Москва · Глава 7

Когда я пришел на следующий день к почтово-телеграфной конторе, то увидел стоящего возле торговки с семечками хорунжего. Он как раз в этот момент оглянулся, а как только увидел меня, несколько раз энергично махнул рукой, подзывая. Только я подошел, как он забрал у торговки кулек и предложил мне:

– Хочешь?

Я покачал головой, потом спросил, кивнув на телеграф:

– Заходил?

– Заходил. Держи.

Взяв телеграмму, я быстро пробежал по тексту глазами.

«Вадим тчк Вам надлежит срочно выехать Москву тчк Улица Староказарменная 8».

Поднял глаза на хорунжего:

– Значит, остаешься.

– Остаюсь.

Я протянул ему руку:

– Тогда я пошел. Удачи тебе, Владимир Васильевич.

– И тебе, Вадим Андреевич. Может, еще и свидимся.

Бронштейн, несмотря на то что в его квартиру практически не заглядывало солнце, а значит, в течение всего дня царила относительная прохлада, почему-то сидел за столом красный и потный, в расстегнутой рубашке.

– Жарко? – спросил я его, войдя.

– Нет. Просто у меня на душе гадко. Иван мне сегодня правильно сказал: приличный ты человек, Фима, а пьешь, как подзаборная пьянь. Вот сейчас сижу и думаю над его словами.

– Ефим Маркович, вы что, решили резко бросить пить? Не советую. Из запоя надо выходить постепенно.

– Да? – он задумчиво посмотрел на меня, а потом достал из-под стола бутылку мутной жидкости.

С минуту смотрел на нее, потом налил треть стакана, выпил и скривился.

– Поезд уходит завтра в одиннадцать, – тут он криво усмехнулся и добавил: – Вернее, где-то в это время. Сегодня утром я говорил с Кирпичниковым. Он клятвенно обещал, что найдет для вас место. Двое суток, и вы в Златоглавой. Завтра, вместе с вами, подойдем на станцию, и я вас с ним познакомлю. Вы вчера поздно вернулись, так я вас не стал будить утром, сам пошел.

– Спасибо. Тут на ваш рынок зашел. Купил немного продуктов себе в дорогу.

Пожилой еврей какое-то время смотрел на меня, а потом сказал:

– Знаете, Вадим, вы мне очень помогли. Я лежал, как тот камень в ручье. Его обтекает вода, а он лежит. Вы сдвинули меня с места. Нельзя оставаться со своим горем наедине. Оно плохой спутник в жизни. Я к чему это говорю: мне Иван обещал помочь с работой…

На следующий день, за два часа до отхода поезда, мы отправились на вокзал. Причем шли не по центральным улицам, а переулками и дворами. То, что я не походил на влюбленного молодого человека, который как можно скорее хочет встретиться с возлюбленной, это было видно, но мне казалось, что постоянно пьяный Бронштейн, замкнутый на свое горе, этого просто не заметит, как и не обратит внимания на мои постоянные отлучки. Только я в своих предположениях оказался не прав; он если не знал, то догадывался о том, что я не тот, за кого себя выдаю. Об этом говорил его выбор нашего пути, да и подошли мы к железной дороге не со стороны вокзала, а со стороны депо. Несколько раз с ним уважительно здоровались железнодорожники, которых мы встретили по пути, что говорило об их определенном отношении к бывшему помощнику начальника станции. У одного из них, путевого обходчика, он узнал, на каком пути стоит нужный нам состав, а еще спустя десять минут состоялась наша встреча с проводником. Тот стоял возле синего вагона, посредине которого было длинное и неровное пятно серой краски. Стоило мне обратить на это внимание, как Фима объяснил, что раньше там был нарисован герб Российской империи и символика Министерства путей сообщения.

Павел Кирпичников своим внешним видом представлял собой вариант русской народной сказки – колобка. Невысокого роста, с круглой физиономией, пивным животиком и воровато-хитрыми глазами жулика.

– Так это вас надо пристроить? – уточнил он после короткого знакомства.

– Меня.

– Добре. Идемте.

Коротко попрощавшись со старым евреем, я зашагал по рельсам за проводником. Подойдя к еще формировавшемуся составу, Кирпичников открыл мне дверь вагона универсальным ключом с другой стороны, а затем, несмотря на небольшой рост и вес довольно ловко забрался в вагон. Пропустив меня вперед, он так же быстро закрыл вагонную дверь, после чего провел в служебное купе. Закрыл дверь, затем повернувшись ко мне, сказал:

– Платите, как договаривались.

Я достал золотую монету и вложил ее в протянутую руку. Он внимательно осмотрел ее, затем одобрительно кивнул, затем достав из кармана мятый платок, бережно завернул в него царскую десятку, засунул во внутренний карман железнодорожной форменной куртки со споротыми знаками различия.

– Вот и добре. Теперь сидите здесь. На всякий случай я вас закрою, – он достал часы-луковицу из бокового кармана, щелкнул крышкой. – Состав подадут к перрону где-то через… тридцать-сорок минут. Все, я пошел.

Он открыл дверь купе и только переступил порог, как вдруг развернулся и спросил:

– Как у вас с продуктами? Сразу говорю, кормить я вас не собираюсь.

– Все есть. И закусить, и выпить, – я придал лицу залихватское выражение, при этом щелкнув пальцем по горлу.

Лицо проводника расплылось в довольной улыбке:

– Це добре.

Проводнику я не верил, впрочем, как и любому другому человеку, но моя интуиция молчала, да и само поведение говорило о проводнике, как о хитром и жадном человеке. Бронштейн то же самое сказал, что жадный он выше меры, а вот подлости за ним не замечалось, а знал он того без малого десяток лет. Проверив оба пистолета, кольт и люгер, я дождался, когда поезд подойдет к перрону, и от нечего делать стал смотреть в небольшую щель между окном и занавеской. Люди бегали, суетились, кричали, пытаясь первыми прорваться в вагоны и занять места. Среди них шли, словно волноломы, разрезая набегавшие волны, усиленные чекистами патрули. Даже в том ограниченном пространстве, что давала узкая щель, мне удалось увидеть две вооруженные группы бойцов под командованием сотрудников ЧК.

Вдруг в толпе неожиданно раздались негодующие крики и злой мат, и сначала я не понял, что там произошло, но в следующее мгновение за людьми раздался рев мотора, толпа раздалась, и моим глазам предстал выехавший на перрон грузовик, с которого спрыгнуло четверо чекистов. У троих висели за плечами короткие кавалерийские карабины, а на ремнях револьверы в кобуре. Четвертый, старший из них, был вооружен только маузером, висевшим у него на ремешке в деревянной кобуре. Все четверо стали так, чтобы не подпускать толпу к грузовику, грозно окрикивая тех, кто приближался слишком близко. Прошло еще немного времени, и к машине подбежало несколько бойцов, которые стали сгружать из кузова большие деревянные ящики, а затем уносить их в вагон. Не успел грузовик отъехать, как к вагону подошла группа из пяти человек, которых провожало местное начальство. Все они гордо и величаво проследовали по перрону, оживленно говоря между собой и не замечая никого вокруг. Тут я вспомнил, как Фима упоминал о московской комиссии или инспекции. Двое из москвичей были в цивильной одежде, а трое в гимнастерках и кожаных фуражках с красными звездочками. После пяти минут оживленного разговора и похлопывания по плечам они, наконец, распрощались. За отъезжающими москвичами сразу двинулись носильщики с объемистыми чемоданами и баулами. Последними ушли в вагон, вслед за ними, четверо чекистов. На вокзале остались только провожающие. Ударил вокзальный колокол, ему ответил гудок паровоза. Состав дернулся, лязгнули сцепки вагонов, и перрон медленно поплыл назад.

«Поехали наконец», – удовлетворенно подумал я.

Спустя полчаса пришел проводник с недовольным и мокрым от пота лицом. Тщательно закрыв дверь, сел рядом со мной. С минуту молчал, потом начал зло и матерно ругаться. Послушав его немного, понял, что так расстроило Павлушу. Оказывается, его определили проводником на два вагона. Наш и тот, где ехала московская комиссия.

– Ох, и намучаюсь я с ними. Отнеси! Принеси! Ишь, барины московские!

– Почему московские? – сделав простое лицо, поинтересовался я.

– Это какая-то инспекция из Москвы! Будь она неладна! Ладно, не бери в голову! Давай немного перекусим, пока время есть, – при этом проводник пытливо посмотрел на меня: выставит «заяц» угощение ему или нет?

Я оправдал его надежды. Без долгих разговоров залез в вещевой мешок и достал половину буханки хлеба, лук, сало и вареные яйца, последней на столик встала бутылка с самогонкой. Кирпичников судорожно сглотнул и протянул к ней руку, но сразу отдернул и недовольно сказал:

– Не сейчас. Эти баре, не ровен час, вызовут. Подождем, пусть москвичи нажрутся, вот тогда и мы можем себе позволить.

– Что, уже пьют?

– Да еще как! В три горла, мать их!

Быстро перекусив, проводник убежал. День выдался нервный и суетливый, причем не только у проводника, но и у меня. В нашем вагоне ехали несколько семей с детьми, которые то и дело носились по коридору взад-вперед с криками и воплями, да и пассажиры то и дело стучали в купе. Когда Кирпичников наконец появился, то уже был в хорошем подпитии. Сказал, что комиссары угостили. Наплевав на конспирацию, он попросил меня постоять в коридоре пару часиков, так как он устал и немного вздремнет.

– Если что, сразу буди!

Не успел я перешагнуть порог купе, как в спину ударил мощный храп. Выйдя в коридор, встал у окна и стал смотреть на проплывающие мимо меня пейзажи. Судя по длинным теням, было уже где-то восемь-девять часов вечера. Неожиданно громко хлопнула дверь, и со стороны комиссарского вагона появились две пошатывающиеся фигуры. Один тип был из московской комиссии, а другой был чекистом, который, судя по всему, сопровождал его в качестве телохранителя. Винтовки у него сейчас не было, только кобура на поясе. Сейчас он шел впереди своего хозяина. Они прошли больше половины вагона, как дверь купе рядом со мной неожиданно раскрылась и оттуда вышла девушка. Заметив замасливавшиеся глаза комиссара при виде легкой женской фигурки, я уже знал, что сейчас произойдет.

– Катя, я быстро, – сказала кому-то в купе девушка, закрыла дверь, повернулась и оказалась нос к носу с пьяным комиссаром.

Она хотела пройти мимо, но ее не пропустили.

– Какой цветочек! А, Вася?! – обратился он к своему телохранителю. – Девушка, вы просто обязаны скрасить нашу сугубо мужскую компанию.

– Вы пьяны. Уберите руки и пропустите меня! – сердито и громко заявила девушка, отталкивая наглеца. – Я сейчас своего жениха позову.

Показной лоск тут же слетел с комиссара.

– Не кобенься, дура. Тебя на всех хватит, и жениху останется. У нас государство народное, все общее, и бабы тоже. Да не дергайся ты, сучка!

При виде этой картины сразу всплыли некогда слышанные слова из песни Трофима: «Тушите свет, попёрло быдло кверху, как будто дрожжи бросили в дерьмо, Россия открывает путь к успеху крутому и отвязанному чмо…»

– Отпусти меня сейчас же, хам! – прижатая к стене девушка отворачивала лицо от пытавшегося поцеловать ее московского комиссара.

– Отпустите ее, – я повернулся к чекисту, стоявшему ко мне лицом.

– Не ваше дело, гражданин, а еще лучше, идите в свое купе, – при этом он многозначительным жестом положил руку на кобуру.

Мне не хотелось оставлять за собой след, но честь русского офицера требовала вступиться. Мозг за секунду обработал сложившуюся ситуацию и отдал приказ действовать, а уже в следующую секунду чекист хрипел, хватаясь руками за горло. Он еще стоял на ногах, но был уже мертв. Комиссар был настолько пьян и возбужден, что даже не успел адекватно среагировать на смерть своего телохранителя, так и ушел на тот свет с удивленными глазами. Бледная девушка с трясущимися губами, находясь в шоковом состоянии, перевела взгляд с лежащих на полу тел на меня.

– С ними… что?

– Очухаются. Быстро в купе.

Как только дверь за ней закрылась, я резко развернулся на месте. Так и есть. Мне не показался чужой взгляд. Через дверь в тамбур, со стороны состава, быстро вливались вооруженные люди. Два маузера, три револьвера, обрез. Движения резкие, напряжены. Бандиты. Идут на дело. Все это было прокручено в голове, как самый возможный вариант. Вот только он был не в мою пользу. Оружие находилось от меня в трех метрах, в купе, но до него еще добраться нужно.

«Стрелять так просто не будут, а нож под ребро запросто засадят. Прыгнуть в купе и закрыть дверь?»

Вот только здесь я опоздал, на меня смотрело два ствола. Причем взгляды обоих бандитов, стоявших впереди, говорили: дернешься – и ты труп! Дойдя до меня, они остановились. Один из них несколько секунд сверлил меня глазами-буравчиками, потом криво усмехнулся, я увидел, как дернулся на его щеке косой шрам, после чего он сказал:

– Лихой. Никогда ничего подобного не видел. Одними голыми руками. Кто такой?

– Пассажир.

– Ты мне понравился, пассажир, поэтому останешься жить, – сказав это, главарь прошел мимо меня, а дойдя до служебного купе, качнул стволом маузера на дверь. – Зуб!

Налетчик, шедший за ним, быстро открыл дверь служебного купе и спустя пару минут выволок сонного, полупьяного, ничего не понимающего Кирпичникова. Увидев оружие и уголовные рожи, тот побледнел и пробормотал:

– Чем могу помочь?

– Поможешь. Еще как поможешь. Вперед иди!

Последним из нашего вагона вышел бандит с револьвером, который все это время держал меня на прицеле. Не успела за ним закрыться дверь, как я одним прыжком оказался в купе, выхватив из тайника кольт, прислушался, и почти сразу до меня донеслись звуки выстрелов. Прекрасно понимая, что пассажиры, напуганные сверх меры творящимся в стране кровавым беспределом, услышав выстрелы, сейчас будут сидеть в своих купе, я оттащил трупы из коридора в тамбур, поближе к вагону комиссаров. После чего, держа наготове пистолет, стал ожидать прихода бандитов, если те все же надумают убрать меня как последнего свидетеля их налета. Двадцать минут прошло в напряженном ожидании, пока не стало понятно, что поезд замедляет скорость движения. Мне было известно со слов проводника, что до станции, где состав должен остановиться и пополнить запас угля и воды, оставалось еще около шести часов. Прошло еще минут десять, пока поезд окончательно не остановился. Быстро выглянул в открытое окно. Маленькая станция. Дом в два окошка, за которым виднелся сад в полтора десятка деревьев и огород, а перед ним на маленькой деревянной площадке стоял бледный, как мел, старичок-железнодорожник. Рядом, в нескольких шагах от него, банда сноровисто сгружала ящики и сундуки из вагона комиссаров, которые тут же укладывались на подводы и брички. Недалеко стоял коновод с полудюжиной лошадей под седлом, а вдоль поезда рассыпалось полтора десятка всадников, держа оружие наготове и поглядывая на окна поезда. Бандиты быстро закончили погрузку и вскочили на лошадей. Главарь вскинул руку с маузером над головой и выстрелил. Паровоз в ответ дал гудок, залязгав железом, тронулся и стал медленно набирать ход.

«Где Кирпичников?» – ответ на вопрос, который я задал самому себе, я знал, но все равно надо было проверить. Моя забота о проводнике, в первую очередь, была заботой о самом себе. Он был моим проездным билетом, а теперь у меня оставалась надежда только на липовое удостоверение сотрудника Царицынского ЧК. Вот только в связи с покушением на московскую комиссию шум поднимется большой, а значит, всех пассажиров ждет очень тщательная проверка, которую я вряд ли пройду. Именно поэтому я отправился посмотреть, что случилось с Кирпичниковым, хотя никаких иллюзий насчет его судьбы не питал. Зайдя в вагон, сразу насторожился, так как впереди кто-то надрывно стонал.

«Не добили. Странно».

Двери почти всех купе были открыты настежь. Быстро прошел вперед. Первые четыре купе были совершено пусты. Судя по царапинам и полосам, оставшимся на полу, здесь стоял груз, который везла комиссия. В одном из них вповалку лежало три трупа – два чекиста и проводник. Их просто забросили сюда, чтобы расчистить проход к двери. Все что мне было надо, я нашел. Развернувшись, уже собрался уходить, как вспомнил об универсальном ключе. Забрав его, заодно прошелся по карманам чекистов. Их уже обобрали бандиты, но, похоже, делали это небрежно или в спешке, так мне удалось нащупать в специально пришитом внутреннем кармане довольно ценную бумагу. Мандат, выписанный на помощника командира особого отряда Медведева Василия Федоровича, дающий особые полномочия, но особенно интересным в ней было то, что этот особый отряд находился в Москве. Вернувшись в свой вагон, я с некоторым удовлетворением отметил, что коридор чист, а купе закрыты. Никто не хотел умирать раньше времени только потому, что наступило время, когда человеческая жизнь ничего не стоила.

Рано утром, только начало рассветать, поезд подъехал к станции Скопино. Выйдя из купе, я открыл в тамбуре дверь, дождался, когда поезд снизит скорость, скинул мешок, потом спрыгнул сам. Вскочив на ноги, почистился, закинул мешок за плечо и пошел пешком в сторону вокзала. Обойдя узловую станцию кругом, я только подошел к ней со стороны поселка, как сразу заметил нездоровую суету в районе вокзала. Обогнав меня, на привокзальной площади затормозили легковой автомобиль и грузовик, из которого выскочило полтора десятка человек с винтовками, которые бегом кинулись к дверям вокзала. Следом за ними из легкового автомобиля вылезли три человека в фуражках и торопливо зашагали в сторону вокзала.

Уезжать я собирался этим поездом, только в другом вагоне, поэтому торопиться мне было некуда. Я не знал, что местные чекисты будут делать с вагоном, но пока будут проводить следствие и опрашивать пассажиров, пройдет немало времени. Для начала мне надо было где-то поесть, так как продукты, которые вез с собой, использовать мне пока не хотелось. Я прошелся взглядом вокруг себя. Несколько заколоченных досками киосков с наполовину стертыми названиями, которые говорили, что здесь когда-то торговали пирогами, шашлыками и пивом.

«На вокзальный буфет можно не рассчитывать, – подумал я, глядя на народ, который сейчас толпился у входа в здание вокзала, которое, похоже, было перекрыто чекистами, – значит, пойдем в поселок».

Спустя час я уже знал, что в магазинах хлеб и большая часть продуктов идут по карточкам, а то, что предлагали в местной столовой, суп из селедки и непонятная бурая каша с лошадиными мослами, меня не соблазнило. Нет, мне в той жизни приходилось есть всякие, на первый взгляд, несъедобные продукты, но там стоял вопрос о выживаемости, а сейчас разговор шел только об экономии. Для интереса решил зайти на местный стихийный рынок, посмотреть, чем там торгуют. Местный ассортимент продуктов и рядом не стоял с рынками Украины и Ростова. Походил по рядам, поспрашивал цены и решил, что лучше обойтись своим провиантом. Найдя лавочку в спокойном месте, я сел и позавтракал своими запасами. Насчет продуктов сильно не переживал, так как перед тем как покинуть поезд, внимательно осмотрел служебное купе. Судя по поведению проводника, нетрудно было догадаться, что у такого хитрого и жадного мужика должен быть свой бизнес, причем связанный с продуктами. Я угадал. Об этом мне сказали два круга колбасы, приличный шмат сала, три буханки хлеба, два мешочка с крупами и мешочек с сахаром. Так как мой мешок за последние сутки прилично похудел, то я не замедлил набить его найденными продуктами до отказа. Насытившись, я аккуратно завернул в газету треть круга недоеденной колбасы, отдельно хлеб, после чего сунул их в мешок и направился в сторону вокзала. Не стал проходить через само здание, хотя судя по тому, что народ ходил свободно через здание вокзала, следственные мероприятия уже закончились, а обошел его сбоку. Вот только вышел я из-за угла, как увидел, что мне навстречу несется толпа людей. На какое-то мгновение растерялся, но в следующую секунду понял по котелкам и чайникам в руках людей, что это народ с поезда, которых все это время проверяли и допрашивали местные органы безопасности, сейчас бежит за кипятком к каменному домику под названием «кубовая». Я торопливо отошел подальше в сторону, когда к крану стала выстраиваться, крича и переругиваясь, очередь из пассажиров. Дамы в шляпках, бабы в платках, мужчины в костюмах и солдаты, заросшие щетиной и в грязных гимнастерках. Бросил взгляд на перрон. Около вагона, где произошло убийство комиссаров, стоял часовой. Рядом с ним лежали носилки, а в сторонке курило четверо санитаров с красными крестами на белых повязках. Сразу заметил, что если народ толкался, суетился и шумел у других вагонов, то здесь словно была проведена граница. Люди только бросали в сторону вагона, где произошла трагедия, любопытные взгляды, но при этом предпочитали держаться на приличном расстоянии. Недалеко от вагона стояла группа арестованных пассажиров под охраной шести красноармейцев. Рядом с арестованными стояли двое чекистов, один из которых просматривал стопку бумажек-документов, держа их в руках, а второй задавал вопросы задержанным. Лица у обоих чекистов были словно у сторожевых псов. Только дай им команду, и сразу вцепятся в горло. Дело было слишком громким, чтобы его замять, поэтому они уже сейчас искали того, на кого можно свалить хоть часть вины. Мне не хотелось мелькать у них перед глазами, а значит, надо было погулять еще часик. Только я так решил, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся. На меня смотрела стоящая в очереди весьма симпатичная девушка, которую я вчера спас от неприятностей. Хорошая фигурка, живые глаза.

«Лет семнадцать-восемнадцать…» – прикинул я на глаз возраст девушки, подходя к ней.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Здравствуйте. Я все думала: куда вы пропали? А вы вот где.

Я пожал плечами и виновато улыбнулся, не собираясь отвечать, решив, что так быстрее она от меня отвяжется. Очередь двинулась вперед, увлекая за собой девушку. Я подумал, что самое время распрощаться, как она сказала:

– Не уходите. У меня к вам важный разговор.

– Хорошо. Жду.

Спустя короткое время она подошла ко мне с чайником в руке и выразительно на меня посмотрела.

– Разрешите вам помочь? – озвучил я ее мысленное требование.

– Разрешаю, – и она со снисходительным видом вручила мне чайник с кипятком.

Когда мы пошли к вагону, я сразу спросил:

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Для начала я хотела вас поблагодарить. Только потом, уже в купе, я смогла осознать, что со мной могло случиться. Нет, я потом хотела вас найти и сказать спасибо, но меня сначала не пустила Катя, а затем раздались выстрелы и мы с ней очень испугались, а утром вас уже не было. Вы уже знаете, что произошло?

– Знаю.

Мы подошли к вагону, я протянул ей чайник. Она удивленно на меня посмотрела.

– Погодите, а вы разве не поедете дальше?

– Поеду. Только я встретил старого товарища, вон из того вагона, – и я показал на вагон в конце поезда, – и мы решили ехать вместе. Он меня ждет. Я пойду. До свидания.

Девушка с расстроенным видом взяла чайник, судя по всему, она рассчитывала на продолжение разговора.

– До свидания, милая барышня.

Для большего правдоподобия своей версии я неторопливо пошел вдоль вагонов, к хвосту поезда, при этом отметив для себя, что арестованных уже увели, да и чекистов на перроне больше не наблюдается, зато вместо них появился вооруженный винтовками патруль, по виду состоявший из местных рабочих. Мои выводы исходили даже не из их потрепанной одежды и невоенного вида, а из возраста дружинников. Двум из них было далеко за пятьдесят, а третий дружинник по возрасту и обличию больше походил на хулигана-старшеклассника, чем на сурового патрульного. Они проходили мимо, но почему-то изменили свой маршрут и направились ко мне.

– Предъявите документ! – потребовал у меня худой рабочий с желтыми прокуренными усами, в потертом картузе.

Я достал из внутреннего кармана пиджака мандат на имя чекиста Медведева, осторожно развернул и отдал патрульному. Тот медленно и внимательно его прочитал, потом отдельно осмотрел печать, после чего отдал мне обратно бумагу.

– Извиняй, товарищ. Вид у тебя… не совсем рабочий.

Широко улыбнулся, показывая тем самым, как я им рад:

– Прекрасно понимаю вас, товарищи. Я часовщик. Работал в артели «Честный труд».

– А-а, – протянул понятливо пролетарий. – Все равно свой брат, рабочий.

– Табачком не богаты, товарищ? – спросил меня второй патрульный.

– Не курю. А вы мне не поможете, товарищи, сесть на поезд? Можно, конечно, мандат показать, только бы не хотелось мне лишний раз показывать документ.

– Митька, – позвал старший патруля стоящего позади него паренька, самого молодого из них, а когда тот вышел вперед, сказал: – Слетай к проводнику этого вагона.

Спустя пять минут из вагона выскочил испуганный проводник, подталкиваемый Митькиной винтовкой.

– Что опять случилось, товарищи? – испуганно спросил он.

– Посадишь этого человека к себе. Понял?

– Понял. Что тут непонятного? Сделаю, – забормотал проводник. – Сделаю, товарищи.

– До свидания, товарищ.

Каждый из патрульных пожал мне руку, после чего они пошли дальше, я полез за проводником в вагон. План до этого момента у меня был весьма простой. Перед самым отходом поезда подойти к любому проводнику и сунуть ему под нос мандат московского чекиста, а так как после этой проверки они будут в достаточной степени запуганными, то должны без вопросов пустить меня, но так получилось даже лучше. Несмотря на то, что все места были заняты, проводник сумел раздобыть мне место, так что последний участок до Москвы я ехал в относительном комфорте, несмотря на злобные взгляды мешочников, которых потеснили. За время пути я набросал план, по которому собирался действовать. Мне дали в Москве три адреса. Два были получены от отца Татьяны: адрес Елены Скокиной, подруги Тани, и человека Ватрушева, который сейчас занимался поисками девушки. Третий адрес дал мне барон – на самый крайний случай.

Выйдя из вагона, я огляделся. Если в той жизни мне не приходилось быть ни в Ростове, ни в Волгограде, сейчас Царицыне, то столицу я знал неплохо, вот только не то, что предстало моим глазам. Двух-, трех-, четырехэтажные дома и золотистые купола многочисленных церквей. Впрочем, свое знакомство с Москвой 1918 года можно было отложить на более позднее время, а пока меня заинтриговала толпа, которая брала чуть ли не штурмом поезд. Впрочем, это было не совсем правильное впечатление, так как поджидавшие поезд люди кинулись именно к пассажирам. Помимо встречающих, носильщиков и извозчиков, которые метались в поисках выгодных клиентов, как я заметил, здесь было немало людей, бегающих туда-сюда, а некоторые из них были даже с самодельными тележками.

«Перекупщики?» – мелькнула мысль, но сразу пропала, уж больно вид у них был не напористый и наглый, да и суетились они бестолково, подбегая то к одному, то к другому пассажиру. Уже позже узнал, что это были москвичи, которые, стоя часами в ожидании прибытия поезда, пытались купить продукты у спекулянтов, приехавших поездом. Поезд пришел с юга, с хлебных краев, а значит, была возможность купить дешевле. Правда, у них здесь было мало шансов, так как у них хватало профессиональных конкурентов, перекупщиков и жуликов, которые небольшими группами обступали мешочников, пытаясь скупить у них продукты оптом. Спекулянты, не обращая на них внимания или зло и матерно огрызаясь, пробивали себе среди них путь, пытаясь как можно быстрее добраться до ближайшего рынка, зная, что там они получат настоящую цену. В противовес этому накалу страстей, по разные стороны перрона, стояла парочка патрулей, которые равнодушно смотрели на суетящихся вокруг них людей. Я ждал, пока рассосется толпа, но пара жуликов, видя, что стоит молодой человек с туго набитым заплечным мешком и оглядывается по сторонам, очевидно, решили, что парень топчется в растерянности, не зная куда идти.

– Эй, гражданин!

– Чего надо?

– Что так грубо? Что везем? Продукты? Так мы купим! Очень дорого! – мошенники сразу в два голоса начали обрабатывать меня.

– Обойдусь без помощников! – отрезал я. – А вы как шли, так и идите мимо.

– Эй! Мы к тебе по-свойски, а ты морду воротишь! Или ты из белогвардейских шпиенов? Так мы тебя живо сдадим кому надо! Там тебя к стенке живо поставят! – видя, что не получается уговорить, жулье решило меня запугать.

«Совсем страх потеряли».

Мне хватило нескольких секунд, чтобы оценить внешний вид двух мужиков средних лет, после чего решил, что у них должны быть при себе деньги. А деньги лишними никогда не бывают. Да и проучить их не мешало.

Сделал испуганное лицо:

– Вы что? Я свой, товарищи. Я это… к тетке ездил.

– Мы тебе не товарищи, белогвардейская морда! Все, наше терпение лопнуло…

– Все! Все! Я понял, товарищи. Только давайте отойдем в сторону, где потише.

Жулики довольно переглянулись, ухмыляясь. Какие же они ловкие и изворотливые, на пустом месте простака развели!

– Идем, идем! И бежать не вздумай! Ежели что, у меня и револьверт есть!

Они повели меня с перрона в сторону, где рядом с железнодорожными путями стоял небольшой домик, непонятного мне предназначения. Ни двери, ни окон в нем не было, просто каменное строение с крышей. Поставив мешок на пол, я наклонился, сделав вид, что хочу его развязать. Потеряв всякую осторожность, оба жулика придвинулись ко мне, а спустя две минуты оба уже лежали, скорчившись, на полу и стонали. Для вящей убедительности пару раз врезал сапогом по ребрам каждому из перекупщиков, после чего спросил:

– Жить хотите?

– Хотим! Хотим!

– Тогда карманы выворачивайте. Живо! – теперь я разыгрывал роль бандита.

– Так откуда у нас деньги? Мы сами… – но вид выхваченного из-за голенища ножа сразу заткнул рот говорливому перекупщику.

– Это что, все? – возмущенно спросил я, когда пересчитал деньги. – За эти гроши вы хотели купить у меня три фунта отличного сала? Где ваша совесть, граждане? А ну, шелупонь подзаборная, сымай сапоги! Живо!

Спустя пять минут к шестидесяти трем рублям, которые я нашел в карманах незадачливых перекупщиков, было прибавлено еще семь сотен, которые обнаружились в голенищах сапог.

– Смилуйся, господин барин! У нас детишки малые! Пожалей! Хоть половину отдай! Христа ради, прошу! – жулики совсем раскисли, и очень возможно, что слезы, которые текли по небритым щекам одного из них, были настоящие.

– Сегодня который день недели, граждане жулики?

Те недоуменно переглянулись, потом один из них неуверенно сказал:

– Кажись, вторник.

– Не повезло вам. По вторникам не подаю.

Закинув вещевой мешок за плечи, я прошел через Саратовский вокзал, где значительно поубавилось народу, и вышел на привокзальную площадь. После прошедшего недавно дождя везде была жидкая грязь, которую надо было обходить. А в ней чего только не валялось! Шелуха от семечек, мусор, обрывки бумажек, обломки разбитого ящика. Мужчины, те, кто в сапогах, шли не разбирая дороги, а тем, кто был в ботинках, приходилось искать путь посуше, не говоря уже о женщинах, которые при этом старательно поднимали подолы своих длинных платьев. Что на вокзале, что здесь, на привокзальной площади, «буржуев» среди прохожих было в десятки раз меньше, чем в том же Царицине. Позже я узнал, что одеваясь а-ля пролетарий, горожане таким образом маскировались от проявлений гнева «освободившегося от оков капитализма» простого народа. Своим видом я отлично вписывался в ряды пролетариев. За дни моего путешествия я хорошо загорел, кожа обветрилась. Кепка, рубашка-косоворотка, серый пиджак, брюки, заправленные в сапоги, и заплечный мешок за плечами отлично подходили выходцу из простого народа. Очки я не стал надевать, аккуратно спрятав их в кармане пиджака. У киоска с квасом выстроилась небольшая очередь. Посмотрев на них, невольно облизал губы – хотелось пить. В пятидесяти метрах, рядом с афишной тумбой, располагалась стоянка извозчиков – биржа. Именно от нее сейчас в разных направлениях разъезжались по домам наиболее состоятельные пассажиры. За стоянкой, еще дальше, располагались телеги, на которых пассажиры, при нужде, перевозили по городу крупногабаритный груз, – ломовые. Тренькнул проезжавший мимо трамвай, набитый народом, который висел даже на подножках. Проследив за ним взглядом, я решил, что на нем точно не поеду, так как человеческая толчея мне надоела еще в вагоне.

«Попью кваса и возьму извозчика», – решил я, но не успел сделать и пары шагов, как от стоянки «водителей кобыл» раздались чьи-то сердитые крики.

Стоило мне обернуться, как сразу стало понятно, что это перебранка извозчиков, деливших оставшихся пассажиров. Среди них я заметил незнакомку, которой помог в поезде. В этот самый миг она обернулась, узнав меня, приветственно помахала рукой, после чего что-то сказала рядом стоящей молодой женщине. Та, в свою очередь, обернулась в мою сторону. На меня смотрела девушка с тонкой талией и высокой грудью, сочетая в себе молодость, красоту и изящество. Это как идешь по музею, любуешься произведениями искусства, а в какой-то момент останавливаешься и замираешь перед картиной или статуей, которая неожиданно понравилась больше всего. Объяснить ты не можешь, но при этом понимаешь, что это что-то затронуло в твоей душе. Так случилось со мной сейчас, что-то в ней выделило девушку для меня в общей человеческой массе. Нет, это была не внезапно вспыхнувшая любовь, а осознание ожившего варианта женской красоты, которую мне раньше только доводилось видеть на картинах старых мастеров. Внезапно девушка нахмурилась, и только теперь я осознал, что довольно неприлично долго смотрю на нее. Оказалось, что я на минуту потерял над собой контроль, чего со мной прежде не случалось. Очнувшись, я снова окинул уже обеих девушек взглядом, общее сходство сразу наводило на мысль, что они сестры.

«Что ж, пойдем, познакомимся».

Когда я подошел, перебранка закончилась. В одну из пролеток сейчас загружалась семья, а второй извозчик загружал чемоданы девушек в свое транспортное средство. Уже подходя, я заметил на пальце старшей сестры кольцо.

– Здравствуйте, – нейтрально поздоровался я, играя роль скромного мастера-часовщика.

– Здравствуйте, – почти в один голос ответили мне сестры.

– Эй, гражданин-товарищ-барин! – раздался голос веселого чернявого извозчика, уже забравшегося на облучок. – Не отвлекай! Барышни ехать хотят! Или ты тоже желаешь с ними?!

– Я бы поехал, – ответил я, – вот только не знаю: может, мне с барышнями не по пути?

– Правильно, парень! – поддержал меня другой извозчик. – С ним поедешь, без штанов останешься! Поехали со мной! Домчу быстро!

– Пожалуйста, поедемте с нами, – неожиданно попросила меня старшая из сестер.

– Хорошо. Едем, – согласился я, затем помог забраться сестрам, после чего сел сам. Извозчик звонко чмокнул, тронул вожжи, и мы поехали. На минуту установилось неловкое молчание, которое прервала старшая сестра:

– Большое вам спасибо за Дашу.

– Не стоит благодарности. Забудьте. Разрешите представиться. Василий Медведев.

– Екатерина Михайловна.

– Дарья Михайловна, – представилась младшая сестра. – Вы москвич?

– Нет. У меня тут дело. Закончу, уеду, – неопределенно и коротко ответил я.

– Как вам Москва? – спросила меня Даша. – Мы не были здесь год, и у меня такое ощущение, что мы попали в чужой, враждебный нам мир.

– Дарья, я же тебя просила! – тут же последовала отповедь старшей сестры.

Она не стала ничего уточнять, но и так было видно, что Катя говорила о длинном языке сестренки.

– Не знаю. Поживу немного и тогда скажу свое мнение.

После моих слов разговор замолк окончательно. Продолжать знакомство в моем положении не имело смысла, хотя с сероглазой красавицей Катей я бы с удовольствием снова встретился. Тонкая материя платья настолько облегала высокую грудь молодой женщины, что невольно притягивала мой взор, поэтому я старался смотреть на улицу, сравнивая ее с современной Москвой и пытаясь угадать, где мы едем, но так и не понял. Чем дальше мы ехали, тем больше портилось настроение у сестер, похоже, такая Москва им совсем не нравилась.

Если в Ростове на улицах было много офицеров, то здесь – много солдат и матросов. Причем они не шагали в строю, с командирами, а просто бродили толпами, показывая друг другу пальцами, что их удивило, при этом они весьма походили на экскурсантов. Обыватели видно привыкли к подобным группам, так как в упор не замечали, обтекая их по сторонам и спеша по своим делам, зато настороженно смотрели на людей с оружием, которых также было немало на улицах. Это были мелкие отряды, патрули с повязками на рукавах и грузовые автомобили, куда-то везущие вооруженных людей. Все вместе они создавали впечатление, что Москва на осадном положении. В проезжавших мимо нас легковых автомобилях часто сидели товарищи в кожаных фуражках со звездочками и кобурами на поясе. Афишные тумбы были просто обклеены сверху донизу декретами большевистского правительства. На стенах домов и заборов висели нарисованные на красных полотнищах разные лозунги и плакаты, призывавшие строить первое в мире пролетарское государство, бороться с классовыми врагами: белогвардейцами и буржуазией. На одном из перекрестков заметил какого-то агитатора, который, потрясая сжатой в руке газетой, о чем-то вещал перед десятком собравшихся перед ним слушателей. В атмосфере Москвы, в отличие от Ростова с его спокойствием и благодушием, чувствовалась неуверенность и нервозная напряженность.

Спустя какое-то время мы подъехали к особняку, входные двери которого были распахнуты настежь, а у ступенек внизу стояло несколько человек пролетарского вида, мужчин и женщин. Они что-то оживленно обсуждали. Быстро оглядев их, отметил, что только у одного из мужчин была на поясе кобура.

– Это же наш дом, – растерянно произнесла Даша. – Что они тут делают?

– Похоже, уже не наш, – горько сказала ее сестра, вылезая из пролетки. Подойдя к людям, что-то спросила, ей ответила одна из женщин. Судя по ее закаменевшему лицу, разговор для девушки был не из приятных. Когда она пошла назад, группа «товарищей» какое-то время смотрела ей вслед, потом они снова занялись своей беседой. Девушка остановилась перед пролеткой. С минуту стояла, приходя в себя. Губы сжаты, в глазах злые огоньки. Наконец, села в пролетку, ни на кого не глядя, и сказала:

– Наш дом национализировали под какой-то женский комитет. Едем к дяде. Извозчик! Хотя погодите! Василий, вам куда ехать?

Я назвал адрес. Отозвался извозчик:

– Так там недалече. Высажу барышень, а потом вас подвезу. Только сразу говорю: за эту поездку – два червонца и ни копейки меньше! И это еще по-божески!

Доехали мы быстро. Супруги Сергей Николаевич и Мария Степановна Долматовы приняли сестер с распростертыми объятиями, но на меня при этом смотрели с настороженностью и недоверием, видно крепко допекли местных обывателей пролетарии. Впрочем, я недолго был в квартире. Отнес чемоданы, а затем попрощался, а еще спустя десять минут оказался перед доходным домом купца Стукачева. Расплатившись с извозчиком, вошел в подъезд, затем поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос из-за двери.

– Я от Ватрушева, Иван Николаевич.

Дверь распахнулась. Передо мной стоял в домашнем халате мужчина, сорок пяти или более лет, среднего роста, широкий в плечах. Обычное лицо, из отличий: густые усы, да на левой стороне его лица разлился сине-желтый синяк. Правая рука в кармане халата.

«Похоже, там револьвер».

Его глаза улыбаются, рот растянут в улыбке, но это все – не более чем маска, на самом деле он меня прощупывает, пытается понять, кто я такой. Актер он превосходный, да только мне было известно от Ватрушева, что Воскобойников Иван Николаевич полицейский агент, который из семнадцати лет службы шесть лет прослужил в летучем отряде, куда просто так не брали. Человек должен был быть отчаянной смелости, большой физической силы и изворотливого ума. Летучий отряд в царской России был аналогом современного ОМОНа, который бросали на задержание особо опасных преступников.

«Битый жизнью мужик. Себе на уме».

– Я получил насчет вас телеграмму. Вы… – бывший полицейский сделал паузу.

«Осторожный. Проверяет».

– Беклемишев. Вадим Андреевич.

– Заходите.

Он захлопнул за мной дверь, тщательно запер.

– Пройдемте в гостиную, Вадим Андреевич. Разговор у нас будет долгий, – не успел я сесть за стол, как хозяин спросил: – Кстати, есть хотите?

– Не отказался бы.

– Я сейчас.

– Погодите, – я поставил мешок на стул. – Можно постелить что-нибудь?

Пока бывший агент ходил в кухню, я развязал мешок, потом выложил на принесенное полотенце сало, половину буханки хлеба и колбасу.

– Ого! Да у нас сегодня просто праздник какой-то, – уже по-настоящему обрадовался хозяин. – Прямо деликатесы, по нынешним временам.

– Что, так плохо с продуктами? – поинтересовался я.

– Плохо не то слово, но если есть деньги, то все можно достать.

Я усмехнулся, покопался в мешке и вытащил завернутую в платок пачку денег:

– Это вам.

– Сколько здесь?

– Тридцать тысяч.

– Владимир Тимофеевич не поскупился, вот только цены у нас растут не по дням, а по часам. Ладно, посидите пока, а я порежу да разложу по тарелкам все эти деликатесы.

Ели жадно, по-мужски, изредка перебрасываясь фразами. Спустя полчаса, отодвинув посуду в сторону и прихлебывая холодный квас, приступили к разговору. Исходя из наблюдений Воскобойникова, а также короткого разговора с Таней (ему все же удалось с ней поговорить), вырисовывался один из моих ранее предполагаемых вариантов. Елена Скокина, ее подруга, являясь любовницей комиссара Алексея Распопова, судя по всему, рассказала тому, кто такая Татьяна Ватрушева. В чьей голове родилась идея сорвать хороший куш, трудно было сказать, но я бы поставил на Скокину. Из разговора с Таней бывший полицейский агент сделал вывод, что большевики ей хорошо промыли мозги, потому что она сначала наотрез отказалась идти с ним, а потом стала кричать, что он провокатор. Что за девушкой велось наблюдение, выяснилось вечером того же дня. Когда Воскобойников возвращался домой, на него напали, избили, после чего предупредили, чтобы эту девушку он за версту обходил, иначе в следующий раз так легко не отделается.

Отделали его добротно, по-пролетарски, не жалея кулаков и ног. Два дня отлеживался, потом пошел к квартире Скокиной, за которой за умеренную мзду наблюдала бабуля-соседка. Она ему сообщила, что Ленка вместе со своей подругой съехали день тому назад. Опрос соседей ничего не дал – никто ничего не знал. Еще через день приехал я.

– Что, никаких следов не осталось? – спросил его я.

– Как не быть. Есть у меня еще одна ниточка, Вадим Андреевич. Алексей Распопов. Любовник Ленки Скокиной. Проследил за этой сучкой, так что знаю, где тот живет. Кстати, он является комиссаром – заместителем командира красногвардейского отряда. Командиром у них какой-то Осокин. Их отряд числится на хорошем счету у местной власти, так как участвовал весной в разгроме анархистов, а пару недель тому назад помогал чекистам арестовывать офицеров.

– Сразу видно профессионала, – польстил я бывшему полицейскому агенту. – Всё про всех знаете.

– Так у меня работа такая, всё про всех знать. Вернее, была такая, – сказал он с ноткой грусти в голосе.

– Не грустите. Давайте адрес. Завтра схожу к Леше Распопову и поговорю с ним.

– Вы с ним там поосторожнее. С виду парень он крепкий.

На следующий день я пошел к Распопову с раннего утра. Воскобойников довольно доходчиво мне объяснил, как добраться до его дома.

– Товарищ командир! – я забарабанил в дверь. – Товарищ Распопов! Срочная депеша!

– Какая, к черту, депеша?! Ты кто?!

На пороге стояла в нижнем белье и зевающая во весь рот весьма недовольная фигура хозяина квартиры. Удар в челюсть отбросил красного комиссара внутрь квартиры. Вместе с глухим и тяжелым звуком упавшего тела я быстро зашел в квартиру. Закрыл дверь и сразу направился в спальню. К моему сожалению, тот спал один. Я вернулся, взяв под мышки бесчувственное тело, втащил в столовую, а когда начал связывать руки, Распопов очнулся. Несколько секунд тупо смотрел на меня, потом спросил:

– Ты кто?

– Здесь задаю вопросы я. Не отвечаешь, тебе будет очень больно. Демонстрирую.

Два сильных и резких тычка, прошедшие по нервным узлам, заставили красного командира задергаться всем телом от нестерпимой боли. Орать он не мог, так как в рот ему был вбит кляп из кухонного полотенца, висевшего тут же на стуле. Когда он пришел в себя, я его спросил:

– Все понятно?

Он сразу закивал головой, так как кляп я еще не вытащил. Всмотрелся в его бледное лицо. В глазах комиссара был ужас. Я удовлетворенно усмехнулся: клиент созрел для разговора. Вытащил кляп.

– Где Таня?

– Это все Ленка Скокина! Это она все придумала! Ох! Ой-е-ей! – последовал резкий удар, и Распопова передернуло от резкой боли. – Все. Все. Конногвардейский переулок. Дом купца Зимина. Квартира двенадцать.

– Чем докажешь, что не врешь?

– У меня в планшете ордер на заселение лежит, так вот он выписан на эту квартиру. Сходите – посмотрите.

– Схожу. Не поленюсь.

Вернувшись с ордером, я снова присел рядом с Рас-поповым.

– Теперь рассказывай, что вы задумали. Не торопись, у меня время есть.

Идея шантажа, как я и думал, пришла первой Скокиной. В свое время она начиталась дешевых книжек о сыщиках, и в одной из них был похожий сюжет, который подруга решила воплотить в жизнь. Сумму выкупа они определили в полмиллиона рублей.

– Вы только вдвоем или еще кого в долю взяли?

– Колю Осокина взяли. Наш командир.

– Девушка там одна живет?

– Еще… боец.

– Она что, под арестом?

– Нет. О-о-ох! – удар не только принес боль, но и сбил дыхание. – Боль… но. Она… не хотела переезжать, устроила истерику. Послушайте, я все честно рассказал.

– Да ты не волнуйся так. Верю я тебе, верю.

Распопов умер легко и быстро. Сейчас я снова был разведчиком в чужой стране, а на тайной войне, как меня учили матерые асы советской разведки, нельзя оставлять за собой следов, которые могут привести к тебе.

Выйдя из дома, быстро бросил взгляды по сторонам. Улицы уже заполнились народом. Я быстро зашагал по улице, ища глазами извозчика, и не видел, как спустя несколько секунд у дома притормозил легковой автомобиль, из которого вышла девушка. Бросив рассеянный взгляд на шофера, она сказала:

– Мы скоро, Толя.

Идя к подъезду, она мучительно вспоминала, где видела этого молодого мужчину, который только что прошел по улице. Так и не вспомнив, поднялась на второй этаж и, щелкнув замком, вошла в квартиру.

– Леша! Милый! Ты еще спишь? Леша…

На тело в нижнем белье, лежащее на полу, она наткнулась почти сразу. Замерла, минуту смотрела на своего любовника, не в силах поверить в его смерть. Потом подошла, встала на колени, дотронулась до его лица, заглянула в широко открытые глаза.

– Мертв! Леша! Как же это?!

Прошло еще несколько минут в какой-то непонятной прострации, пока она не пришла в себя. Она не была уже той кисейной барышней, жившей еще год назад под крылышком богатых родителей. Повзрослев, она захотела яркой жизни, сумасшедшей и бешеной, и тут случилась революция, а за ней большевистский мятеж. Даже не разобравшись, что происходит, она с головой бросилась в пучину политических страстей. Вскоре стала подругой помощника механика с завода Михельсона. Когда стали создавать боевые дружины, она записалась вместе с ним. Ей еще не доводилось убивать человека, но сейчас, сидя над трупом любимого человека, она знала, что сможет спустить спусковой крючок и послать пулю в сердце ненавистного врага.

Бывшая купеческая дочь Скокина вскочила на ноги, уже готовая мстить.

– Кто?! Какая сволочь?!

Неожиданно она услышала, как скрипнула прикрытая ею дверь, а затем послышались тяжелые шаги в прихожей. Рука легла на кобуру в тот момент, когда на пороге появилась фигура шофера Толи.

– Давайте быстрее! Нам… Э-э… А что с ним?!

– Не видишь?! Он мертв! Его убили наши классовые враги! – она вперила гневный взгляд в шофера.

– Убили? А как? Чой-то крови на нем нет. Или задушили чем? – рассудительно и как-то по-деловому поинтересовался шофер.

Только теперь, после этих слов, она перевела взгляд с Толи на мертвеца. Действительно, как-то странно. Ни следов выстрелов, ни ран от ножа, и на шее никаких нет следов.