ГЛАВА 8

Он приволок меня обратно в лагерь, снова швырнув поперек седла. Меня слегка подташнивало о мысли какие раны остались на моей спине от его плетки. Я могла упасть в обморок, когда резалась ножом и то слегка, а от понимания что там остались свежие рубцы у меня пекло в горле. Те места горели огнем и я с ужасом думала о том, что нужно будет шевелиться и куда-то идти. В голове пульсировали его последние слова и становилось все страшнее, я ни сколько не сомневалась, что он сдержит свое слово и меня ждет что-то жуткое в лагере. Но я даже представить не могла что именно этот зверь для меня приготовил. Моей фантазии на это не хватало, и я не знаю, что лучше уметь представлять или как я с ума сходить от неизвестности.

Спешившись ибн Кадир стащил меня с лошади и швырнул на колени перед ожидавшими его воинами с Рифатом во главе. Лагеря уже и не было. Костры затушили и присыпали песком, лошади ожидали навьюченные. Люди ибн Кадира были готовы отправиться в путь и …и они ждали лишь нас. Как долго? Я не имела представления.

Едва взглянув на них, вздрогнула. когда прочла в их глазах жажду крови и яростную похоть…они все чего-то с предвкушением ждали. Аднан связал мне руки веревкой за спиной и толкнул меня, а затылок вперед, едва я попыталась встать. Мне вдруг стало страшно, что меня закидают камнями, хотя я не видела поблизости ни одного.

Услышала шепот Рифата:

— Очень долго. Мы с утра готовы к отъезду. Люди голодны и злы на тебя, брат. Мы задержались еще на сутки. Отдай ее им на растерзание и…

— Я не помню, чтоб назначал тебя моим советником. Принеси тавро для лошадей и раскали его на огне.

Я смотрела на столпившихся вокруг меня мужчин и дрожала от страха и от наступившего холода. Адское место днем палит солнце, а ночью может появиться иней на деревьях. Я в преисподней, на самом дне мира. Здесь нет людей только животные, которым плевать на себе подобных, и они выживают за счет друг друга. Меня охватывало панической тоской, словно предчувствием. Больше всего я боялась, что он послушает Рифата и отдаст меня толпе. Лучше смерть. Лучше пытки и мучения, чем быть отданной на расправу десяткам голодных дикарей, которые разорвут меня на части. Я никогда после этого не оправлюсь. Я перережу себе горло если он так поступит со мной. И мне все еще не верилось, что я не в затяжном кошмаре…не верилось, что где-то есть такие варвары, которые могут унижать человека и бросать на колени, тем более женщину. Но этот мир и не был вовсе миром — это какая-то чудовищная изнанка цивилизации. Я закричала ему в лицо по-русски:

— Ты можешь сколько угодно ставить меня на колени, сколько угодно наказывать, но я никогда не стану твоей вещью и если мне представится возможность я убегу от тебя снова или всажу тебе нож в спину!

На его губах появилась ухмылка, которая совершенно не тронула глаза безумного цвета, ядовитого и насыщенного, смотревшие на меня все с той же яростью, как и там в пустыне. Я помнила, что он сказал о побеге. И мне становилось не по себе от мысли, что они могут и правда так поступить со мной. Смотрела на него и не верила всему что происходит — ведь он такой красивый в бликах разведенного костра, как отлитая из бронзы статуя и в то же время внутри этой красоты кишели черви, и тьма пустила свои корни. Я видела ее в этом взгляде — жажду чужой боли. Моей боли. И за то, что сбежала и за каждое слово, что сказала ему сейчас он заставит меня харкать кровью.

— Ты ошибаешься, Альшита, ты — моя вещь. И теперь об этом будет знать каждый, кто приблизится к тебе. Если вообще осмелится на это. Запомни в этом мире никто и никого ничему не учит. Все познается болью или смертью. Каждая ошибка имеет последствия…Думай, прежде чем говорить и что-то делать. Иначе я тебя сломаю, и ты будешь подчиняться не разуму, а инстинктам…

Крикнул по-арабски:

— Держи ее, Рифат.

В ту же секунду в мои волосы впились чьи-то пальцы, и кто-то насильно наклонил мою голову назад. Я увидела, как один из шакалов ибн Кадира нагревает на огне железный штырь с какой-то печатью на конце. Ее лижут языки пламени, и она вся раскалилась добела. О нет, Господи, нет. Они заклеймят меня? Как скот? Как…его лошадей?

— Не надо…пожалуйста. Не надо. Я же человек…как вы можете?

Ибн Кадир взял штырь из рук своего человека и приблизился ко мне.

— Не человек. Ты — моя собственность до человека нужно дорасти. А отношение, как к человеку, заслужить. Каждый раз, когда я буду возвращать тебя обратно на твоем теле будет выжжена первая буква моего имени. Как на моем скоте, оружии и одежде. Когда на тебе не останется живого места я срежу старое клеймо и поставлю новое. Я везде тебя найду — здесь мое царство и мои владения.

— Будь ты проклят! — сквозь зубы.

— Меня прокляли еще в утробе матери.

Он разодрал на моей груди тонкую материю, и я почувствовала, как в кожу словно впилась чудовищная раскаленная пасть с клыками. От боли потемнело в глазах, и я пошатнулась, чувствуя, как мое тело немеет и слыша собственный стон. Кто-то все еще держал меня за волосы пока мой хозяин надевал мне на шею ошейник и протягивал сквозь кольца впереди веревку. Дернул за нее, и я упала, застонав от боли и чувствуя, как слезы непроизвольно градом текут по щекам.

— Ты хуже вещи, потому что даже вещь не таскают за собой на веревке. Пошла!

Дернул снова, едва я попыталась встать, и я опять упала на колени. Спину и грудь жгло так, что мне хотелось выть, я кусала губы и с ненавистью смотрела на зверя, который назвался человеком. Этого не может происходить на самом деле. Мне все снится. Я скоро открою глаза и окажусь дома возле мамы.

Я посмотрела на других воинов — все они наслаждались моим унижением, смотрели свысока и с каким-то презрением. Словно я сама во всем виновата, словно я заслужила… и, нет, никого из них не волновало больно ли мне. Для них это было в порядке вещей…у некоторых на лице явно читалось разочарование они ожидали большего. Они жаждали расправы, хотели, чтоб он швырнул им меня, и они смогли бы сделать со мной все что они хотят. Но мой хозяин не торопился этого делать он подтянул меня к себе, заставив проползти на четвереньках.

— Не веревка и не клеймо делают человека вещью, — простонала и посмотрела ему в глаза, вставая с колен в полный рост, — я стану вещью, когда признаю себя ею.

— Признаешь…сама скажешь, простонешь, провоешь или проорешь. У тебя будет выбор и это неслыханная роскошь в моем мире. Ты можешь выбрать прямо сейчас идти следом за моей лошадью или сидеть в моем седле. Скажешь, что принадлежишь мне и поедешь с комфортом. Будешь и дальше упрямиться — потащу следом на веревке.

Тяжело дыша смотрела ему в глаза и впервые в жизни понимала, что могу убить, могу заколоть его ножом или выцарапать глаза. Я люто его ненавидела. Я желала ему самой чудовищной смерти. Когда-нибудь, если мне представится возможность. Вздернула подбородок.

— Ты сделала свой выбор. Я все же ошибся ты — идиотка.

Аднан вскочил в седло и привязал веревку впереди себя тем самым узлом, который больше походил на клубок. Его пальцы двигались очень ловко и быстро.

Пока я бежала за конем, со связанными руками, едва чувствуя уставшие ноги, молила бога о том, чтобы умереть. Молила его упасть в песок и быть затоптанной жеребцом ибн Кадира или тех, кто следовали за ним сзади. Потому что только сейчас я осознала куда попала и что меня ждет в этом жутком месте. Пощады не будет. Больше не осталось надежды, я ведь действительно перестану быть человеком, и он меня сломает, как щепку рано или поздно. Я бежала пока могла бежать, пока были силы, пока перед глазами не появились черные мушки и не стали расползаться в пятна. Но перед тем как я упала чьи-то руки подхватили меня, и я упала на чью-то грудь всем корпусом. Не в силах пошевелиться, от облегчения покрываясь холодным потом и запрокидывая голову назад, шевеля пересохшими губами.

— Яаллла, упрямая сучка. Какая же ты…упрямая.

— Еще и бесценная. Мы расплатились своим временем за нее.

— Это время я потратил для себя.

— Это время мы могли потратить на дорогу и уже выйти из деревни по направлению к обозу с запада. Но он проскочит из-за нашей задержки.

— Значит они заплатят дань дважды, когда поедут обратно.

— Не пойму, что ты в ней нашел.

— Я сам не пойму.

— Ты мучишь ее, а потом ревностно приводишь в чувство. Она бежит, а ты вместо того чтобы бросить обузу бегаешь за ней по пескам часами и тащишь опять с собой.

— Она моя.

— Это я уже понял.

— Вот и хорошо что понял.

В этот момент я окончательно провалилась в беспамятство.

Я проснулась от пения какой-то птицы. Она щебетала и заливалась где-то совсем рядом со мной, а в нос забивался запах трав и пряностей. Глаза открывать не хотелось я лежала и представляла себе, что уснула на природе и сейчас, когда проснусь окажется, что вокруг меня родной ландшафт и речка. Я бы за это продала дьяволу душу…поднять веки и понять, что все это плод моего больного воображения. Только боль от ожога и саднящая пульсация на моей спине все же заставляли с ужасом понимать, что я в своей жуткой реальности, я жива и впереди меня ждет только боль и как конечный итог — смерть. Я все же приподняла веки и тут же их сомкнула потому что он сидел рядом со мной.

Он — мой палач и мой хозяин, тот кто никогда не был и не будет человеком. Я так его и называла про себя Нечеловек. Его голос звучал как-то глухо то ли из-за повязки у меня на голове, то ли потому что я еще не окончательно пришла в себя.

— Мне нужно чтобы к вечеру она могла сидеть в седле, Джабира. Не для того я вез ее в твою нору, чтоб ты мне морочила голову.

— Джабира не волшебница.

— Джабира старая ведьма, которая живет на моих землях и не платит мне дань. Джабира торгует своими зельями и ядами и не отдает мне процент с дохода. Джабира получает подарки от меня и от моей семьи. Джабира может легко лишиться всего этого, если мне вдруг покажется, что ни я, ни мой народ больше не нуждаемся в ней.

Раздался тихий и скрипучий смех от которого я невольно поежилась.

— Джабира штопает твоих воинов и возвращает с того света, Джабира надежно хранит тайны и прячет их в своей норе, Джабира когда-то нянчила тебя и отсосала змеиный яд с твоей ноги, когда кто-то подбросил гадюку в твою спальню. Джабира прямая и не умеет лицемерить, но она верная. А верность в наше время бесценное сокровище.

— От скромности ты не умрешь.

— Я умру от ножа в спину. Джабира знает свою судьбу и знает когда за ней придет смерть.

Но не ты ли говорила мне, что судьбу можно обмануть.

— Это если ты хочешь ее обманывать, а Джабира к тому времени не захочет.

— На девчонке всего три ссадины от кнута и ожог.

— Девчонка совсем из другого мира я бы сказала с другой Вселенной. Для нее каждая твоя ссадина как раздробленная кость или вывернутые внутренности, а от ожога она впала в болевой шок. Ты мог убить ее этим.

— Я должен был. Она сбежала…ты сама знаешь, что бывает за побег.

Прохладные мягкие руки прошлись серией аккуратных прикосновений по моей спине и принесли облегчение втирая в раны какую-то холодную мазь.

— Поэтому клеймо?

— Поэтому клеймо.

— Лжешь старой Джабире. Клеймо не только поэтому. Боишься, что кто-то позарится на твое серебряное сокровище, да? Пометил ее, чтоб никто не смел даже посмотреть. Лишил Максуда руки. Брат твоего отца не простит этого и тебе придется отвечать перед Кадиром.

— Максуд тронул то, что принадлежит мне. Это воровство. Он был наказан как вор. Будь это кто-то другой лишился бы головы.

— Сабир отомстит.

— Пусть мстит. Если сочтет поступок сына не достойным наказания я приму его вызов.

— Все скажут, что ты это сделал из-за русской женщины.

— Дерьмовый я правитель, если меня будет волновать, что обо мне скажут.

— Ты должен знать, что о тебе говорят и делать выводы.

— Или отрезать слишком длинные языки.

— Именно поэтому тебя лишили права наследия. За твое упрямство и скверный характер.

— Наследие не предел мечтаний.

— А что предел твоих мечтаний, Аднан ибн Кадир? Когда ты был совсем ребенком то мечтал стать птицей.

— И улететь в горы к снегам про которые рассказывала моя мать.

Я слушала их очень внимательно да мне ничего и не оставалось как их слушать и стараться не шевелиться, чтоб это чудовище не поняло, что я пришла в себя. А еще мне было интересно…интересно понять кто он такой этот жуткий шакал со взглядом беспощадного убийцы. Оказывается, у него была мать, и он мечтал стать птицей, а вместо этого стал монстром из самых жутких кошмаров.

— Но когда у тебя не вышло ты решил обзавестись своим персональным снегом и поселить зиму в своем сердце?

— У меня нет сердца. А снег очень быстро растает и превратится в ничто, чем и являлся по сути.

— И это говорит человек, который отучился в университете. Снег — это вода она уйдет в землю и испарится, чтобы снова выпасть водой. Вода — это вечность.

— Но не в долине смерти, где пересыхает и гибнет все живое. Так что с девчонкой? Когда она придет в себя?

— Я смазала раны, они вряд ли воспалятся. Заживление началось еще когда ты сам нанес на них мазь Абдуллы. Но есть и другие раны…это страх, боль и ненависть. Их я не замажу и не залью отварами.

— Тогда пусть они болят. Какое мне дело до страхов и ненависти русской шармуты?

Его голос стал вдруг резким и отрывистым, словно слова старой женщины его задели.

— Мы трогаемся в путь через час. Если ты не справишься я приведу ее в чувство иначе.

— Злость — это уже слабость, Аднан.

Но ответа не последовало. Я искренне надеялась, что он ушел и я какое-то время не услышу и не увижу его. С облегчением выдохнула и тут же задержала дыхание потому что услышала по-русски:

— Короткая отсрочка. Но он вернется.

Она говорила так же чисто, как и Аднан, но с очень слышным акцентом.

— Много услышала? Я позволила тебе познакомиться с другим Аднаном ибн Кадиром.

Я распахнула глаза и посмотрела на морщинистую старуху с тюрбаном на голове, украшенным мелкими монетками позвякивающим в такт кивкам ее большой головы.

— Он не другой. Он все то же чудовище.

— Оооо, ты значит не видела настоящих чудовищ, маленькая русская птичка.

Я посмотрела по сторонам — действительно похоже на пещеру, вымазанную глиной изнутри. По стенам натянуты веревки и на них сушатся какие-то пучки, веники, лапы птиц и животных. На треснувшей полке выстроены баночки, коробочки, склянки, бутылки из-под кока-колы с какой-то зеленой жидкостью. В помещении совершенно нет никакой мебели только козьи шкуры растянуты на полу и какое-то лоскутное одеяло сложено в углу вместе с подушками.

— Таким как Джабира не нужны мирские блага.

— А что ей нужно?

Я посмотрела ведьме прямо в глаза и слегка вздрогнула, рассмотрев в одном из них бельмо. Старуха полуслепая.

— Тебе не понять. Да и не нужно понимать. Джабира всегда получает то что ей нужно.

Старуха наклонилась надо мной и вдруг с неожиданной ловкостью и силой дернула меня на себя заставив сесть. Я тут же прикрыла голую грудь руками, а она ухмыльнулась полу беззубым ртом.

— Не знаю почему ваши женщины настолько глупы. Ведь с их красотой можно ставить мужчин на колени и управлять ими, как угодно. Вертеть, дергать за ниточки. Но вы корчите из себя гордых и неприступных, а потом вас ломают, и вы превращаетесь в скучную выжатую тряпку или изуродованное мясо, которое продают в деревни и имеют все, у кого есть хотя бы одна монета в дырявом кармане. Через меня прошло много таких вот жаждущих свободы и превратившихся в жалкое подобие человека.

Пока говорила смазывала ожог у меня на груди и поглядывала мне в глаза.

— А могла бы заставить его есть с твоих рук, но ты для этого слишком глупа.

Во мне ураганом вскипела зхлость.

— Это не глупость — это самоуважение. Это гордость. Я человек, а не вещь!

— Ты женщина прежде всего.

Она тронула мои волосы.

— Очень красивая женщина, которая может свести с ума любого из наших мужчин. Но ты избрана одним из самых лучших. Ты должна засунуть свою гордость куда подальше и научиться любить своего хозяина, а потом и управлять им с помощью своего роскошного тела, ума и кроткого нрава.

— А потом надоесть и быть так же проданной кому-то другому или умереть в пустыне.

— Умная женщина никогда не надоест своему мужчине.

Я усмехнулась.

— Это говорить мне старуха, которая живет в какой-то пещере одна без мужчины и без детей.

Ведьма резко повернула ко мне голову и все ее монетки звонко зазвенели.

— Никогда не суди от том чего не знаешь. Выпей отвар, поешь и одевайся. Я вижу что с тобой не о чем говорить…ты не та, что я думала….

Я неожиданно для себя схватила ее за плечи и прокричала в морщинистое лицо:

— Я домой хочу, я не хочу больше ничего. Помоги мне сбежать. Помоги…ты ведь не одна из них я вижу.

— Отсюда нет дороги обратно. Только на тот свет. Но…если ты хочешь сбежать тебе надо попасть в другой мир. В мир на берегу моря, где есть цивилизация…но для этого нужно быть умной. А ты…

— Куда попасть?

Я вцепилась в ее руку.

— Заставить хозяина взять тебя с собой в свои владения в Каире.

Я пристально смотрела ей в глаза, а она так же не моргая смотрела на меня.

— Там у тебя есть шанс сбежать. Один. Потому что на второй раз он тебя не пощадит.

— А сейчас значит пощадил? Заклеймил и избил.

— Это самое меньшее, что он мог с тобой сделать за побег. Тебя должны были казнить по нашим законам. Сама виновата нечего было сбегать.

Боже, с кем я говорю она же чокнутая, как и они все. Как и мой хозяин. Полог выхода открылся и ибн Кадир загородил собой выход сжигая меня своим диким и невыносимым взглядом. Все еще прикрытую руками, в тонких шароварах и босиком с распущенными волосами. Ровно секунда, за которую все мое тело успело покрыться мурашками.

— Асад идет по нашим следам, Джабира, уходи вместе с нами.

— У Джабиры нет врагов.

— Как знаешь.

Снова перевел взгляд на меня.

— Одевайся, мы уезжаем.

Вышел наружу, а старуха схватила меня цепкими руками.

— Он ни на кого так не смотрел. Будь умной, Альшита, молчи, где хочется орать и молчи там, где надо молчать. Говори глазами и руками. Говори телом. Мужчина — это железо и лишь в женских силах его расплавить или заставить застыть.

Когда я вышла наружу одетая в белую выстиранную старухой джалабею, подвязанную поясом с головным убором и закрытым наполовину лицом. Аднан резко обернулся ко мне и прищурился, осматривая с ног до головы, потом кивком головы позвал к себе, вскакивая в седло. Я нерешительно подошла и зажмурилась ожидая, что он схватит меня снова за шкирку и швырнет поперек лошади, но он подхватил меня за талию и легко подсадил в седло впереди себя.