Глава 24
Происходившее было похоже на низкопробную комедию с подскальзыванием на банановой шкурке и обязательным тортом в лица героев.
На Армагеддон в сумасшедшем доме с бегающими психами и паникующим медперсоналом.
Сначала на меня накатило оцепенение, совершенно нездоровое, мне не свойственное. Я всегда, в любых ситуациях знала, что и в какой последовательности делать, как поступать.
В те же минуты замерла, как сурикат, с точно таким же испуганным, придурковатым видом.
В смысле – беременная? Прямо беременная? Прямо от Зерваса Константиноса?
Естественно, блин!
Обычно беременность наступает, если заниматься сексом, не предохраняясь – это такой закон жизни, – пришлось одёрнуть себя же.
Учебник биологии для восьмого класса. Мужская и женская репродуктивная система. Органы размножения.
Выходило, что наши репродуктивные системы решили размножиться, а мои мозги в это время взяли отгул без всякой уважительной причины.
Любовь – не оправдание для настолько необдуманного поступка.
Пелагея, как ты могла?..
В какой-то момент поймала себя на том, что рыдаю. Не навзрыд, а молча, с широко распахнутыми глазами, мелко подрагивая всем телом. Успокаивала меня Ира, уговаривала – безосновательно совершенно, – что всё будет хорошо.
Что может быть хорошего, что?
Да, я запросто выращу ещё одного ребёнка. Не вопрос!
Вот только я толком не придумала, что отвечать Соне, когда она начнёт спрашивать про папу, а она обязательно начнёт. Просто пока круг общения дочери ограничен, но придёт время школы, социальных сетей, мне придётся что-то говорить.
А здесь второй ребёнок, отца которого не так-то просто скрыть… но и быть с ним невозможно.
А-а-а-а-а!
Что, чёрт возьми, может быть хорошего во всей этой ситуации?! Что?!
Прибежала мама, попробовала влить в меня какую-то настойку на спирту – ох уж эта народная медицина. Ира решительно остановила заявлением, что нельзя.
Поля в положении. Беременная Поля.
– И кто отец? – прохрипела мама, хватаясь за область сердца, заставляя моё собственное сердце сделать кульбит.
Сейчас только проблем со здоровьем мамы не хватало…
– Костас, конечно же, – выпалила Ирина мне вслед, когда я неслась приветствовать белоснежного друга недалеко от своей комнаты.
Конечно же… Естественно… будто нет ничего более естественного, чем Андреевой забеременеть от Зерваса и отправиться куда подальше, с котомкой за плечами, потому что вся греческая диаспора встанет на дыбы от такого-то мезальянса.
Через десять минут мама ругалась с тётей Агатой, призывая десять египетских кар на голову всех Зервасов до седьмого колена. Тётя Агата с остервенением доказывала, что её сыночек не мог поступить настолько опрометчиво.
Настолько, блин, опрометчиво!
Ещё через полчаса начался шквал звонков от бригадиров, прорабов, секретарши – верной моей Катерины, – даже от водителей, которых послали дальше, чем Макар гонял телят, у карьеров и на дробилках Петриди.
Отказались загружать машины.
Одномоментно я осталась без песка, без гравия, без бетона, без всего. Партию зарезервированной тротуарной плитки, и то отказались продавать по «независящим от нас причинам» – словами старшего менеджера по продажам завода.
Звонили заказчики, одна из которых строила небольшой отель в Гуамском ущелье и была на редкость вредной тёткой, въедливой, как тысяча пиявок, и женой одного из высокопоставленных силовиков края.
С такими людьми лучше не ссориться в любой ситуации. Не помогут никакие договоры и объяснения о форс-мажорах.
Всё, к чему я долго, с упорством шла, разваливалось на моих глазах, как карточный домик.
Пока я пыталась решать нерешаемое, договаривалась то с одним, то с другим, выдавливала партию плитки, скребла остатки гравия и песка по другим объектам, чувствуя себя жалкой попрошайкой, умасливала вопящую, как иерихонская труба, заказчицу, а папа ругался с Петриди, на своём, мужском, опустился вечер, потом и ночь.
За время с момента, когда тест показал беременность, до появления Костика на кухне собственных родителей, я не успела осознать, что на самом деле беременна.
Словно в невесомости болталась, пытаясь решить тысячу дел одновременно. Фокусировалась на чём угодно, но не на главном – крошечном человечке, который всё это время рос во мне.
Мой. Во мне. У меня.
Это был уход от себя, избегание проблемы, которую я никак не могла решить, отказ видеть реальность в трезвом свете или ещё что-то – не знаю.
Я просто ходила, говорила, созванивалась, решила, снова с кем-то разговаривала и что-то решала.
Иногда ругалась, порой давила, не стесняясь в выражениях. Листала договоры, хоть и помнила наизусть каждый. Искала новые связи, новых поставщиков, пусть на краю света. В своём районе мне точно больше ничего не светило.
Просто не думала о главном, сосредоточившись на второстепенном.
Когда я забеременела Соней, она мгновенно стала центром моего мироздания, несмотря на то что с первой минуты я понимала, что буду растить её одна.
Принять факт того, что я останусь одна с двумя детьми, не получалось категорически…
Не выходило представить, что я буду растить ребёнка Костика, а он станет всего лишь воскресным папой. И что малыш будет лишним в жизни отца, дедушки, бабушки, всей семьи по отцовской линии.
Проще скрыться от реальности в проблемах, благо те сыпались безостановочно, словно метеорный поток.
Драка папы с дядей Сашей подкосила меня, поставила жирную точку в моём и без того шатком равновесии. Я будто на штейн-трапе стояла, уподобляясь эквилибристу, вот только эквилибристом я не была, и не планировала.
Я хотела родить ребёнка, который зародился под моим сердцем, выйти замуж за его отца, жить долго-долго, счастливо-счастливо, умереть в один день, и прочее, что полагается в добрых сказках, а не это всё: крики, ругань, оскорбления, отсутствие щебня, песка, выбивание плитки, поиски новых поставщиков, растерянные вопросы рабочих – ведь им кормить свои семьи, за которые я тоже несла ответственность, как работодатель.
Хотела того, что называют «простым женским счастьем».
Можно сколько угодно называть это банальностью, говорить, что главное в человеке – самореализация, я хотела женского счастья.
Реализоваться я смогу в любом случае, стать счастливой только с Костиком.
От происходящего кружилась голова. Одновременно тошнило, хотелось есть, тряслись руки, колотилось сердце так, будто готовилось выпрыгнуть, накатывала паника и апатия в одно и то же время.
Хотелось убежать, забиться в угол, как раненый зверь, зализать свои раны, если это в принципе возможно.
Осознать, в конце концов, что я беременная. Беременная я!
У меня будет ребёнок. Ребёнок у меня будет!
Пропустить через всю себя новые знания.
Не слишком-то понимая, что происходит, я прошла мимо Костика, сидящего посредине кухни. Сердце неприятно ёкнуло, я видела, что ему больно, но мне тоже было больно.
Больнее в миллион раз.
Моя жизнь рушилась, а я даже до конца не успела впитать – почему.
Не прожила то, что у меня будет ребёнок. У Сони появится братик или сестрёнка, у меня второй малыш…
Всё происходило словно не со мной.
Я нуждалась в том, чтобы осознать это, чтобы новая фаза жизни прошлась по мне от сердца и души до разума. Угнездилась во мне.
Эгоистично?
Да.
Беременная женщина имеет право на эгоизм.
Точка.
О взрослом Константиносе Зервасе было кому позаботиться – вон, целый Фёдор Петриди встал на защиту поруганной чести, не считая клана Зервасов.
А о моём, подчёркиваю – моём – малыше подумать должна была я.
Если я в принципе была в состоянии думать.
Если мой мозг был в состоянии рождать нейронные связи, выстраивать логические цепочки.
Отстала от родителей на несколько шагов. Свернула в гараж, села в машину, рванула, куда глаза глядят, главное – остаться наедине с собой. Подошёл бы любой отель, гостиница, курорт, лесополоса у дороги, лишь бы меня никто не трогал, не звонил, не говорил, не требовал, не обещал и не грозил.
Главное – остаться наедине с собой, вкусить то, что я должна была почувствовать часов двенадцать назад, но вместо этого я разнимала два скандалящих семейства и воевала с Петриди.
Не успела отъехать, увидела сзади яркие фары, висящие на хвосте. Не стоило труда догадаться, мой небольшой, не слишком мощный кроссовер Палисад Костика догонит, как стоячий.
Прибавила газу, плавно свернула к обочине, позволяя Костику обогнать меня, чтобы перекрыть мне проезд на основную дорогу. Отлично!
Резко развернулась, газанула со всей дури, проскочила в узкий проулок между домами. Обычно там ходили люди, иногда сновали мотоциклисты, квадроциклисты. Автомобили не пользовались за полной ненадобностью.
Выскочила на соседнюю улицу, понимая, что мой манёвр разгадан, поехала в противоположную сторону от той, где меня мог настичь Костик. Повернула в ещё один проулок, ещё один и ещё, пока не оказалась на «пьяной дороге», которой пользовались алкаши, прячась от сотрудников ГИБДД.
Вдавила в газ на полную, не боясь встречи с блюстителями порядка, если и столкнёмся – моя трезвая личность их точно не заинтересует. Сюда не за штрафом за превышение скорости заглядывают.
Разогналась, пуская пыль из-под колёс.
Давилась слезами, всхлипами, горькой обидой, радостью, истеричным смехом. Коктейлем из эмоций, который понять невозможно, не то, что переварить.
Неожиданно перед фарами мелькнул мужской силуэт, прямо посредине дороги. Высокий, длинноногий, атлетичный, широкоплечий.
Галоген осветил светлую рубашку с закатанными на предплечьях рукавами, пряжку ремня на джинсах, светоотражающие полоски на кроссовках, бьющие по глазам и созданию. Чёрные вьющиеся волосы, тёмно-карие глаза.
В каком-то забытьи я поехала прямо на Костика, освещая ярким светом кустарники, фруктовые деревья, гнущиеся под спудом плодов, высохшую за лето траву, два огромных тополя по бокам дороги, парочку котов, замерших от неожиданности, железный забор бывшей автобазы и Зерваса Константиноса, который стоял перед несущимся на него автомобилем и не собирался уходить с дороги.
Я неслась. Он стоял.
Я неслась. Он – стоял.
Я – неслась.
Он – стоял.
Пока моя нога рефлекторно не нажала на тормоз, и бампер машины не замер в нескольких сантиметрах от Костика.
Боже мой…
Я дура…
Форменная дура…
Идиотка…
Истеричка, которая только что едва не убила человека.
Можно мне сойти с этой планеты? Прямиком на комету Свифта-Таттла.
Дверь с моей стороны открылась. Сильные мужские руки выдернули меня на улицу, где обдало тёплым воздухом, едва чувствующимся ветерком с нотками осенней прохлады.
– Куда едем, Полюшка? – промурлыкал Костик над моей головой, как огромный, довольный собой кот.
Его только что чуть не убила психически нездоровая дура в припадке бешенства, а он урчит довольно.
Ненормальный.
– Не знаю куда, – выдохнула я, пытаясь вырваться, не очень-то понимая, зачем дёргаюсь, в чём смысл моих хаотичных телодвижений и прыгающих блохами мыслей. – Хочу побыть одна.
– Для начала нужно побыть спокойной, Поль, – заметил Костик, придвинул к себе, обнял успокаивающе.
Меня окатило родным запахом, ставшим за прошедшие месяцы частью меня самой. От неожиданности, от того, что только что пахло пылью, перезревшими абрикосами, сухой, придорожной травой, дынями, и вдруг в нос ударил запах, как ничто близкий мне, на глаза снова накатили слёзы.
Постыдно разревелась, теперь уже при Костике. Чёрт…
– Ох уж эти гормоны… – улыбнулся он. – Полюшка, откуда слёзы? Всё ведь хорошо. Малыш – это замечательно.
– Откуда слёзы? – опешила я, подавившись всхлипом. – Откуда слёзы?! Слёзы откуда?! Оттуда, что я не хочу одна рожать ребёнка, не хочу! Не хочу растить одна! Не хочу думать, как кормить его… Не хочу всего этого!
– В смысле, как кормить? – тряхнул головой Костас, словно правда ничего не понимал. – Думаешь, мне не на что будет кормить нашего ребёнка?
– Не тебе, а мне! – заголосила я, топнув ногой. На попытку возразить, толкнула со всей силы в грудь, едва сама не упала, хорошо, что Костик придержал. – Не на что, а как! Ка-а-а-ак! Я не хочу носиться по объектам с младенцем в слинге, кормить грудью в машине, в укромных уголках стройплощадок, прятаться от работяг, наблюдать смущённые, возмущённые, ошарашенные взгляды. Не хочу всего этого!
– А чего ты хочешь? – спокойно спросил Костик, едва не убив меня.
И это я себя считала форменной дурой?
– Костик, ты дебил?! – закричала я, снова ударила в каменную грудную клетку. Хорошо, что удар смягчила мужская ладонь, которая перехватила, иначе точно отбила бы руки. – Хочу полгода декрета. Хочу просыпаться в пижаме, целый день в этой пижаме провести, хочу не дёргаться, не носиться с объекта на объект. Хочу вообще ни о чём не думать, кроме сыпи на попке младенца и цвета его какашек – это хотя бы месяца три! Три месяца я могу хотеть посвятить себя материнству, а не тротуарной плитке и замерам, а? Хочу, чтобы ты женился на мне, сказал твёрдое «да», стоя перед регистратором в ЗАГСе, фамилию твою хочу взять и… чтобы предложение сделал, стоя на одном колене, как в самой пошлой мелодраме, кольцо подарил. Картье или Тиффани. И чтобы в любви признался, хочу! – выпалила я на одном дыхании, поставив собственные желания в странном порядке.
Вообще-то сначала признаются в любви, потом дарят кольцо, становятся на одно колено, говорят «да» в ЗАГСе, рожают ребёнка, сидят в декрете… только какая разница, если в нашем случае всё это – сон, бред, сказка, в которые я не верила.
Я в реальности жила, правде в глаза смотрела. И моей действительностью было не кольцо Картье и ЗАГС, а взбешённый Петриди, оставивший меня без песка и щебня, и Зервасы, защищающие свою греческую честь до последней капли моей крови.
– Если мне не изменяет память, а мне она не изменяет, ты отказалась от моего предложения, – прищурившись, проговорил Костик.
– Потому что это было моё предложение, а не твоё! – завопила я на всю улицу, снова попыталась ударить.
– Всё, так дело не пойдёт, – выдохнул Костик, в очередной раз перехватив попытку членовредительства, его ли, своего – как получится.
Подхватил меня на руки, донёс до своей машины, запихнул в салон, усаживая на пассажирское сиденье, пристегнул.
Устроился за рулём, резко нажал на газ, так, что меня вдавило в спинку, и понёсся куда-то, разрезая светом фар чёрную южную ночь, пахнущую перезревшими фруктами и сухими травами.