Глава 8

В это самое время я нашел извозчика и после трех минут оживленного торга, наконец, поехал по нужному мне адресу. Мне надо было торопиться, так как через какое-то время они свяжут смерть Распопова с исчезновением Тани, правда, дальше этого факта расследование не пойдет. Следствие закроют быстро, так как у большевиков не осталось специалистов: ни криминалистов, ни агентов, ни следователей, которых они разогнали, считая МВД карательным органом для угнетения народных масс.

Квартира находилась на третьем этаже некогда доходного дома. Постучал.

– Кто? – спросили меня из-за двери.

– ЧК. Медведев.

Дверь мне открыл молодой рыжий парень среднего роста. Вид у него был воинственный, при этом он показательно держал руку на рукояти револьвера, торчащей из открытой кобуры.

– Из ЧК? Ваш мандат!

Я развернул перед его лицом бумагу, которую держал в руке. Он стал вслух читать.

– Заместитель командира особого отряда… Медведев… Хм! Печать. Все верно. Я слушаю вас, товарищ, – сказал, закрывая кобуру.

– Давайте зайдем, товарищ. Дело секретное, поэтому мне не хотелось бы говорить о нем в коридоре.

Охранник отвел взгляд, отступая в сторону. Он успел заметить краем глаза молниеносное движение, но сделать ничего не успел – ребро ладони резко ударило его пониже уха, отправив в беспамятство. Придержав тело, я оттащил его от прохода и прислонил к стене, придав сидячее положение, в этом мне помог низкий шкафчик для обуви.

– Таня, ты где?! – негромко позвал я.

Спустя минуту дверь спальной резко распахнулась. Таня замерла на пороге, не веря своим глазам. Девушка была красивой, но с несколько, на мой взгляд, чересчур пышной фигурой. Красивые, с поволокой, глаза, высокая грудь. Я ожидал, что при виде ее проявятся какие-то чувства, но ничего подобного не случилось.

– Вадим?! Ты? Здесь?

– Здравствуй, Таня.

Девушка подбежала, бросилась ко мне, упала на грудь, но я не успел ее обнять, как она резко отстранилась от меня, сделав шаг назад. Ее лицо приняло сердитое выражение.

– Ты зачем приехал?! Ты же мне тогда сказал: к черту любовь, которая заставляет тебя выбирать между тобой и службой Отчизне! Только не говори, что тебя ко мне привела любовь!

– Хорошо, не буду. Таня, милая, хорошая, добрая моя, я хочу тебя забрать с собой, а потом отвезти к отцу.

Девушка не таких слов ожидала от меня. Я понимал, что ей хотелось извинений, клятв в вечной любви и ласковых объятий.

– Ты… Вадим, какой-то странный. С тобой ничего не случилось?

– Много чего случилось, Таня, но об этом позже поговорим. Пожалуйста, собери вещи, и мы прямо сейчас уезжаем.

– Прямо сейчас? – она растерянно оглянулась. – Погоди! А где Митя? Митя Головлев. Он…

– Я его оглушил. Он мог нам помешать.

– Хорошо. Я сейчас. Я быстро.

Пока она собиралась, я бросил длинный взгляд на лежавшего без сознания охранника.

«Не повезло тебе, парень. Ты оказался не в том месте и не в то время».

Выйдя в прихожую с дорожным саквояжем, девушка бросила взгляд на Головлева и участливо спросила меня:

– Может, его перенести в гостиную, на кушетку?

– Так и сделаю, а ты пока спускайся вниз. Там нас ждет извозчик.

Стоило каблукам девушки простучать по коридору, как я достал из-за голенища нож. Охранник умер, даже не сознавая этого факта.

Какое-то время мы ехали молча. Девушка бросала на меня удивленно-тревожные взгляды, а я не знал, как вести себя с ней. Ведь мне даже не был известен тот набор ласковых слов, который использовал тот Беклемишев для своей любимой.

– Вадим, ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, ласточка моя. Прошу тебя, пожалуйста, давай поговорим обо всем позже.

Девушка еще что-то хотела сказать, но, наткнувшись на мой взгляд, отказалась от своего намерения, а спустя еще двадцать минут мы приехали на место. Воскобойников нас уже ждал.

– Татьяна Владимировна, здравствуйте, – поздоровался он с девушкой.

– Здравствуйте, – ответила она растерянно. – Я вас помню. Извините меня за тот разговор. Я тогда…

– Не извиняйтесь, я все понимаю. Вадим Андреевич, – обратился он ко мне. – Квартиру я приготовил. Вещи собрал. Извозчика отпустили?

– Да.

– Это правильно, – согласился он со мной, так как по профилю своей работы прекрасно разбирался в конспирации. Если найдут того извозчика, то он приведет преследователей только к этой квартире. – Тогда я иду за извозчиком.

– Вадим, ты мне ничего не хочешь сказать?! – не выдержала девушка спустя несколько минут после ухода бывшего полицейского.

– Таня, после нашего расставания меня сняли с поезда красные. Бросили в тюрьму, где очень сильно избили, после чего… – я выдержал паузу, чтобы придать больше трагизма фразе, – у меня появились провалы в памяти.

– Ты… Ты меня не помнишь?! Нет! Это не может быть!

– Извини, но это так, Таня.

В глазах девушки заблестели слезы.

– Нет! Нет! – она неожиданно замерла. – Погоди! Ты обращался к врачам?!

– Нет. Как-то времени не было. Приехал в Ростов, потом у меня был разговор с твоим отцом, и вот я здесь.

– Вадим! Милый мой! – она бросилась ко мне, прижалась всем телом. – Мы вылечим тебя! Мы поедем за границу. Там отличные врачи. Я буду ухаживать за тобой. У нас все будет хорошо!

Я обнял ее. Она подняла голову, и наши губы слились в поцелуе. Я прислушался к своим ощущениям, но кроме того, что хочу ее как женщину, больше ничего не ощутил. Девушка не меньше моего хотела ласки, жгучих поцелуев. Ее надо было успокоить, вернуть в нормальное состояние. Это несложно было сделать. Пальцы легли на крутые бедра, с силой прижав ее ко мне, а мои губы скользнули по высокой шее вниз. Девушка замерла, потом вздрогнула всем телом, и с ее губ непроизвольно раздался чуть слышный стон. Обычно такая ситуация заканчивается кроватью, но сейчас я не мог этого себе позволить. От неудобной ситуации меня избавил вернувшийся Воскобойников. Увидев красные щеки и сияющие глаза девушки, бывший агент бросил на меня понимающий взгляд и слегка усмехнулся в густые усы. Собрав вещи, мы пошли к двери. Квартира, на которую мы приехали, принадлежала хорошему приятелю Воскобойникова, коллеге по работе, который с семьей уже как три месяца уехал на Северный Кавказ, к родственникам жены. Уезжая, тот попросил присматривать за квартирой Воскобойникова. Не успели мы разложить вещи, как бывший полицейский отправился на вокзал узнать, когда будет ближайший поезд на Ростов.

– Затем еще заеду к своим знакомым, так что часа четыре меня не будет, – при этом он незаметно мне подмигнул.

Не успела за Воскобойниковым закрыться дверь, как мы оказались в спальне. Девушка, уже счастливая от того, что ее Вадим вернулся, а также успокоив себя тем, что лучшие врачи Европы обязательно вылечат ее любимого, отдавалась любовной страсти с бешеной энергией и неуемной фантазией. За полчаса для обозначенного нам Иваном Николаевичем времени мы встали и привели себя в порядок. Поставили чайник и только тут поняли, что квартира не обжита, а значит, продуктов нет. Впрочем, Воскобойников, в отличие от нас, прекрасно об этом помнил. После любовных игр и толики переживаний мы набросились на еду, как голодные звери, под насмешливо-понимающим взглядом бывшего полицейского агента.

Утолив первый голод, мы начали разговор.

– Как вам пирожки? – спросил бывший агент.

– Просто замечательные, Иван Николаевич! – оживленно и радостно воскликнула Таня. – Давно таких не ела! Где покупали?

– В трактире. Это заведение я, почитай, уже лет десять как знаю. Хозяином там Петр Фадеевич Суропин. У него всегда было без обмана. Правда и цены он вздул до безобразия, зато ешь и еще хочется! Все власть большевистская! Чтоб они провалились со своим Лениным! Вы когда-нибудь слышали, чтобы тарелка солянки стоила десять рублей?! При царе-батюшке была всего полтора рубля. Нет, эта власть всех доведет до церковной паперти! Вы меня еще попомните!

– Иван Николаевич, если я вас правильно понял, у нас завтра с отправкой проблем не будет?

– Не должно. Я этого человечка давно знаю. До сих пор не подводил, вот только смотрите, времена какие сейчас настали. Все подлое и злое наверх в душах людей поднялось. Откуда в людях такая душевная подлость берется, скажите мне на милость? – вдруг он неожиданно сменил тему разговора. – Татьяна Владимировна, у вас, как смотрю, глаза слипаются. Устали. Перенервничали?

– Да. Как-то все сразу навалилось… Вот только сейчас вроде отпустило. С вашего разрешения, я вас покину. Пойду, прилягу.

Как только за девушкой закрылась дверь спальни, Воскобойников посмотрел на меня и сказал:

– Мой человечек за свою услугу хочет половину денег вперед получить, а остальные – как сядете в вагон.

Достав свой вещевой мешок, я достал из него несколько золотых монет и деньги, что получил от Ватрушева. Разделил их на две равные части, после чего показал на них рукой и сказал:

– Одна из частей ваша. Выбирайте любую.

Бывший полицейский с явным удовольствием взял золотые монеты, покрутил их между пальцами и с какой-то внутренней тоской сказал:

– Господи, я уже не верю, что мы когда-то будем жить как раньше.

– Может, что и сложится, – неопределенно сказал я.

– Дай Бог. Дай Бог, – бывший полицейский покивал головой, потом положил золотые десятки обратно, а вместо них взял пачку денег со стола и спросил: – Сколько здесь?

– Тринадцать тысяч.

– Бумажки возьму.

Отсчитав сколько нужно, Воскобойников положил лишние деньги в буфет, после чего ушел. Я почистил оружие, после чего взялся за чтение газет. Дело уже шло к девяти часам вечера, а Ивана Николаевича все еще не было. К этому времени Таня вышла из спальни, и мы сели с ней пить чай. Я уже пару раз бросал взгляд на часы, при этом стараясь это делать незаметно, чтобы не обеспокоить девушку. Когда, наконец, щелкнул замок, я уже стоял сбоку от двери, сжимая рукоять кольта. Воскобойников, видимо, предвидел мою реакцию, потому что сразу с порога заявил:

– Вадим Андреевич, не волнуйтесь, это свои. Не подстрелите ненароком.

Когда я увидел за его спиной мощную фигуру «казака» Гордея Поддубного, то сразу стало понятно, кого он имел под словом «свои». Вслед за «казаком» в дверь вошел Лыскин.

– Милости прошу, гости дорогие. Заждались мы вас совсем, – съехидничал я, а затем, войдя в гостиную, сказал:

– Татьяна Владимировна, к вам гости.

«Казак» только хмуро на меня покосился, но ничего не сказал, а войдя в гостиную, поздоровался с девушкой:

– Здравствуйте, Татьяна Владимировна.

– Здравствуй, Гордей! Я очень рада тебя видеть! – радостно воскликнула девушка, а потом показала пальчиком на бывшего полицейского. – А этого господина я никогда не видела.

– Разрешите представиться, госпожа Ватрушева. Бывший агент Московского уголовного сыска Василий Петрович Лыскин. Ваш отец нанял меня для вашего поиска.

– Что вы стоите? – засуетился Воскобойников. – Садитесь за стол, чаю попьем, новостями обменяемся.

Во время чаепития выяснилось, что на квартире Воскобойникова чекисты организовали засаду. Он пришел домой, чтобы забрать кое-что из одежды, но перед домом решил осмотреться и заметил слежку. Уже уходя, просто по чистой случайности, Иван Николаевич сумел перехватить направляющихся к нему новых гостей, чье описание было заранее им получено. Эта новость заставила меня задуматься о том, что кто-то весьма умный сумел свести все факты воедино и выстроить верную логическую цепочку. Для меня это оказалось неприятным вариантом развития событий, так как я его даже не рассматривал, вот только на деле все было весьма просто. Я не знал, что после того, как забрали труп ее любовника, Елена Скокина поехала к своей подруге излить горе, а вместо этого обнаружила еще один труп и пустую квартиру. Придя в неистовство, она стала разбрасывать вещи, при этом скинув со стола сборник стихов. Книга упала на пол, раскрылась, и из нее выпала фотография. Девушка, не помня себя от дикой злобы, подскочила к ней, чтобы ее порвать, но стоило ей бросить взгляд на фото, как она замерла от неожиданности. На фото были изображены две фигуры. Таня и… Беклемишев. Точно! Вадим Беклемишев. Она видела его всего один раз, издалека, после того как рассталась с подругой, которая спешила на свидание со своим офицериком. Это он был сегодня у дома Леши. Она задышал часто-часто. Дикая, сокрушительная ненависть словно черной пеленой накрыла ее мозг. «Он украл у меня моего Лешу. Сволочь, тварь белогвардейская! Крыса золотопогонная! С-сука! Не прощу!»

Она глубоко вздохнула и закричала во все горло:

– Убью!!

Она вложила столько ненависти в одно это слово, что оно стало для нее почти клятвой, которую ей надо было выполнить или умереть.

Скокина долго не могла успокоиться, ее тело колотило крупной дрожью, но стоило ей прийти в себя, как она сразу отправилась к командиру красногвардейского отряда Николаю Осокину, третьему участнику их аферы. Высказав ему свои соображения, она дополнила их наглым враньем. По ее словам, Беклемишев не просто приехал за своей любовницей Ватрушевой, а является белогвардейским эмиссаром, присланным от Белого движения на юге, чтобы организовать тут покушения на членов большевистского правительства.

Этого заявления красному командиру вполне хватило, чтобы сразу телефонировать в ЧК. Там серьезно отнеслись к заявлению, тем более что оно было подтверждено двумя трупами, комиссара и бойца из красногвардейского отряда. Сразу была организована засада в квартире Воскобойникова, как человека, возможно сопричастного к Белому движению, а затем сотрудникам была показана фотография белогвардейского эмиссара, после чего они были направлены на вокзалы и пристань.

Из-за гостей, а в особенности из-за Гордея, который, как выяснилось, был при хозяине почти два десятка лет и считался своим в семье, девушка держалась сдержанно и легла спать одна. Ночь прошла спокойно. Утром встали все рано. Воскобойников только попил чая и снова убежал на вокзал выбивать места еще для двух человек. «Казак» разговаривал только с Таней, демонстративно не замечая меня. Лыскин вообще все время молчал, стараясь соблюдать нейтралитет. После прихода Ивана Николаевича мы все вместе поели и поехали на вокзал. Приехав, сразу разделились на три группы. Таня пошла с Воскобойниковым, за ними метрах в тридцати шел Поддубный, а замыкали цепочку мы с Лыскиным. Обсудив с обоими полицейскими возможные ситуации на вокзале, мы пришли к общему мнению, что в большой массе народа, который постоянно топчется на вокзале, мы будем незаметны, вот только чего мы не могли предположить, так это того, что мое лицо будет знакомо чекистам.

Продвигаясь сквозь толпу, я засек на себе чужой пристальный взгляд. Чтобы проверить, так ли это, наткнулся на толстую тетку, которая тут же начала ругаться, я при этом сделал вид, что испугался, шарахнулся от нее в сторону, одновременно проводя взглядом по толпе, и сразу заметил, что ко мне наперерез целеустремленно двигается тройка товарищей в фуражках со звездочками.

– За мной хвост. Уводите Таню, – почти не шевеля губами, негромко сказал я, догнав бывшего агента. Тот оказался молодцом, даже глазом не моргнул, как шел, так и пошел дальше.

Резко свернув в сторону, я пошел вдоль состава, уводя чекистов в противоположную сторону от девушки и сопровождающих ее людей. Товарищи еще не поняли, что их засекли, и, скорее всего, подумали, что я иду к своему вагону. Вот только не всегда все рассчитаешь. Неожиданно проводники именно в тот момент начали открывать двери вагонов, и до этого стоявшая толпа резко уплотнилась, устремившись к вагонам, замедлив до предела мое движение. Вторым неожиданным препятствием явился патруль на другом конце платформы, к которой я стремился выйти. Наконец, чекисты поняли, что их заметили, и решили больше не скрывать своих намерений.

– С дороги! Разойдись! ЧК! Кому сказано! – раздались за моей спиной крики, которые привлекли внимание патруля, и как следствие раздались новые крики: – Товарищи! Патрульные! Задержите этого гада!

Я обогнул дородную бабу с мешком, оттолкнул плечом какого-то мешочника, пытаясь вырваться из толпы, которая, все больше пугаясь криков и людей с оружием, начала метаться из стороны в сторону. Патрульные внесли еще больше страха в сердца людей, когда, сорвав с плеч винтовки, кинулись ко мне с криками:

– Стой, падла! Стой, стрелять будем!

Народ стал разбегаться в разные стороны, тем самым давая мне шанс уйти, вот только кто-то из сознательных граждан, среагировав на призывы чекистов и проявив свою солидарность, подставил мне подножку, и я, не сумев среагировать, полетел на землю. Только хотел вскочить на ноги, как заметил летящий мне в голову сапог. Полностью уйти от удара я не смог и рухнул на платформу второй раз. Очнулся я уже от резкой боли. Это меня бил сапогами военный патруль. Правда, когда подлетели чекисты, они сразу утихомирили рьяных служак. Видя, что я лежу, один из чекистов строго спросил патрульных:

– Мужики, вы его не того?

– Та не, товарищ. Только слегка поучили. Живой он, сука, живой!

Чекист наклонился, вгляделся в мое лицо, потом распрямился:

– Точно. Живой.

Второй тут же пнул меня ботинком в бок и сказал:

– Вставай, контра, чего разлегся!

Сделав вид, что мне плохо, попытался приподняться, но руки, словно сами собой, подогнулись от слабости, и я упал на платформу с глухим стоном. Видно, мой спектакль пришелся зрителям по душе, потому что народ, уже собравшийся вокруг нас, загудел:

– Да у него голова в крови! Отделали мужика и еще чего-то хотят! Теперя в больницу его тащите!

Один из чекистов коротко выругался, а потом заорал на собравшихся вокруг нас людей:

– Чего глаза таращите! Здесь вам не театра! Давайте, идите отсюдова!

Спустя несколько минут, ругаясь матом, патрульные вместе с чекистами кое-как поставили меня на ноги и повели. Я то шагал своими ногами, то бессильно обвисал на руках своих конвойных, которые сразу принимались кричать, что не нанимались меня тащить. Несмотря на то что меня пару раз неплохо приложили по голове, с каждым шагом я чувствовал себя все лучше. Муть, плавающая перед глазами, ушла, туман в голове рассеялся, но при этом я не забывал изображать готового потерять сознание человека. Патрульные, мокрые от пота и злые, как черти, похоже, сейчас только и делали, что ругали меня по-всякому. Про бдительность и говорить не приходилось. Будь только они одни, я бы уже был на свободе, но вот по сторонам и сзади шли три чекиста с револьверами наготове, а значит, шансы у меня были, как говорится, нулевые. Риск, конечно, дело благородное, но не до такой же степени.

Меня протащили через вокзал, потом мы свернули влево и вскоре оказались у длинного, когда-то окрашенного в серый цвет, а ныне щеголявшего потеками и облупившейся краской, здания. Над входом была прибита широкая доска с надписью «Комендатура». Патрульные, мокрые от пота, тяжело отдуваясь, втащили меня внутрь, затем посчитав, что свою миссию уже выполнили, они прислонили меня к стенке, упадет так упадет, после чего сразу затопали к бачку с водой и прикрепленной к нему на цепочке кружкой. Первый из них, быстрый молодой парень, схватил кружку, зачерпнув воды, и, запрокинув голову, с жадностью стал пить, дергая кадыком. Второй патрульный, пожилой мужик, стоя рядом в ожидании своей очереди, с явным нетерпением наблюдал за ним, облизывая сухие губы.

Из-под полуприкрытых глаз я пытался оценить обстановку. Две комнаты. Дверь в другую комнату была закрыта. В комнате стоит два стола, четыре стула и два на всю ширь распахнутых окна, и никаких следов решеток. За одним из двух столов сидел, по-видимому, комендант. Коренастый мужчина, волосы темные, обильно тронутые сединой. В глазах внимание и понимание политического момента. Лицо самое обычное – такими на плакатах потом будут рисовать передовиков производства или почетных колхозников.

– В чем дело, товарищи? – строго спросил он, вставая со стула.

– Матвеев. ЧК, – представился один из чекистов, который сразу подошел к столу.

– Сатирин Михаил. Комендант. В чем дело, товарищи?

– Нами пойман белогвардейский шпиен, о чем необходимо срочно сообщить. Телефон работает?

Чекист, то ли из-за беспечности, то ли на автомате, спрятал револьвер в кобуру, что было сразу мною отмечено.

– Не работает. Уже второй день связи нет, – сердито ответил комендант.

– Проклятье! – повернулся старший чекист к своим сотрудникам. – Санько! Давай за извозчиком. Одна нога здесь – другая там, а ты, Дундиков, бери контру на прицел.

Только за чекистом хлопнула дверь, а в шаге от меня встал другой сотрудник с револьвером в руке, как комендант, кивнув головой на меня, поинтересовался:

– Что это с ним? Сопротивлялся?

Сам того не ожидая, он на секунду отвлек внимание обоих чекистов. Если Матвеев только повернулся к нему, то Дундиков с ноткой хвастовства уже начал говорить:

– Да контра это отпетая. Вот и намяли сволочи бока. А не фиг… Хр-р-р!

Мгновение, и ребро моей ладони смяло ему гортань, а в следующую секунду, отталкиваясь от стены, почти в прыжке, ударом кулака ломаю переносицу Матвееву, чьи пальцы уже обхватили рукоять револьвера.

– А-а-а!!

Полный боли крик чекиста словно парализует обоих патрульных и коменданта, и в ту же секунду я выпрыгиваю в окно, а затем со всех сил бегу вдоль здания в сторону железнодорожных пакгаузов. Спустя пару минут мне вслед ударил винтовочный выстрел, но это явно было сделано для того, чтобы потом патрульным можно было сказать: мы пытались его задержать. Перед тем как завернуть за угол склада, я обернулся и увидел возле комендатуры двух патрульных, которые что-то объясняли коменданту, при этом так резво размахивали руками, словно собирались полететь. Я их понимал. На их глазах агент буржуазии голыми руками взял и убил как минимум одного человека, а командир требует, чтобы они его нашли и арестовали. Ага! Как же! Вдвоем и с одними винтовками на такого зверя! Это даже не смешно.

Только я завернул за пакгауз, как где-то за моей спиной раздался паровозный гудок, затем раздался металлический лязг – это паровоз, грохоча сцепками вагонов, медленно тронулся с места.

«Пока, Таня. Земля круглая, может, еще встретимся».

Если честно говорить, то я собой был не совсем доволен. Задание сумел выполнить только на две трети, так как не смог лично доставить девушку отцу. С другой стороны, ситуация с Таней разрешилась для меня самым наилучшим образом, потому что никаких отношений с семейством Ватрушевых мне иметь не хотелось.

Выбравшись из района вокзала, я неторопливо пошел по улице, бросая осторожные взгляды по сторонам. Когда глаз зацепил неторопливо едущего мне навстречу извозчика, я только хотел обрадоваться своему везению, как вспомнил, что у меня из карманов все, вплоть до носового платка, вытащил чекист Дундиков.

«Сколько там было? Где-то… около тысячи. Интересно, какие сейчас расценки на похороны?» – с долей злорадства подумал я о чекисте, провожая взглядом проезжающего мимо извозчика.

Добирался я до новой квартиры Воскобойникова не меньше часа. В ста метрах от дома, на перекрестке стояла афишная тумба. Остановившись около нее, я с заинтересованным видом стал читать очередной декрет советской власти, при этом незаметно просматривая подходы к дому. Буквально через пару-тройку минут из-за угла вынырнула фигура Ивана Николаевича. Мы с ним только обменялись взглядами, после чего я продолжил чтение, но при этом перешел на другое место, с которого было удобно наблюдать за той стороной, откуда пришел Воскобойников. У меня не было сомнений в профессионализме бывшего полицейского агента, но то, как чекисты быстро вышли на меня, не могло не произвести впечатления. Если бы я знал, что здесь сыграло свою роль слепое везение, которое привело их к временному успеху, но пока это оставалось для меня тайной. Отойдя от тумбы, я прошел по улице, постоял у газетного киоска на противоположной стороне и только потом пошел к дому.

Иван Николаевич открыл дверь и радостно сказал:

– Рад вас видеть, Вадим Андреевич. Проходите в гостиную. Я сейчас приду.

Только я расположился за столом, как появился хозяин с графинчиком и двумя стопочками. Затем он снова сходил в кухню и вернулся уже с тарелками, на которых лежала нарезанная колбаса и хлеб. Налил в стаканчики водки, после чего сел сам и, взяв в руки стопку, произнес тост:

– За вашу удачу, Вадим Андреевич!

Мы выпили.

– С Таней все хорошо? – спросил я его, хотя по его поведению уже можно было понять, что все прошло нормально.

– Какое там хорошо! – Воскобойников усмехнулся. – Ведь мы не сразу поняли, что произошло. Мы прошли вперед, к вагонам, и ждали вас с Лыскиным, когда тот появился один и передал ваши слова. Вот же сущий, прости господи, дурак! Барышня чуть ли не в истерику, но тут Поддубный положение спас. Он, как оказалось, с младенчества ее знает. Начал успокаивать, как родную дочку. Танюша, деточка, все будет хорошо, он обязательно вернется. К груди ее прижал, словно девчонку малую, по голове гладит. Затем толпа рванулась к вагонам. Шум, крики. Только мы устроили барышню в вагоне, как я сразу пошел узнать насчет вас, тем более что до отхода поезда еще полчаса оставалось. Что случилось и куда вас повели, проблемы для меня узнать не составило. Народ у нас стал ужас какой нервный, а оттого болтливый. Узнал, что вас отконвоировали в комендатуру. Подхожу, а у дверей двое патрульных стоят, и вид у обоих злой. Культурно спрашиваю: как пройти к пакгаузу № 34? Молодой так просто вызверился на меня, кричать стал, что он патрульный, а не дежурный по вокзалу. А пожилой мужик тем временем спрашивает: нет ли у меня табачка? Сам не курю, но табак у меня всегда в кармане имеется. Угостил его да узнал кое-что, после чего поспешил к вашей девушке. Рассказал. Вроде успокоилась. Просила передать, что будет ждать вас. Любит она вас, Вадим Андреевич. Ох как любит.

Закончив говорить, Воскобойников снова налил.

– Давайте, Вадим Андреевич, выпьем за любовь!

После того как мы выпили, я спросил его:

– Все хотел вас спросить: сами почему не уезжаете? Вы же теперь вроде как на заметке у чекистов, да и любви к нынешней власти что-то в вас не вижу.

– Да чтобы этим большевикам в аду гореть! Они одним махом разрушили все то, что собиралось десятилетиями! С уголовниками за ручку здороваются, картотеку уничтожили, агентов и следователей разогнали, так как мы, видите ли, были цепными псами самодержавия и угнетали народные массы. Это мне заявил бывший студент, а нынче командир боевой дружины, в тот день, когда я пришел на службу. Дал я ему в морду и ушел навсегда, хотя горько мне было и обидно. На следующий день узнаю, что прямо напротив полицейского управления порезали моего хорошего знакомого, Василия Бибикова. Три ножевых ранения. А как он мучился, бедняга, перед смертью. Еще через два дня какие-то сучьи потроха забили ногами прямо на улице следователя Никандрова Николая Христофоровича. Неподкупный и мужественный был человек. Его даже отпетые уголовники уважали, обращаясь к нему на «вы». Ни разу ни на кого голоса не повысил. За что, я вас спрашиваю?!

– Так вы поэтому остались? Хотите большевикам мстить?

– Мстить? Нет. Это не мое, – ответил Воскобойников. – Как я, сейчас на юге собрались десятки тысяч таких беглецов со всей России-матушки. Устраиваться на новом месте, никого не зная, искать работу… Зачем? В армию я тоже не пойду. Я себя, извините, не в дерьме нашел, так как свое дело знаю, а потому уважение от людей имел. Каждый, я так считаю, должен заниматься своим делом. Хвастаться не буду, но себе дело по плечу я завсегда найду, поэтому и остаюсь. Сегодня Ватрушеву помог с его дочкой, завтра еще кто-нибудь придет. Мне вот другое интересно. Вы как сейчас жить будете? Полагаю, в Ростов к барышне своей поедете. Да и отец ее, знатный миллионщик, в свое время на всю Россию славился, так что будете при нем как сыр в масле кататься, – при этих словах Воскобойников хитро прищурился и выжидающе стал смотреть на меня.

– Может, и поеду, но не сразу. Я никуда не тороплюсь.

– То-то вы к барышне с холодком отнеслись, – с тем же хитрым прищуром посмотрел он на меня. – Она не заметила, любовь, как туман, не дает толком рассмотреть человека, а у меня-то глаз наметанный. Вы уж извините, что я так прямо говорю. По-другому не могу, натура моя такая.

– Вы сказали, я услышал.

– Можно, я честно кое-что спрошу у вас?

– Если честно, – усмехнулся я, – то можно.

– Я тут с Лыскиным парой слов насчет вас перебросился. Рассказал он мне и про плен у красных, и про потерю памяти. Сказал, что вы здорово изменились. Да я и сам вижу, что человек вы смелый и решительный, и гонору дворянского у вас нет. Мне тот мужик из патруля сказал, что вы, кроме чекистов, никого из них не убили. Так это?

– Так, – лаконично ответил я.

– Судя по его словам, вы какими-то приемами владеете. Джиу-джитсу?

– Вроде того. Да не ходите вы, Иван Николаевич, вокруг да около. Говорите прямо, что от меня хотите?

– Я вам говорил, что зарезали моего хорошего знакомого, можно даже сказать, друга, Василия Бибикова. Так вот, мне стало известно, кто это сделал. Уголовная рожа, головорез по кличке Крест. Душегуб, каких еще поискать надо. Знаете, откуда кличка у него? В шестнадцать лет проститутку убил, а затем на ее теле ножом крест вырезал. Потом много чего за ним было, а четыре года назад его приговорили к вечной каторге, а он вон где выплыл. Как мне сказали, совсем страх потерял, собрал банду из чертей уголовных и черные дела творит.

– Вы что, Иван Николаевич, до сих пор с осведомителями работаете? – удивился я.

– Понемногу. Никогда не давил на людишек, не издевался, а кое-кто по своей охотке шли. Да и деньги, что им были положены, никогда не зажимал, все до копеечки им отдавал. Я к ним всегда по-хорошему подходил, так и они мне старались добром ответить. Вот мне тут недавно, по старой памяти, один такой человечек и рассказал, что банда Креста, моего крестника, собирается брать склад чекистов.

– Склад чекистов? – удивился я. – Они что там, запас патронов и портянок хранят?

– Тоже сначала так подумал, а потом разузнал, что за склад у них такой. Оказывается, все просто. Ведь большевики те же самые грабители. Ходят по квартирам богатых обывателей и забирают их имущество. Грабят людей, одним словом. Главное, как все просто делают. Выписали себе бумагу, шлепнули печать и грабь кого хочешь! А чекисты в особенности. Так вот есть у них несколько складов, где они хранят шубы, картины, столовые сервизы, как они говорят, реквизированные у буржуев. Кроме них, есть еще один, сильно секретный, куда сдают особо ценные вещи, такие, как драгоценности и золото. Вот на этот склад и нацелился Крест. Что по этому поводу думаете, Вадим Андреевич?

Я немного подумал, разложил его предложение в голове по полочкам, потом сказал:

– Чекисты обобрали меня до нитки. Мне нужно оружие, патроны и деньги.

– Значит, согласны. Вы не подумайте чего плохого…

– Не подумаю, вот только вы мне одно скажите: почему вы кого-нибудь из своих хороших приятелей не хотите взять на это дело?

Воскобойников замялся, несколько раз пригладил усы и только потом сказал:

– Не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом моем разбойном деле. С вами просто. Вы отсюда уедете, и вполне возможно, что наши дорожки больше никогда не пересекутся, а мне с моими коллегами, если все вернется на круги своя, еще дальше работать. Что так на меня смотрите? Да, я очень надеюсь, что наша разломанная большевиками жизнь когда-нибудь склеится, и мы станем жить, как раньше.

– С этим понятно. Так каков ваш план?

Спустя десять минут, после того как он все изложил, я покачал головой и сказал:

– Ничего со временем не меняется. Коррупция жила, живет и будет жить в веках.

– Вы что-то мудреное сейчас сказали, Вадим Андреевич.

– Не берите в голову, Иван Николаевич. Значит, у них свой человек в ЧК?

– Да по-другому никак не получается. Откуда им знать адрес, который не каждый чекист знает, так же, как и то, что его два чекиста с наганами охраняют.

– Серьезно. Без предателя им точно не обойтись. Хм. А лошадкой вы управлять можете?

– Доводилось, – усмехнулся Воскобойников. – Когда три года тому назад шайку Сеньки Петли выслеживали, так мне две недели извозчиком пришлось по городу помотаться. Да и по мелочи бывало…

В половину четвертого ночи около склада, совершенно не таясь, остановились две пролетки. Один из бандитов остался с лошадьми, а четверо, с револьверами и с саквояжами в руках, пошли к каменному дому. Не знаю, что там располагалось при царе, но судя по решеткам на окнах толщиной в палец и мощной двери, обитой железными полосами, там и до чекистов хранили нечто весьма ценное. Когда первый бандит поднялся на крыльцо, трое других головорезов, отставших от него на шаг, настороженно завертели головами в разные стороны. После того как главарь постучал в дверь условным стуком, бандиты снова настороженно замерли, но когда спустя несколько минут дверь приоткрылась и в тускло-желтом проеме показалась чья-то голова, они снова зашевелились. В следующую секунду дверь открылась, и бандиты, один за другим, исчезли на складе. Стоило двери закрыться, как оставшийся у лошадей налетчик настороженно завертел головой по сторонам, потом какое-то время смотрел на тускло светящиеся окна склада, закрытые массивной решеткой, после чего снова стал осматриваться по сторонам. Бандит явно нервничал, деля свое внимание на улицу и проходящий рядом переулок, где мы сейчас прятались. Рядом со мной чуть шевельнулся Воскобойников. Он не говорил лишних слов, не делал лишних движений. С таким приятно было работать.

«Интересно, он хоть считал, в скольких засадах сидел?»

Прошло не менее двадцати минут, когда вышел на крыльцо один из бандитов, который, удостоверившись, что их подельник на месте, сразу вернулся обратно.

– С Богом, – еле слышно прошептал Воскобойников, и я приступил к операции. Выскочив из-за угла в толстых носках, я бросил маленький камешек за спину бандита, а стоило ему повернуться на звук, как я уже мчался в его сторону. Когда тот, вытянув шею, вглядывался в темноту, пытаясь понять, что там стукнуло, я уже был за его спиной. В самый последний момент бандит, стоящий на стреме, что-то почувствовал, но было уже поздно, я свернул ему шею. В этот самый миг ко мне подбежал Воскобойников, который перехватил у меня тело и потащил его за пролетку. Несколькими быстрыми прыжками я покрыл расстояние от пролетки до входа и только успел встать сбоку от входной двери, как послышались тяжелые и быстрые шаги налетчиков. Вжавшись спиной в стену, пропустил первого бандита, который быстро шагал, неся в обеих руках саквояжи. Он автоматически сбежал по ступенькам, даже не сообразив, что бандита, оставленного на охране, на месте нет. С ним должен был разобраться бывший полицейский. Второй бандит, шедший с грузом, не успел выйти на улицу, как получил клинок в горло, после чего отброшенный рывком, полетел в сторону, а я с револьвером наготове ворвался в помещение, где успел застать кровавый финал бандитского налета. Прямо у меня на глазах бандиты застрелили предателя-чекиста, причем оба головореза были настолько уверены в себе, что отреагировали на мое появление совсем по-детски: на секунду замерли, удивленно глядя на меня. Они только начали вскидывать оружие, как я уже нажал на спусковой крючок. Только я стал осматриваться, как на склад вбежал Воскобойников.

– Как тут?!

– Как обычно, – ответил я, затем быстро подойдя к трупу чекиста, поднял с пола лежавший рядом с ним мешок и саквояж, после чего направился с ними к выходу. Это была, нетрудно догадаться, доля с налета предателя. Меня почти сразу догнал Иван Николаевич.

– Это он. Крест. Рожа каторжная. Душегуб. В аду теперь горит, – от волнения он говорил короткими, отрывистыми фразами.

Загрузили мы в пролетку саквояжи и мешок, после чего Воскобойников вскочил на облучок, тронул вожжи, и мы уехали с места налета. Бывший полицейский не соврал, он довольно ловко управлял лошадью, и уже спустя полчаса мы были на месте. Быстро перетащили груз, после чего я остался, а бывший полицейский агент отправился отгонять пролетку.

Вернувшись, он сел напротив меня, какое-то время задумчиво глядел в пространство, потом бросил быстрый взгляд на саквояжи и мешок, затем посмотрел на меня:

– Как у вас на душе, Вадим Андреевич?

Я пожал плечами:

– Спокойно у меня на душе.

– Значит, привыкшие вы к этому делу, а у меня сердце не на месте. Противоправное действие совершено. И кем? Блюстителем закона. В церковь сегодня схожу, помолюсь. Авось простится сей грех мой, ибо не ради корысти был совершен, а ради восстановления справедливости.

– Сходите, Иван Николаевич, сходите, а я спать пойду.

Проснулся от того, что где-то звонили колокола. Некоторое время лежал, думал, что делать дальше. Теперь, когда я окончательно убедился, что мистические картинки и слова были остаточными явлениями, сохранившимися в сознании прежнего хозяина тела, можно было начинать думать о своей новой жизни в этом теле.

В той жизни у меня не было выбора кем быть, но при этом я и сам не мучился с выбором профессии. Мне нравился приемный отец как человек, его четкие и доходчивые рассуждения о жизни, офицерской чести и службе Родине. Сейчас я мог бы сказать, что изначально был запрограммирован на решение определенных задач. Их четкое выполнение и составляло смысл той моей жизни, а вот теперь меня неожиданно поставили перед выбором. Куда идти и что делать? Это оказалось довольно сложной задачей, хотя бы потому, что в той жизни я был шестеренкой в большом государственном механизме, причем с узкой, довольно специфической специализацией. Нет, я мог стать строевым офицером, пойти преподавать иностранные языки или стать инструктором по рукопашному бою, вот только мне это изначально не нравилось. Впрочем, я знал, где будут рады мне и моим способностям.

«Да и с бароном у нас вроде все нормально сложилось, – подумал я. – Вот только это дело серьезное и требует предварительного обдумывания».

Встал, оделся и вышел в гостиную. Саквояжи и мешок так и стояли, нетронутые, в углу.

– Изволили проснуться, барин? – насмешливо спросил, выглядывая из кухни, бывший агент. – Умывайтесь, а я через полчаса обед подам.

– Вы что, совсем не спали, Иван Николаевич?

– Тройку часов прихватил. Вы не волнуйтесь, мне хватит. Привычка с прежней службы такая выработалась.

После обеда, а кулинар из бывшего полицейского очень даже недурной вышел, мы занялись разборкой вещей, что находились в саквояжах и в мешке. Такое большое количество драгоценных предметов мне еще не приходилось видеть. Было много женских украшений, кольца, перстни, а также мужских вещей – золотые портсигары, часы, запонки. К этому можно добавить порядка двух сотен золотых монет царской чеканки и полдюжины кинжалов, инкрустированных золотом, серебром и драгоценными камнями.

При этом где-то четверть всех этих предметов были красивыми, изящными и яркими, но не представляли особой ценности. Лаковые, с перламутровой отделкой шкатулки, серебряные пудреницы, черепаховые, инкрустированные золотом и серебром табакерки. Даже серебряную бонбоньерку в виде лебедя бандиты прихватили с собой. Но больше всего меня заинтересовало содержимое мешка, которое отобрал для себя чекист-предатель. Самой первой из мешка мы достали массивную шахматную доску, сделанную из драгоценных пород дерева, с набором великолепно изготовленных шахматных фигурок. Вырезанные из кости замечательным мастером, инкрустированные золотом и серебром, солдаты, рыцари, короли и боевые слоны были словно живые. Мы с Иваном Николаевичем долго любовались этими маленькими произведениями искусства, передавая их друг другу.

– Эх, жалость-то какая, – грустно вздохнул бывший полицейский агент, крутя в пальцах фигурку рыцаря. – Красота-то отменная, так бы и любовался каждый день, да вот только себе не оставишь. Улика, да еще какая важная.

При этих словах я скользнул по нему взглядом и внутренне усмехнулся: «Похоже, прямо сейчас в нем борется полицейский с обывателем. Интересно, сумеют они договориться между собой?»

Засунув руку в мешок, я достал и разложил на столе с дюжину тяжелых и объемистых мешочков. Один из них мы развязали. Старинные монеты. Медные, серебряные, золотые монеты.

– Интересно, зачем они этому придурку сдались? – поинтересовался у меня Воскобойников.

Пожав плечами, я достал из мешка один за другим три кинжала. Рукояти были покрыты искусной резьбой, лишь с небольшой долей серебра и золота, но зато ножны были просто усеяны драгоценными камнями. Еще одним странным предметом из мешка чекиста-предателя стала для нас библия, имевшая золотой оклад. Выложив ее на стол, я обвел взглядом выложенные вещи, после чего сказал:

– Теперь вы, Иван Николаевич, сможете открыть свою ювелирную лавку.

– Смейтесь, смейтесь, а я вот смотрю на все это богатство и, честно сказать, не знаю, что мне делать. По правде говоря, надо было бы вернуть все это владельцам, только где их сейчас найдешь. Разбежались люди в разные стороны да попрятались куда поглубже, а некоторые так и вовсе на кладбище лежат, – Воскобойников размашисто перекрестился, а потом показал пальцем на раскрытый футляр, где на бархате лежало бриллиантовое колье и серьги. – Вот чьи они, например?

– Да ничьи они теперь. И перестаньте терзать свою совесть. Считайте, что все это вы под забором нашли.

– Вы, как я погляжу, Вадим Андреевич, совестью не сильно тяготитесь, словно не впервой вам делать подобные дела. Извините, что так говорю, но уж больно вы спокойно ко всему этому относитесь. Я сегодня, когда за продуктами ходил, в церковь зашел. Помолился, думал, легче станет, ан нет, все одно неспокойно у меня на душе.

– Что сделано, то сделано. Вы лучше подумайте, у кого все это можно превратить в золото и валюту.

– В Финляндию или еще куда дальше собрались?

– Не знаю, так как для себя ничего еще не решил.

– Думал я уже об этом вопросе. Довелось мне знавать в свое время одного такого ловкача, владельца антикварной лавки. Жив ли он сейчас, даже не знаю. Времена вон какие тяжелые, судьбы человеческие на мелкие осколки бьют, а то и вовсе в пыль стирают. Эх, грехи наши тяжкие! Вот ежели посмотреть со стороны…

Я уже понял, что бывший полицейский агент, несмотря на свою опасную и циничную профессию, большой моралист и житейский философ, любящий поговорить о слабостях и превратностях человеческой жизни.

– Иван Николаевич, не отвлекайтесь, – прервал я его разглагольствования.

Бывший агент словно услышал мои мысли, усмехнулся:

– Есть у меня такая слабость: поговорить о смысле жизни. Все-все. Возвращаюсь к нашему делу. Так вот, этот Абрам Моисеевич большой хитрец и знаток таких вещей. Его в Москве хорошо знают и ценят любители старинных предметов. Откуда я его знаю? Так по своей работе. Он имел связь с кем-то из блат-каинов. Это, если не знаете, на воровском жаргоне – скупщик и торговец краденым. Я это точно знаю, так как от верных людей о нем слышал, вот только эти слова мне не под протокол были сказаны, да к тому же с большой опаской. Отсюда можно судить, что в уголовном мире Москвы за ним кто-то стоит. Причем важный и страшный.

Насколько мне известно, мои коллеги несколько раз пытались его на крючок посадить, да только каждый раз соскальзывал. Если он еще жив, то надо идти к нему. Как я на эти монеты посмотрел, так сразу про него вспомнил. Старик Абрам, как мне говорили, душу дьяволу заложит за старинные монеты.

– То есть вы считаете, что с ним можно иметь дело?

– Если верить людям, в сделках всегда честен. Как уговорились, все до последней монетки отдаст, но при этом цену сбивает безбожно.

– Что ж, поторгуемся. Вот только осилит он все это богатство?

– Думаю, что осилит, но мне больше другое интересно: жив ли он? Ему под семьдесят уже тогда было, когда меня с ним столкнуло. Только, Вадим Андреевич, идти придется вам. Меня антиквар прекрасно знает, так что, скорее всего, дело со мной вести не пожелает.

– Схожу. Давайте адрес. Для начала посмотрю на него, а там видно будет.

Воскобойников остался, как он пошутил, охранять наши богатства, а я вышел на улицу, по привычке незаметно огляделся и для начала решил просто прогуляться, посмотреть Москву 1918 года, несмотря на то, что нахожусь в розыске. Вот только Москва город большой, да и опытом чекистам со мной не равняться.

Несмотря на будний день, улицы были полны народа, причем даже простым взглядом можно было видеть, что люди словно разделились на две части. Одни осознали себя хозяевами жизни, другие, наоборот, чувствовали себя выкинутыми на ее обочину. Все это можно было прочитать на их лицах. Вот и сейчас на лицах большинства городских обывателей были видны тщательно скрываемые растерянность и страх. Считывание их чувств у меня шло в автоматическом режиме, так же как сканирование обстановки и оценка степени опасности. Несмотря на прогулочное настроение, я сейчас находился на вражеской территории и ни на секунду не забывал об этом. Все поддельные документы и чекистские мандаты, кроме справки из артели «Честный труд», что работал часовым мастером, я уничтожил перед самым отъездом в Ростов, поэтому оделся соответственно: пиджак, белая рубаха, черные брюки, заправленные в сапоги. Кольт был спрятан на спине, под пиджаком, в кармане которого лежала запасная обойма, а в правом голенище сапога – финка. Как говорили древние: кто предупрежден – вооружен.

Прошел мимо бакалейной лавки Баркасова, в которую выстроилась очередь из женщин и мальчишек. Судя по запаху, витавшему у входа в лавку и разносившемуся от бидончиков, которые выносили покупатели, очередь стояла за керосином. Много было на улице детворы. Бегали, играли. Постоял минуту, глядя, как группа подростков играет в пристенок. Монетки поочередно бросают об стену игроки, причем бросить надо так, чтобы монеты легли друг к другу как можно ближе. Тот, кто бросил монету ближе всех к лежащей на земле монете, забирает все деньги. Какое-то время наблюдал за парой монахинь, идущих впереди. Одна из них грузная женщина в возрасте, а вот вторая, даже несмотря на рясу, скрывающую фигуру, была стройной молодой женщиной. То ли она почувствовала мой взгляд, то ли заметила что-то для нее интересное, но она обернулась, и мне удалось увидеть ее лицо. Молодая симпатичная женщина до тридцати лет, с большими серыми глазами. Встретившись со мной взглядом, она тут же отвела глаза и прибавила шаг. В следующую секунду я уже отвлекся на группу молодых девушек в красных косынках, как их называл про себя, «пролетарках». Они шли группой, хохоча и щелкая семечки, громко обсуждая заседание какого-то пролеткульта. Взгляд пробежался по их молодым гибким фигурам, и я понял, что мне нужна женщина.

«Интересно, как сейчас обстоят дела с борделями?» – подумал я, делая в памяти пометку, чтобы узнать об этом у Воскобойникова.

Пробежался взглядом по вывескам магазинов и лавок, время от времени наталкиваясь на дикие объявления и распоряжения, которые были приклеены на дверях.

«О воспрещении частной торговли обувью. Вся обувь, взятая на учет у лиц, торгующих ею, согласно обязательному постановлению коллегии Продовольственного отдела от 12 сего августа передается в распоряжение Продовольственного отдела М.С.Р и Кр. Д. для снабжения ею трудящихся города Москвы. С момента опубликования сего постановления воспрещается частным лицам и предприятиям торговать где бы то ни было какой бы то ни было обувью. Районные советы Р.Д. своей властью могут открывать магазины, кооперативы и другие организации и производить торговлю обувью исключительно с ведома Продовольственного отдела М.С.Р и Кр. Д. Виновные в нарушении сего постановления будут караться по всей строгости революционных законов. Президиум М.С.Р. и Кр. Д.».

«Интересно. Объявление о грабеже. Просто и нагло».

Рядом висело объявление, как и кому будет раздаваться награбленное большевиками:

«ГАЛОШИ. Продовольственный отдел Московского совета рабочих и красноармейских депутатов доводит до сведения населения города Москвы, что с 15/2 сентября с.г., вследствие ограниченного количества галош, отсрочки по просроченным галошным карточкам (серии 1-62 включительно) даваться не будут. При покупке галош необходимо предоставлять кроме паспортов хлебные и галошные карточки».

Афишные тумбы, стены домов, заборы – все были обклеены пролетарскими декретами, распоряжениями и плакатами. Взгляд скользил по людям, объявлениям, приказам и вывескам. Неожиданно наткнувшись глазами на очередную вывеску «Трактир», я даже сбавил шаг, размышляя, не зайти ли в сие заведение.

«Ни разу не был. Чисто для интереса, да и пахнет вроде вкусно».

Тут до меня неожиданно донеслось название города Царицын, из которого я уехал чуть больше недели тому назад. Оглянувшись, я заметил недалеко от входа группу мужчин – обывателей, которые что-то громко обсуждали. Невольно прислушавшись, остановился.

– Говорят, – тут голос рассказчика понизился, – красных там целая армия полегла, а пленных добровольцы без счета взяли.

Я стоял, делая вид, что никак не решусь: зайти или нет?

– Так и я читал, – вступил в разговор сухонький старичок в светлом пиджаке и соломенной желтой шляпе, – что большевики получили там полное поражение, а Добровольческая армия захватила много пушек и пулеметов.

– Так получается, что железная дорога Царицын – Москва перерезана, – сделал вывод еще один пожилой мужчина с пивным брюшком, державший в руке носовой платок, которым он ежеминутно вытирал потное лицо. – Так, господа?

– Выходит так, Мефодий Константинович. И что?

– А то, милостивые мои судари! Это означает, что Добровольческая армия перекрыла поставки хлеба с юга, так что теперь надежда только на Поволжье! Придется вам, судари мои, затянуть свои пояса. Вот так-то!

Я пошел дальше, размышляя о том, что мой совет барону неожиданно стал реальностью, но, скорее всего, господа генералы на этой Земле оказались более умными и дальновидными, чем в моем старом мире. Еще подумал, что этот Мефодий Константинович прав, здесь скоро с продовольствием будет совсем плохо.

«За неделю надо будет распродаться, а заодно подумать, куда ехать, – подумал я, провожая взглядом два грузовика с вооруженными людьми.

По улице шуршали шинами автомобили, стучали по брусчатке копытами кони, звенел электрическим звонком трамвай. Снова взгляд остановился на стройной женской фигуре, остановившейся у магазина, и тут я вдруг неожиданно вспомнил о двух сестрах.

«Интересно, как там живет Катя? – невольно подумал я, когда в памяти возник образ красивой женщины. – Хм. Может, молодой красивой женщине требуется крепкое мужское плечо, чтобы поддержать ее в трудностях и невзгодах?»

Дальше я уже шел по улице, выискивая глазами извозчика. Адрес, где остановились сестры, мне был известен.

Генерал Марков спрыгнул с коня, кинул поводья солдату, повернулся и пошел к входу в гостиницу, который охраняли два солдата с винтовками с примкнутыми штыками. По дороге бросил быстрый взгляд по сторонам. Возле собора, который высился в ста метрах, стояло несколько старушек, которые что-то оживленно обсуждали. Заметив краем глаза весьма и весьма симпатичную женщину, переходившую площадь, он уловил кокетливый взгляд, брошенный на бравого генерала, и довольно усмехнулся в усы.

Шли только четвертые сутки после захвата города, а жизнь в городе уже вернулось в обычное русло, хотя совсем недавно улицы были залиты кровью и полны трупов, так как части красных сражались с отчаянием смертников. Добровольцы и казаки при штурме понесли большие потери, поэтому пленных не брали. Похоронные команды все эти дни работали не покладая рук, закапывая тела красных в братских могилах. Сергей Леонидович тряхнул головой, словно отбрасывая в сторону ненужные сейчас воспоминания.

«Мертвое – мертвым, а живое – живым», – подумал он, бросив при этом взгляд на идущего рядом с ним адъютанта, штабс-капитана Понарина, который сообщил ему сегодня утром чисто гражданскую новость: через два дня в Летнем саду будет играть духовой оркестр.

Генерал Марков, проходя мимо вытянувшихся часовых, вернулся к своим прежним мыслям, к тому, о чем он думал всю дорогу. О том, что сейчас перед Белым движением стояла главная задача: сформировать костяк Добровольческой армии и как можно быстрее наращивать человеческий ресурс. Даже несмотря на то, что его Офицерский и Первый Кубанский стрелковые полки при штурме понесли ощутимые потери, у него сейчас наиболее полная дивизия в Добровольческой армии. Так как именно у него есть инженерная рота саперов и две батареи легкой артиллерии. Хотя артиллерией сейчас также располагали полки Боровского, Дроздовского, Покровского и Эрдели, но ни у кого из них не было роты саперов и такого количества пушек, но даже не это было основанием его хорошего настроения. Больше всего генерала сейчас радовал подъем боевого духа своих солдат и офицеров.

Войдя в фойе, он увидел полтора десятка адъютантов и офицеров по особым поручениям, чью принадлежность к тем или иным частям определить было нетрудно.

Все офицеры и солдаты Добровольческой армии еще в мае оделись в форму в зависимости от принадлежности к дивизиям. У дроздовцев были малиново-белые фуражки и такие же малиновые погоны с черно-белым кантом. У алексеевцев преобладали бело-синие цвета. У всех на погонах начальная буква фамилии командира, а на левом рукаве – шевроны из цветов русского флага, углом вниз. Сам Марков редко носил положенную по уставу фуражку с белой тульей и черным околышем, предпочитая ей белоснежную папаху.

Генерал вошел в зал, где должно было состояться совещание. Сейчас за столом, где уже сидела часть генералов, переговариваясь, рассаживались атаман Краснов, генерал Богаевский и полковник Дроздовский. Последним вошел начальник штаба генерал Алексеев. Не успел Сергей Леонидович поздороваться с участниками совещания, как часы генерала Деникина сообщили изящной мелодией Шуберта о полдне, и совещание началось.

– Господа! Перед тем как начать совещание, я хочу вам представить нового начальника контрразведки нашей армии, полковника Михаила Генриховича фон Клюге! Кто-то его знал раньше, а остальные могут удовлетворить свое любопытство после совещания. Теперь, господа, у меня для вас есть хорошая новость. Только что получено сообщение, что все готово для захвата власти в Астрахани. Офицерский отряд под командованием полковника Маркевича…

Через неделю следующим городом, где пала власть большевиков, стала Астрахань. Казачьи полки еще были в пятидесяти верстах от окраин, когда в городе началось восстание группы офицеров, которое было подхвачено в Красном Яре, Чагане, Карантинном и других населенных пунктах. Дело в том, что местное крестьянство после декрета красных от 27 мая 1918 года, которым была установлена продовольственная диктатура, а проще сказать, элементарный грабеж хлеба у крестьян, просто не могло не выступить. Когда в Астрахани узнали, что Царицын захвачен, а сюда идут казачьи полки, город и область вспыхнули пламенем восстания. Началось восстание среди насильно согнанной Советами крестьянской молодежи для формирования красноармейских отрядов, их поддержал офицерский отряд во главе с полковником Маркевичем, вышедший из подполья. К подходу казаков был захвачен кремль, где заседал ревком, телефонная станция, телеграф, а из тюрем были выпущены политзаключенные, которые с ходу влились в отряды восставших. Спустя еще день стало известно, что от большевиков был очищен Баку, что означало: средняя часть России, захваченная большевиками, была отрезана от хлеба и нефти.