Глава 29

– Саш, помоги, – Костас подозвал сына, протянул шуруповёрт, проверил ещё раз дверцу кухонного шкафа – стоит, как влитая. Отлично.

– Я схожу к Максу? – дождавшись, когда отец закончит начатое, спросил Саша.

– К какому Максу? – Костас посмотрел на взъерошенного пацана.

Со дня свадьбы прошло три недели, с момента переезда в Краснодарский край – месяц. Пока полёт нормальный. Невозможно предугадать, что будет дальше. Тея по прежнему на сохранении, из больницы отпустили, но прописали строгий постельный режим. Саша привыкал к новой реальности.

Новая школа, новая секция, новый дом, новая жена папы… Старший сын напоминал Костасу бомбу замедленного действия с взведённым часовым механизмом, кто знает, когда рванёт. Рванёт ли.

– Через три дома отсюда живёт, дом из коричневого кирпича.

– Никифоров?

– Ну да, вроде.

– Родители его знают, что ты придёшь?

– Знают. Да я ненадолго, уроки ещё делать… – включил хорошего мальчика Саша. Об уроках он денно и нощно думает, да, да. – Задали немного, но всё равно.

– Иди, – кивнул Костас, – час-полтора, не дольше.

Саша молча кивнул, развернулся на месте, выскочил на улицу. Уже приятели появляются на новом месте жительства. Отлично.

Надо бы, конечно, разузнать, что там за Максим, с виду семья приличная, но бережёного, говорят, бог бережёт, когда имеешь дело с гранатой.

Сразу же на пороге возникла высокая фигура Лукьяна. Рубашка с коротким рукавом, льняные брюки – местные уже на ветровки переходят, а ему жарко, видите ли. Волосы взлохмаченные, будто век расчёски не видали, довольная улыбка от уха до уха.

– По пивку и в школу не пойдём? – вместо приветствия, тряхнул пакетом друг. – А то я не как в отпуске, честное слово. Целыми днями с тобой переезжаем, вечерами у матушки на огороде помогаю, ночами в одиночестве пить стрёмно.

– Давай, – Костас протянул руку к пакету, выудил две бутылки холодного ещё пива, остальные водрузил в холодильник.

Устроились на улице, под навесом. Не слишком уютно, несмотря на то что Костас с Полей попытались придать жилой вид двору.

Ничего, уже куплен удачный участок, на пригорке, с видом на реку. Там построят дом со всеми удобствами, уютом, с учётом потребностей каждого члена большой семьи.

А пока – вот так.

Навес из профнастила, рядок самшитов и других вечнозелёных в кадках, мебель из ротанга, тут же детская площадка и игрушки, живущие самостоятельной жизнью, в миграционные потоки которых лучше не вмешиваться. Плюшевый кот окопался на садовых качелях, рядом с ним белый слон, щедро разрисованный гуашью, на самих качелях следы слайма, как непременный атрибут уюта, да.

Лукьян уселся, обвёл взглядом стол, на котором стояло несколько флорариумов – это только недавно Костас узнал, что композиция растений в стеклянной таре называются флорариум. До жениться на Полюшке обходился без этих архиважных сведений. Там же пристроилась парочка моссариумов. Век живи, дураком помрёшь, в общем.

Лукьян отхлебнул пива, взял в руку стеклянную колбу, начал недоумённо разглядывать, то, что видел.

– Что это? – покрутив, оглядев со всех сторон, спросил он.

– Моссариум, – блеснул знаниями Костас.

– Звучит, как что-то на ядовитом… – Лукьян отодвинул композицию, косясь с опаской.

– Моссариум – от английского moss, в переводе мох. Флорариум, где много мха – это моссариум, – выдал Костас с важным видом.

– Только не говори, что этой фигнёй занимаешься ты, – раскатисто загоготал Лукьян, сотрясая звуками лужёной глотки округу.

– Поля занимается, – Костас покосился на окна супружеской спальни. – И лучше бы тебе оценить эти гениальные творения флористики, если не хочешь отправиться в ближайший лес за…

– Ландышами, – перебил, загибаясь от смеха Лукьян.

– Мхом, ветками и прочими природными материалами. Ближайший лес, напомню, километрах в ста отсюда, идти придётся босиком, твоя сестра не знает жалости, – гася ржание будёновского коня, продолжил Костас, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

Новое увлечение Поли застало его врасплох, честно сказать. Он был готов к пищевым капризам – селёдка с арбузом, шоколад с куском полиэтилена, в три часа ночи понюхать шпалы. Готов к ремонту во всём доме – частично делали, однако ничего грандиозного не предвиделось.

Но к моссариуму, прости господи, жизнь его точно не готовила. То, что ему придётся ехать в предгорье, ползать среди реликтового леса, собирать мох, лишайники, ветки… он никак не мог предположить.

– Слушай, она продаёт эти штуки, или что? – Лукьян ещё раз покрутил колбу. – Лизка, помню, деревце маленькое выращивала. Банзай, что ли называлось… вот такая херня, – показал пальцами расстояние сантиметров десять, – стоила, как фикус до потолка.

– Не продаёт. Просто делает. Сидит, ковыряется целый день, любуется. Три раза в офис не поехала, потому что её «вдохновение посетило», – усмехнулся Костас, вспомнив радостное личико Полюшки, какой-то совершенно безмятежный взгляд в тот момент, когда она вдруг решила, что отлаженный, как часы, механизм не развалится от пары дней её отсутствия.

– Так и передумаю лицо тебе рихтовать, – задумчиво проговорил Лукьян. – Выходит, Поля впервые в жизни расслабилась, по-настоящему. Она ведь всю жизнь самая-самая, даже там, где изначально не давалось – лучшая. Всегда рвалась вперёд, рвала, метала, достигала, а сейчас мох в баночки укладывает… без очевидной пользы, заметь. Не знаю, насколько её хватит, но то, что у моей сестры появился такой опыт, заслуживает твоего целого носа, – с толикой юмора, но совершенно серьёзно сказал Лукьян, заставив Костаса посмотреть на моссариум этот с другой стороны.

Выходит, это символ стабильности, веры в него, как в мужика, отца семейства, мужа, а не стекляшка со мхом и ветками.

Придётся соответствовать. Не то, чтобы Костас не собирался до этого момента, он твёрдо знал, что собирается сделать счастливой Полю, детей их семьи, общих, сводных, будущих – всех без исключения, но прямо сейчас понял, что не просто собирается, а сдохнет, но сделает.

Потому что они – его жизнь, его любовь, его настоящее, прошлое и будущее. Его навечно.

– Так что, бонсай-то ваш вырос? – прокашлявшись, спросил Костас, глотнул пива.

– А, нет, конечно, – махнул рукой друг. – Меня дома чаще нет, чем есть, у Лизки же ничего никогда не росло, не приживалось. Раз в сто лет, но поливать-кормить надо, сдох бонсай.

– Как она, кстати? Почему не привёз? Всё-таки свадьба сестры… Дело ваше, – Костас поднял руки, показывая, что претензий к другу не имеет, в личное лезть не собирается.

Не прилетела жена, значит, не прилетела. Мало ли, какие проблемы у беременной могут быть. Рассказывать об это никто не обязан.

– Да… – Лукьян покосился на Костаса, почесал нос, свёл глаза к переносице, кривляясь, пробурчал что-то невнятное, по типу «пу-пу-пу», выдал: – Развелись мы. Не знаю, как своим сказать. Мать носится с идеей нянчиться с внучком, как курица с яйцом, приданое покупает, имя выбирает.

От неожиданности Костас выронил бутылку. Пока убирал следы аварии, пытался прийти в себя от новости.

– Лизе же рожать скоро, – уселся на своё место Костас.

– В конце ноября.

– Спалился? – тряхнул головой Костас. – На горячем попался?

Лукьян нервно засмеялся, выпил остатки пива из бутылки, показал на пустую, прося принести ещё. Костас зашёл в дом, прислушался к тишине. Поля была чем-то занята на втором этаже, младшие спят, даже Тыковку сумели угомонить, как бы снег сегодня не пошёл.

Вернулся под навес, посмотрел на друга, ожидая. Лукьян неспешно открыл бутылку, сделал глоток, отставил в сторону.

– Она спалилась, – наконец выдал он.

– В каком смысле? – откровенно протупил Костас.

Не то, чтобы в его вселенной женщины не изменяли, но… беременные точно этого не делали.

– В прямом, ребёнок не мой, но это фигня…

– Фигня? – перебил Костас, не веря тому, что слышит. – Подожди, а как узнал, что не твой? Тест делали? Разве до рождения делают тесты ДНК? – как-то не приходило в голову интересоваться данным вопросом.

– Всегда знал, что не мой, – ещё сильнее запутал Лукьян. – Ладно, по порядку.

Посмотрел на ошарашенного друга, у которого на лице, видимо, читалось столько вопросов, что отвечать на каждый – зима начнётся и завершится, причём в Норильске, не на Кубани.

– Я бесплодный, – развёл огромными руками Лукьян. – В том смысле, что по-мужски всё работает как надо, – будто всем известной репутации было мало для подтверждения, что там «всё работает как надо», – но детей я иметь не могу. Был шанс лет восемь назад, или девять уже прошло. Предложили лечение, сперму заморозить, как это называется-то… криоконсервация, во. Мы с Лизком подумали-подумали и плюнули. Мне дети никогда интересны не были, Лиза из такой среды, что думать о потомстве не хотела, всё детство между интернатом и матерью-алкоголичкой, расстройство привязанности, в общем. Жили себе, не тужили, она девка с шибанцой, врачи говорили – истерический невроз, но мне нормально – не заскучаешь, – неопределённо хмыкнул. – И тут заявляет, мол, Лукьян, я беременная, представляешь, радость какая. Чудо произошло! Пришлось прижать, вытащить правду. Говорит, дура была, не понимала ничего, сейчас повзрослела, поумнела, хочу ребёнка – не могу. Нашла рыжего, на меня похожего, ну и… чтоб похож был.

Костас глянул на друга. Найти второго такого – задачка с тремя звёздочками, не меньше.

– В общем, посидел я, почесал яйца и махнул рукой. Пусть рожает. Косяк мой? Мой. Бесплодный я, лечиться не стал тоже я, запустил ситуацию. Чего теперь Лизке страдать? Ну и ребёнок вроде как есть уже… развивается в животе, руки у него, ноги, сердце.

– Просто принял чужого ребёнка? – нахмурился Костас.

В это время на пороге появилась заспанная Тыковка в короткой пижамке, с взъерошенными, торчащими волосами, прижимая к боку плюшевую морковку – фаворитку на данный момент среди игрушек. Прошлёпала босиком Костасу на руки, тот подхватил малышку, стараясь дышать в сторону, понёс домой, к маме, позволяя доверчиво обхватить себя тёплым ручонкам, носу-кнопке уткнуться в шею.

– Ты-то принял чужого, – ответил Лукьян, когда Костас вернулся.

– Сравнил, – недоумённо качнул головой Костас. – Разные случаи. Одно дело, когда встречаешь женщину с ребёнком, другое, когда твоя женщина беременеет от какого-то рыжего.

– Так-то, да, – согласился Лукьян, – только не мне, знаешь, о нравственности Лизки рассуждать, камень в неё бросать. Если бы я мог залететь, уже бы пяток внебрачных родил, – выразительно повёл бровями, намекая на количество баб, под ним побывавших. – И потом, ты своих можешь родить, и рожаешь, у меня же нет такой возможности во-об-ще, – подчеркнул он интонационно. – Поэтому махнул рукой – пусть рожает. Решил, привыкну. Котёнка берёшь и то привыкаешь, здесь же ребёнок… и как-то даже привык уже. Ждал, когда родится, статьи читал про беременность и роды, на УЗИ ходил, коляску присматривал. Лизке-то лишь бы дорого-богато, чтоб соседки сдохли от зависти, а нужно, чтобы удобная, проходимая, тёплая, с нашим-то климатом.

– Ну и зачем разводиться тогда? – не понял Костас.

Выбора друга он тоже не понимал, но ведь и в шкуре его не был. У него двое своих, единокровных детей, будет третий, приёмная Соня, может, и за пятым сходят, не загадывал. Представить ситуацию, при которой он лишён едва ли не базовой своей потребности – иметь детей, – попросту не мог.

Не укладывалось в голове, не утрамбовывалось.

– А вот здесь начинается самое интересное. Мастер один знакомый, мужик толковый, не брехливый, открыл мне глаза на того рыжего, на меня похожего. Года два у них уже любовь-морковь на виду всего честного народа, и хрен бы с ним, хотя… ни хрена себе, – развёл руками, выпучив глаза. – Она ему квартиру на мои деньги снимала, чтобы в общаге с другими вахтовиками жить не приходилось. Его кормила, семью его кормила, жену, детей, маме регулярно переводы делала. У меня под носом всё это проворачивала, а я ни сном ни духом!

Костас от неожиданности присвистнул.

Вот это кандибобер у бобра на голове…

Вернее, лосиные раскидистые рога у таймырского медведя.

– Ребёнка чужого – окей, ладно. Но на свои же деньги содержать… любовника собственной жены и весь его колхоз – увольте. В общем, развелись мы. Теперь матери нужно сказать, что не будет у неё внучка от сына… – завершил Лукьян, отпивая глоток.

– Дела, – протянул Костас. – Слушай, разве разводят, если жена беременная?

– Разводят, по обоюдному.

– И Лизок согласилась? – опешил Костас.

Жену друга, теперь уже бывшую жену, Костас знал плохо, но и смутных воспоминаний хватало понять, что так просто дамочка не сдастся. Как Лукьян сказал? Истерический невроз? Девка с шибанцой, одним словом.

– Знаю я слово волшебное, – повёл бровями Лукьян.

В это время выскочили на улицу Тыковка с Гошкой, неся в руках машинки на пульте управления.

Понятно, да будут гонки, не на жизнь, а за слайм! Счастливых вам голодных игр!

Появился Саша, придя вовремя, как и обещал. Ты посмотри на этот образец пунктуальности, надо бы в электронный дневник заглянуть, узнать, к чему эдакий разгул аккуратизма.

На крыльцо вышла Полюшка, махнула брату, показала на творения своих рук – моссариумы и флорариумы, открыто требуя похвалы. Лукьян поднял большие пальцы вверх и честно пообещал взять один с собой, во-о-он тот, самый красивый.

Всё пришло в движение, заиграла музыка, с соседнего двора начала тявкать дворняжка, по двору с грохотом носились пластиковые машинки. Местные коты, привыкшие, что территория пустая, по негласному закону их, сидели на заборе, ошарашенно наблюдая за движением и рёвом мечущихся невиданных штуковин.

Лукьян устроился в гараже, показывая что-то Саше в устройстве собственного квадроцикла, на котором и примчался.

Сам Костас принялся поливать то, что можно было назвать газоном – бедное сердечко ландшафтного дизайнера в лице Поли содрогалось от вида из собственных окон. Заодно решил сбить пыль с тротуарной плитки.

Ничего-ничего, к весне здесь всё будет расти, цвести и радовать глаз…

Вышла Поля, явно собравшаяся по делам.

– Я в Гуамку, дети на тебе, – улыбнулась она, подставляя губы для поцелуя. – Фу, – якобы сморщившись от запаха пива. – Часа через четыре буду.

Вот тебе и символ стабильности со мхом и ветками. Быстро вернулась его деятельная Полюшка, держащая всё под неусыпным контролем.

– Вечером Иру позовём? Мы помещение под её салон присмотрели, обговорить нужно. Мяска пожарим, заодно. Баклажанов на мангале охота…

– Обязательно, – кивнул Костас, не пряча счастливой улыбки, получая такую же в ответ.

Проводил взглядом стройную фигурку, отмечая то, что видел бессчётное количество раз до этого, и собирался любоваться всю оставшуюся жизнь.

Невысокий рост, обманчивая хрупкость, светло-рыжие в блонд волосы до лопаток. Брюки палаццо, скрывающие обувь, жилет, белая кожа рук – в руках на всякий случай пиджак, – сумочка на цепочке через плечо.

Поля быстро переставляла ноги, осознанно виляя стройными бёдрами – после вечера всегда приходит ночь.

Тонкой кистью поправила упрямый локон, на ходу убрала волосы в хвост, оголив изящную шею.

Хороша, божественно прекрасна, так бы и…

Впрочем, почему «так бы»?

Зервас Константинос Александрович имел полное право обойтись без «бы», когда речь о Пелагее Зервас – законной жене, на минуточке, вернее, на века.