверное, удобство, да.

Так себе мотивация… Не тянет на исчерпывающий ответ.

– Какой срок? – спросил Костас, не отрывая взгляда от раскрасневшегося, как в парной, личика Юленьки.

– Три месяца! – выдала та, притопнув.

– Аборт, значит, делать поздно, – сказал Костас, предварительно цокнув.

– Поздно. И я бы не стала ни за что на свете! – пискнула Юля.

Ах ты, мышка-норушка неразумная… и что с тобой делать?

– Сядь, – Костас показал рукой на кресло напротив дивана, подождал, пока Юля устроится, перестанет нервно ёрзать, сучить голыми пятками по паркету, хвататься пальцами за подлокотники. – Юля, запомни на будущее, никогда не пытайся «поймать мужика на пузо» – это подло, и в перспективе не приведёт ни к чему хорошему. Тем более, никогда не ври, что беременна – это не только подло, но и глупо. Ты подумала над тем, как долго сможешь изображать беременность, и что будет дальше?

– Я не изображаю, – прошептала та в ответ, предательски дёрнув нижней губой.

Вот только от истерики избавь, а…

Юляшка, ты ведь славная девчушка, добрая, Гиппократу давала. Пожалей человека после долгой дороги, прояви гуманизм, человеколюбие, к чему там отец всея медицины призывал.

С Костаса с лихвой хватило прошлых разборок и слёз, когда пришлось встретиться с Юленькой, чтобы отправить в отставку. Поначалу он надеялся, что его исчезновение с горизонта как-то само сообщит девочке, что её время прошло, но Юля упорно не понимала.

Скорее не хотела понимать.

Пришлом прямым текстом сказать, после успокаивать, слёзы вытирать, клясться всем греческим пантеоном, что всё у неё будет хорошо. Встретит хорошего мальчика, выйдет замуж, будет жить долго, счастливо, родит тройню и заведёт породистого кота.

– Пару месяцев назад, когда у нас был серьёзный разговор, у тебя были критические дни, – напомнил Костас, то, что не хотел вспоминать никогда в жизни.

Женщины по-разному уходили из его жизни, кто-то со слезами, кто-то, высоко задрав голову и громко хлопнув дверью, кто-то через прощальный секс – почему нет, он не отказывался.

Но анальный секс для примирения, потому что для другого «эти дни», ещё никто не предлагал.

Испанцы тогда звонили, сказали, стыд не их.

Юля стала первой настолько альтернативно одарённой, Костас искренне надеялся, что последней.

Он в принципе верил, что со всеми женщинами в его жизни покончено, кроме одной-единственной – Полюшки. Пелагеи Николаевны Андреевой, если угодно.

Отказался ли он? Конечно. И не потому, что стало стыдно за глупую девчонку, посчитавшую, что сим «подвигом» можно удержать мужика, который рвёт с тобой, а потому что не видел никого, кроме Поли. Не хотел никого тоже, даже в мыслях.

Переклинило не на шутку, и Костасу чертовски нравилось это состояние.

… – а значит, у тебя не может быть беременности три месяца, – спокойно продолжил он. – Не исключаю, что ты действительно в положении, свечку не держал, но тогда ко мне этот ребёнок не имеет отношения, – развёл он руками.

Юленька вспыхнула сильнее, залилась слезами, предварительно отчаянно всхлипнув.

– Юль, я могу прямо сейчас заказать доставку из аптеки, могу посадить тебя в машину, отвезти на УЗИ, на анализы, вместе мы убедимся в том, что известно обоим – ты обманываешь меня. А могу спокойно вызвать тебе такси, ты поедешь к себе домой, подумаешь над своим поведением и больше не станешь так делать, а я лягу спать. Что выбираешь?

– Тебя никто не будет любить так, как я! – взвыла Юля, заламывая руки, заставив Костика закатить глаза.

За что, господи? Да, косячил, да, был неправ, но не настолько же…

– Зато тебя будут любить, в отличие от меня, – после глубокого вздоха проговорил Костас, повторяя в который раз: – Юля, найди себе хорошего парня, который захочет дать тебе то, что ты заслуживаешь – уважение и любовь. Именно в таком порядке. А сейчас иди, такси ждёт.

Юленьки простыл след, Костас надеялся, что в этот раз навсегда. Ещё надеялся, что у девоньки всё сложится в жизни. Хорошая же, действительно славная, на подращённого щенка чем-то похожа, такая же ласковая, игривая и наивная. Должен кто-то оценить по достоинству такое сокровище.

Только пусть держится подальше от парней из семей, где главенствуют законы диаспор. Обходит этих молодцев по кривой дуге, если не хочет испортить себе жизнь.

Костас упал на кровать, закрыл глаза, мгновенно провалился в глубокий сон.

Подорвался через полчаса, будто что-то ударило изнутри, чуть душа не выскочила, пробив рёбра. Сердце заколотило как ненормальное, пульс зашкалил, дыхания не хватало.

Что же такое…

Умылся ледяной водой, уставился на себя в зеркало, с огромным трудом приходя в себя.

Просто усталость, перелёты, аэропорты, акклиматизация – от бодрящих плюс пяти в плюс тридцать.

Волнение за Сашку, как отнесётся к положению мамы… возраст у парня не лучший для подобных новостей, плюсом дед с бабкой по материнской линии постарались, внушили «хорошее, доброе, вечное».

И коза эта Юля с дурацкой попыткой вернуть невозвращаемое.

Не предчувствие же. Нет никаких предчувствий, если и есть, то не у Зерваса Константиноса, который из тонких материй лишь предпринимательскую чуйку признавал, но там жопа чует, а не сердце выпрыгивает.

Ложиться смысла не было, не уснуть. Быстро оделся, кинул в сумку необходимые вещи, спустился в машину, и через пару часов уже подъезжал к знакомому с детства городку.

Просторы с молотящими без устали комбайнами сменились парниками, промзоной и стихийными базарчиками, некоторые из которых торговали ночью, привлекая припоздавших покупателей горами арбузов, сладким запахом спелых дынь, россыпью мясистых, краснобоких помидоров, охапками зелени с пряным ароматом.

Грушевый переулок встретил перебранкой собак, музыкой из соседского двора, фонарями, включающимися на движение, которые освещали свисающие плоды деревьев – сочные сливы, абрикосы, алычу. Виноградные лозы, оплетающие заборы и беседки, дарящие гроздья любому желающему, мимо проходящему.

В домах Андреевых и Зервасов горел свет, во всех комнатах, кроме детских. Неудивительно, первый час ночи, малышня видела седьмой сон, после целого дня на улице. Странно, что взрослые не спали в будний день.

Костас прошёл по дорожке, поднялся на крыльцо, глядя в распахнутую настежь дверь, из которой лился свет, доносились крики, вперемешку с отборным матом, да таким, что у человека тридцати четырёх лет, который большую часть жизни занимался стройкой, уши едва не свернулись.

Встал у порога, глядя на происходящее. В первое мгновение решил, что двинулся умом, с ума сошёл…

Ничем другим объяснить раскрасневшееся лицо соседа дяди Коли, который пёр буром на отца, объяснить невозможно…

Александр в свою очередь не отставал. Орал в ответ, хрипел, как бык на красную тряпку матадора. Нагнул голову вперёд и едва не бил копытом, пуская огонь из ноздрей.

– Коля, перестань сейчас же, – у стола суетилась мать семейства Зервас, хаотично переставляла посуду, что случалось с ней только в моменты крайнего волнения, запредельного.

Например, когда Костас сообщил, что развёлся, дети остались в Нарьян-Маре, а он возвращается в Краснодар, или когда Ира наотрез отказалась возвращаться ко всё осознавшему муженьку, не стала сохранять семью.

– Это какая-то ошибка, Костас не мог, Поля перепутала.

– Перепутала?! – завопил дядя Коля.

– Перепутала! – гаркнул отец. – Константинос, по-твоему, идиот – против семьи идти? Он законов не знает, традиций? Поля ошиблась.

«Поля ошиблась» было последним, что вылетело изо рта Зерваса-старшего, ровно перед тем, как в него врезался дородный кулак разъярённого казака. Александр не оплошал, удар попытался отбить, получилось не слишком ловко, но в ответ удалось влепить с мощным оттягом.

После два немолодых, и далеко не худых тела с одышками валялись по полу, катая друг друга. Сносили стулья, столы, посуду. Метелили друг друга с ожесточением, отборным матом, криками на весь Грушевый переулок и дальше. Кажется, даже соседские псы замерли в испуге, прислушиваясь к происходящему.

Костас ринулся разнимать, что не так-то просто оказалось сделать. Мужики были крепкие, хоть и в возрасте, ни в какую не поддавались, пока разъярённый рефери не вмазал обоим горе-бойцам.

В ответ получил под дых от дяди Коли, едва не скопытившись от сильного удара, аж в глазах потемнело. В ответ бить, естественно, не стал.

Отец сидел в одном углу, тяжело дыша, дядя Коля в другом, Костас посередине, хватаясь за солнечное сплетение, пытаясь прийти в себя.

В дверях появилась тётя Галя, подлетела к мужу, оглядела присутствующих со всей возможной неприязнью, особенно Костаса, на него и вовсе, как на испражнения бешеного животного. Плюнула в сердцах, крикнула наверх:

– Поля, домой!

Словно дочке девять лет, она заигралась с подружкой, а время ужина давно прошло.

Только тогда Костас заметил, что на лестнице стояла Полюшка, прижимая к себе игрушку Тыковки – плюшевую морковку с зелёными «волосами», которой можно менять причёски.

– Дядь Саш, у вас давление, – с этими словами Поля обогнула Костаса, как прокажённого.

Подошла к шкафчику, достала лекарство, протянула Зервасу-старшему под молчаливым взором присутствующих.

– Под язык, – напомнила.

– Таблеточки ему протягиваешь! – взвилась тётя Галя. – Таблеточки?! Отцу не хочешь таблеточку протянуть?

– Лекарства папы дома, – вопиюще спокойно ответила Поля.

Пугающе спокойно. До одури.

Дядя Коля поднялся, прошёл мимо Костаса, как мимо пустого места, обосранной дырки от бублика – не видно, но пованивает. Тётя Галя подтолкнула дочь в спину в сторону двери, окидывая всех Зервасов ненавидящим взглядом.

– И чтобы духу вашего в этом доме больше не было! – громыхнул отец, вставая.

– Придумали тоже… – нервно пролепетала мать, грохнув стопкой тарелок о каменную столешницу, нижние приказали долго жить, разлетевшись на мелкие осколки.

– …лять! Да что здесь происходит?! – заорал Костас, едва не забывшись, не нарушив запрет, вбитый с детства – не сквернословить при женщинах, особенно матери.

– Ты спрашиваешь, что происходит? Ты?! – как из-под земли появилась сестрица, меча молнии взглядом.

Ещё немного, и подпалит нерадивого брата на костре инквизиции. Лично.

– Поля беременна! – выплюнула Ираида, фыркая, как бешеная кошка. – Давай, скажи, что ты не мог, мы послушаем.

– Не мог! – закричал отец. – Это теперь Зервасу Андрееву в жёны брать? Андрееву?! Не гречанку?! Не будет такого! Пусть сами с дочерью своей разбираются, нас не надо впутывать, – отрезал.

– Воспитать дочь не смогли, а к порядочным людям лезут… – запричитала мать, убирая осколки. – Ираида, помоги! – взвизгнула она, срываясь на более слабом.

Не на сыночка же кричать, и без того оболганного подлыми клеветниками, не на соседку, которая и в волосы вцепиться может, тем более не на мужа.

На безропотную дочь – за милую душу.

– Что Ираида?! – завопила та в ответ. – Как вам не стыдно? Ка-а-а-ак? Кто вашу дочь от пьяного мужа отбивал, и ваших внуков, между прочим, тоже? Кто, я спрашиваю? Поля! Кто с Гошкой три ночи не спал, когда он прошлым летом заболел и никого не подпускал, кроме Поли? Поля не спала! В конце концов, кто тебе, папа, сейчас таблетку в рот сунул, чтобы ты тут от переживаний о чистоте нашей крови кони не двинул? Поля!

– Ираида… – попытался остановить сестру Костас.

Он был целиком и полностью на стороне сестры. Но не понимал, отчего весь сыр-бор, что за паника.

Беременна Пелагея – прекрасно. От него – великолепно.

Они взрослые люди, состоявшиеся, с бизнесами, деньгами, сбережениями, со своими историями за плечами, желаниями, страстями. Люди, которые в состоянии сами разобраться, с кем им жить, от кого рожать.

Устроили войну Монтекки против Капулетти в отдельно взятом Грушевом переулке на бескрайних просторах хлебосольной Кубани.

Просто злить сейчас отца – паршивая идея, особенно для Ираиды, которая «брысь» родителям сказать не могла.

Не умела попросту. Не была приучена.

Костас мог открыть рот, послать далеко и надолго, самому отправиться по обозначенному адресу, у сестры такой роскоши не было.

Ни роскоши, ни дома, ни образования толком… мужика – и того не было, и не предвиделось. В гробу и белых тапочках она видала мужиков, хоть греков, хоть удмуртов, хоть кого. Все они теперь для неё одним миром мазаны.

– Козёл! – подскочила к нему Ираида. – Я тебя предупреждала, обидишь Полю – лично яйца оторву!

– Ираида! – раздалось два голоса одновременно, отца и матери.

– Предупреждала! – продолжила вопить сестра. – Ненавижу!

Одновременно с последним слогом щёку Костаса обожгла звонкая пощёчина, и раздался знакомый шум мотора…

Куда это Полюшка собралась, да ещё беременная, а?

Стоять!