Глава 6

Наш разговор состоялся в скудно обставленной комнате, которую я называл для себя «допросной».

– Я знаю, что у вас, Вадим Андреевич, есть определенные обязательства перед Татьяной Ватрушевой и ее отцом, но при этом мне хотелось бы, чтобы вы внимательно меня выслушали. Говорить про офицерскую честь и ваш долг перед Отчизной не буду. Михаил Генрихович дал вам хорошую рекомендацию, к тому же я сам успел убедиться, что вы человек самых решительных действий. Вот именно поэтому я хотел бы предложить вам принять участие в нашей тайной деятельности в Царицыне. Насколько мне известно, вы будете должны ждать появления девушки в Царицыне, а уже потом переправить ее к отцу. То есть какое-то время вы просто, ничего не делая, будете ждать, но при этом вы могли бы помочь нам в войне с красной нечистью. Как вы на это смотрите?

– За двумя зайцами погонишься – ни одного не догонишь. Меня могут просто пристрелить во время выполнения вашего задания, и девушка останется одна в городе, в котором со дня на день могут начаться военные действия. Или что-то пойдет не так в вашей тайной операции и мне придется скрываться. Как в этом случае я смогу помочь Тане? Да мало ли чего может произойти, Николай Степанович?

– Если я вас правильно понял, то вы отказываетесь нам помочь?

– Не совсем так. Встречаться с кем-либо, а затем выполнять чьи-то поручения – не буду, но если у меня будет возможность осуществить диверсию или нечто подобное, можете на меня рассчитывать.

Подполковник удивленно посмотрел на меня, потом какое-то время думал и, наконец, спросил:

– У вас что, есть опыт в подобных делах?

Это был ожидаемый вопрос, поэтому я ответил быстро и лаконично:

– Есть.

Подполковник снова задумался, при этом несколько раз пригладил свои усы, что было явным признаком сомнений, когда человек не знает, как поступить. Похоже, он все еще не мог понять, что за человек такой этот поручик. После хладнокровного расстрела бандитов в ресторане Стешин мог поверить в любые способности этого человека и даже в то, что до сих пор вызывало у него сомнение: планирование и осуществление операции по уничтожению банды в сто клинков. Контрразведчик не сомневался в надежности поручика, он просто хотел понять: кто этот умный, жесткий и решительный человек? Ну, не тянул он на роль простого поручика артиллериста и все тут!

– Хорошо, Вадим Андреевич. О задачах, которые я перед вами поставлю, скажу позже, так как мне их еще надо сформулировать, а теперь я вам расскажу об обстановке в Царицыне.

Как оказалось, до приезда Сталина в городе был довольно мягкий режим, при котором большевистская власть уживалась с эсерами, меньшевиками и остальными партиями. Процветала свободная торговля. Впрочем, гадать о подобном благополучии не приходилось: все это давала свободная торговля хлебом. В обмен на хлеб в Царицын шел различный товар из Ростова, рыба – из Астрахани, нефть – с Кавказа. С приездом Сталина все изменилось. Во всех частных лавочках на витринах остались лишь гуталин, повидло и горчица. Весь запас товаров и продуктов, что были завезены ранее в обмен на хлеб, одним махом был сметен жителями и беженцами. В городе увеличилось число военных патрулей, а значит, участились проверки документов. На заводах стали организовываться боевые дружины. После того как большевики очередными декретами за всеми обывателями закрепили трудовую повинность, а также ввели карточную систему, из города стали уезжать люди, а в первую очередь беженцы, которые временно остановились в городе. Теперь помимо хлебных карточек у горожан осталась еще одна возможность достать продовольствие – субботние и воскресные рынки, на которые в город съезжались окрестные крестьяне. Материя, иголки, фитили для керосинок, сам керосин и прочие товары менялись на муку, сало, крупы и яйца. Естественно, спекуляция приняла такие крупные размеры, что большевики только разводили руками, но сделать ничего не могли.

Кроме общей информации я получил сведения о первых лицах городской власти, а также краткие, но исчерпывающие характеристики по высшему командному составу армии и городской ЧК. Собрать такие данные могли только люди, которые работали у большевиков, причем явно не на рядовых должностях. Мое предположение нашло подтверждение, когда мы заговорили о документах, которые мог мне предложить контрразведчик. Оказалось, что у него есть несколько образцов бланков, а также полтора десятка чистых листов с синими печатями царицынской ЧК, поэтому я попросил подполковника сделать мне бумагу чекиста.

Затем мы перешли в другой кабинет и продолжили наш разговор уже в расширенном составе, вместе с Надеждой Доморацкой. По некоторому размышлению, мы решили, что каждый из нас получит отдельные документы, а на людях, если придется совместно работать, будем считаться женихом и невестой.

– Какую профессию вы думаете себе взять? – поинтересовался подполковник у меня.

– Часовщик. Я слышал, что у красных в ходу есть такая проверка. Покажи руки! Если мягкие и белые, то могут и к стенке поставить, а часовщик вполне рабочая профессия, но при этом руки не заскорузлые и без грязи под ногтями. Вот только надо подобрать соответствующий костюм к этой роли. Думаю, подойдет пиджак, рубашка-косоворотка, сапоги. Кстати, вы сможете найти мне очки с простыми стеклами?

Контрразведчик внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

– Сегодня пошлю человека в местный театр. Думаю, найдет. А вы, Надежда Михайловна, как мы тогда и решили, будете учительницей. Ничего не изменилось?

– Нет. Одежда и документы у меня давно готовы.

– Что за человек с вами едет, Вадим Андреевич?

– Не знаю. Общались с ним всего десять минут, после чего я поехал сюда. Хорунжий Шестого Донского полка Никитин Владимир Васильевич.

– Вряд ли за оставшееся время я о нем что-нибудь узнаю. Завтра, в десять часов утра, жду вас у себя. Будьте готовы, что именно завтра вас переправят в Царицын. На этом всё.

– Вы не знаете находящейся где-нибудь поблизости часовой мастерской?

Контрразведчик сначала удивленно на меня вытаращился, но уже спустя пару секунд сообразил, что мне надо.

– Есть здесь недалеко, на этой улице. От нас через три дома.

Стать часовщиком за такое короткое время нереально, зато можно много узнать о тонкостях их работы, набраться от них профессиональных и жаргонных словечек. Умение разговорить собеседника, подстроиться под него входило в список моих талантов, именно поэтому спустя полчаса наш разговор с часовым мастером переместился из мастерской в чайную, где мы проговорили с ним около двух часов. Память у меня всегда была отличная, так что при беглом опросе я смог бы сойти за часовых дел мастера.

Потом у меня была встреча с хорунжим, которая напоминала поединок. Мы пытались в разговоре понять, что представляет собой собеседник, раскрыть его сильные и слабые стороны, но при этом не открыться самому. Вопрос, кто будет старшим в нашей паре, не обсуждался, а значит, Ватрушев довел до сведения Никитина, что это буду я. Вот только какими дополнительными полномочиями наделил его миллионер, я мог лишь догадываться, хотя после разговора с ним мог с определенной уверенностью предположить, что казак на наемного убийцу не тянет. Еще выяснилось, что воевать за интересы белых или красных он не хочет, а пока поживет так.

– Ни невесты, а уж тем более жены и детей нет, а потому я волен своей жизнью сам распоряжаться. Ты мне лучше скажи, Вадим, что делать будем, если дочка богатея нашего в Москве останется?

– В Москву за ней поедем.

– Ну, так тому и быть. Дело благородное и рисковое. Как раз по мне. Вот только ты сказал, что с девушкой едешь. Кто она и зачем ей в Царицын? Пойми мой интерес, я ведь свою шею подставляю, если что не так пойдет.

– Скажу тебе так, Володя, мне помогли в одном деле, а теперь моя очередь пришла оказывать услугу.

Никитин помолчал, потом сказал:

– Почему-то я так и подумал. Ладно, но меня в свою политику не втягивай. Не желаю в этих делах участвовать.

– Не буду.

На следующее утро я снова был у Ватрушева, где узнал, на первый взгляд, непонятную новость. Татьяна задерживается в Москве. Об отъезде в Царицын на этот раз не было ни слова. Может, у нее там появились какие-то непонятные мне интересы? Судя по виду отца, тот был явно озадачен и встревожен этой телеграммой. У меня уже появилась мысль, чем вызвана возможная задержка девушки в Москве, но озвучивать я ее не стал.

– Когда поедете, поручик?! – обратился ко мне хозяин дома.

– Обещали сегодня отправить.

– Хорошо. Отправляйте телеграммы, денег не жалейте. Если будут новости, я телеграфирую. Фамилию, надеюсь, не поменяли?

– Нет. Сколько времени нам ждать в Царицыне?

– Если бы я знал! – рявкнул внезапно разозлившийся Ватрушев. – Сутки, двое! Не знаю!

– Тогда сделаем так. Ждем двое суток. Если к этому времени от нее придет телеграмма, что она в Москве – выезжаем. Кстати, ваши люди как? Выехали?

– Хоть с опозданием, но поехали, – Владимир Тимофеевич задумался, а потом продолжил, словно рассуждая про себя: – Если они доберутся до Москвы за пять-семь дней, то тогда, наверно, вам лучше задержаться в Царицыне, на тот самый случай если она все-таки выедет.

Я молчал, слушая его рассуждения вполуха, так как при этом одновременно прорабатывал в уме возможные версии непонятного поведения девушки. Причем одна из них мне категорически не нравилась. Кто-то узнал, что девушка дочь известного богача, и теперь пытается прибрать ее к рукам. А вот тут методы воздействия могут быть такие разные, что и думать не хочется. Соблазнение, насилие, наркотики, пытки… Впрочем, были и другие вполне приемлемые варианты задержки. Встретила человека, который ей понравился, увлеклась политикой или просто нет возможности в ближайшие дни сесть на поезд. Перебирая варианты с девушкой, я неожиданно для себя пришел к одной оригинальной мысли, которая все совершенно меняла в ситуации со мной.

«Ведь может такое быть, что виденное мною перед тем, когда очнуться, было остаточной картинкой из памяти настоящего Беклемишева. Видят же люди туннели и ангелов. Хм. Точно так же, когда услышал имя девушки. Что-то всплыло из прежней памяти Вадима, а потом исчезло навсегда. Если исходить из этого, получается, что история с Таней не стоит и выеденного яйца. Впрочем, я бы так и подумал, если бы не мое воскрешение, которое не иначе как чудом и не назовешь. Привожу Татьяну отцу, а затем начинаю разбираться со своей жизнью. Только так!»

Вся моя прошлая жизнь была подчинена холодной логической схеме: получил приказ – выполни! Вот и сейчас, окончательно отринув все сомнения, я решил, что доведу дело до логического конца.

– Так и решим, – наконец, подвел итог своим мыслям Ватрушев. – После приезда в Царицын жду от вас телеграммы каждый вечер. Пока остановимся на двух сутках, при этом вы изыскиваете возможность скорого отправления в Москву.

Захватив по дороге хорунжего, переодетого в крестьянина, я отправился к подполковнику. Там меня уже ждали Надя и капитан. Барон, как мне уже было известно, еще вчера отбыл для доклада командованию Добровольческой армии. После представления хорунжего даме и контрразведчикам подполковник пригласил всех сесть.

– Времени у нас мало, поэтому буду говорить кратко. Вадим Андреевич, возьмите документы и очки, – с этими словами он протянул мне несколько сложенных листов бумаги и потертый футляр. – Отправляетесь вы прямо сейчас. Капитан Бургомистров поедет с вами, проводит до наших передовых частей, а также организует вашу доставку в город. Каждый из вас знает свои задачи. С Богом, господа. С Богом, Надежда Михайловна.

Перед самым рассветом рыбачья лодка ткнулась носом в причал. Не успели мы перебраться на берег, как молчаливый, ни слова не сказавший за все время лодочник, оттолкнувшись, взялся за весла. Быстро огляделся по сторонам. С левой стороны от нас тянулось длинное деревянное здание местного пароходства. Шесть пароходов различного размера стояли вдоль длинного деревянного причала, но при этом ни на одном из них я не увидел фигуры вахтенного матроса.

Нас высадили на самом краю пристани. Всего в двухстах метрах от этого места темнели в предрассветных сумерках деревянные дома, к которым мы сразу направились. Как нам объяснили, а затем и показали на карте города, явочная квартира, являвшаяся частным домом, находилась совсем недалеко от места, где нас высадят, так что мы ориентировочно знали в какую сторону нам надо идти. Перейдя железную дорогу, которая тянулась вдоль Волги, и выйдя на немощеную дорогу, мы пошли вдоль деревянных домов, теснящихся по обеим сторонам улочки. Ориентиром в незнакомой местности для нас стал собор, видимый со всех концов города. Сейчас его купола тускло блестели в наступающем рассвете.

– Вам надо будет забирать чуть левее, в противоположную сторону от собора, – сказал нам человек еще на том берегу Волги, когда объяснял, как добраться до явочной квартиры.

Никитин, как было ранее оговорено, отстал от нас метров на пятьдесят и теперь шел по другой стороне улицы, словно незнакомый нам человек. Когда мы дошли до складов, на улице появились первые редкие прохожие, спешившие на работу. Не доходя до явочной квартиры метров сто, я остановился и передал девушке саквояж, который нес в руке.

– Удачи тебе, Надя. С Богом.

– Хочу верить, что мы с тобой еще увидимся, Вадим. Всё. Я пошла, – девушка повернулась и пошла к дому.

Я видел, как напряжена ее стройная фигурка. Несколько секунд смотрел ей вслед, потом поправил лямку заплечного мешка и не спеша пошел по улице. Никитин уже обогнал меня и неторопливо шел впереди, метрах в ста. Я двинулся за ним, но не успел пройти и полсотни метров, как уловил на своей спине чужой, пристальный взгляд. Кто-то явно следил за мной, причем делал это довольно грубо и неумело. За столько лет тайной, двойной жизни, когда приходилось много прятаться и уходить от слежки, это чувство у меня настолько развилось, что срабатывало почти автоматически и почти никогда не давало сбоя. Хорунжий в это время свернул за угол и должен был остановиться, чтобы подождать меня. Сейчас меня интересовало только одно: его тоже ведут топтуны или нет? Я быстро завернул за тот же угол и сразу же сказал ожидавшему меня хорунжему:

– Быстро уходи. Встретимся у собора, с двенадцати до часа.

Тот, ни слова не говоря, быстро зашагал по улице. Некоторое время я шел за ним, потом резко свернул на какую-то тропинку, ведущую между домами, и чуть ускорил шаг. Это должно придать торопливости моему преследователю. Плохо было то, что я совершенно не знал города, а радовало только то, что на протоптанной дорожке мне до сих пор не встретился ни один человек, что означало, я иду к глухому, неоживленному месту. Так и случилось, я вышел к каким-то складам, часть из которых стояли с воротами нараспашку. Судя по несмятой и разросшейся траве прямо перед распахнутыми дверьми лабазов, это место редко кто посещает. Правда, при этом я заметил осколки стекла и окурок возле одного из складов. Быстро дойдя до ближайшего склада, я оглянулся по сторонам, но ничего не заметив подозрительного, спрятался за широко распахнутой створкой ворот. За заброшенными складами виднелся крутой обрыв – спуск к Волге. Прошло несколько минут, когда я увидел молодого и крепкого парня в синей рубашке-косоворотке, выглядывающего из кустов. Выходить на открытое пространство перед лабазами он явно опасался, боясь меня спугнуть, так как думал, что я укрылся где-то здесь, но при этом не понимал, что ему надо дальше делать.

Стоило мне увидеть моего преследователя, как сразу стало понятно, что явочная квартира провалена, раз за ней следят местные чекисты. Вот только как игра дальше пойдет? Будут отслеживать всю цепочку или брать и допрашивать? Судя по тому, что штурм Царицына планировался через две недели, а красные наверняка об этом знают или догадываются, то, скорее всего, чекисты будут стараться как можно быстрее раскрутить шпионскую сеть белых. Мне уже было понятно, что у Добровольческой армии, как и у большевиков, не было профессионалов среди разведчиков и контрразведчиков, и именно сейчас нарабатывался опыт и шлифовались кадры. Мне надо было взять топтуна живьем и без стрельбы, но мне не позволяло это сделать расстояние между нами. За меня все сделал случай. Неожиданно откуда-то сбоку послышались шаркающие шаги, потом раздался чей-то громкий зевок и голос:

– Ну, что, Фимка, куды сення пойдем?

– Да к церкви. Ты что, забыл? Сення там свадьба.

– Так рано же.

– Так по дороге зайдем к Авдотье-богомолке. Можа даст пожрать.

Спустя минуту в поле моего зрения появились двое бродяг, которые неторопливо шли к тропинке. Чекист, чтобы остаться незамеченным, отодвинулся глубже в кусты и потерял на какое-то время выгодную для себя позицию, что дало мне возможность незаметно выскочить из-за моего укрытия и скрыться в ближайших от него кустах. Я выждал несколько минут, пока чекист, не выдержав, вышел из-за кустов.

– Привет. Не меня ищешь? – улыбаясь, спросил я его.

Тот настороженно застыл, не понимая, что дальше делать, но уже спустя секунду его рука дернулась назад, за спину. Он хотел выхватить оружие и думал, что делает это быстро, вот только в то же самое мгновение у меня в руке уже был кольт. Парень замер в неловкой позе.

– Чего молчишь? Меня Вадим зовут. А тебя?

– Павел, – буркнул он зло.

– Вот и познакомились. Два шага вперед.

– Это зачем? – настороженно спросил он меня.

– Морду тебе бить буду.

– Мне? – лицо чекиста презрительно скривилось. – Что ж, попробуй, коли такой быстрый.

Судя по его словам и выражению лица, он крепко надеялся на свои кулаки. Пока он подходил, я убрал кольт, а уже в следующее мгновение сделал шаг вперед и, не давая чекисту опомниться, ударил его ладонью в лицо. Это был хлесткий удар, не калечащий человека, но оглушающий и лишающий ориентации. Если бы я захотел, то парень уже лежал бы мертвым со сломанной переносицей, а так он только охнул и вскинул руки к глазам. Не давая опомниться, втащил парня на склад, подальше от людских глаз, и сразу приступил к предельно жесткому допросу, так как время сейчас работало против меня. Сломался он почти сразу. Как я и предполагал, чекисты сумели выйти на след белогвардейского подполья и сделали из явочной квартиры западню.

«У добровольцев контрразведчиков раз-два и обчелся, но при этом уже имеется крыса. Так, что мы имеем? Надежду сразу не заберут, так как будут ждать прихода или сообщения этого дурачка. Вот только там три чекиста, а это уже проблема. Не хотелось бы стрелять. Ладно. Подойду к дому, а там решу, что делать».

Вернувшись той же тропинкой обратно, я сразу заметил и узнал идущего по улице худощавого парня по имени Леонид, еще одного сотрудника местной чрезвычайной комиссии. Павел мне дал общие описания своих товарищей, находившихся в засаде, и, похоже, не соврал. Тот сейчас шел то ли на поиски пропавшего товарища, то ли за помощью, но стоило мне выйти из-за дома, как он сразу насторожился. Кроме двух идущих куда-то женщин, одна из которых вела за руку ребенка лет пяти, никого не было. Я придал себе растерянный вид, даже нарочито оглянулся по сторонам, а потом пошел к Леониду. Тот сразу замедлил шаг и резко сунул руку в карман пиджака.

«Боится. Нервничает».

Не доходя двух шагов, остановился, опять придал лицу растерянное выражение и негромко сказал:

– Товарищ, вы не из ЧК? Может, подскажете, где их можно найти? Товарищ Лаптев сказал идти сюда, но я человек не военный, поэтому растерялся и в спешке забыл точный адрес.

Чекист, видя растерянное лицо молодого парня, при этом слыша фамилию своего товарища, забыв об осторожности, доверчиво подошел ко мне.

– Ты где его видел?!

– Так там, – и я показал рукой себе за спину. – Он сказал, что следит за одним человеком. Еще он сказал, чтобы товарищ Варенец прислал ему подмогу.

Услышав фамилию старшего их группы, Леонид поверил мне окончательно и нетерпеливо сказал:

– Так что мы здесь стоим! Веди быстрее!

Спустя десять минут на одного сотрудника в Царицынской ЧК стало меньше.

Быстро подойдя к дому, я стукнул, действуя согласно полученной информации, четыре раза и стал ждать. Дверь открыли быстро, было видно, что люди в большом нетерпении ждали свежих новостей, а вместо этого дождались прихода подлого классового врага. Не успело тело чекиста сползти по стенке в сенях, как я, войдя в комнату, взял на мушку последнего сотрудника ЧК, сидевшего за столом. Это был мужчина лет пятидесяти, широкий в кости, с большим носом и прокуренными усами. Напротив него, на широкой металлической кровати, сидел наполовину раздетый и сильно избитый мужчина, осторожно поддерживая сломанную левую руку. Рядом с ним, на краешке кровати, примостилась бледная Надя. Только мы встретились с чекистом взглядами, как тот попытался схватить револьвер, лежащий перед ним на столе, но стоило мне чуть качнуть стволом кольта, сразу замер, с ненавистью глядя на меня. Мужчина, сидящий на кровати, бросив на меня испуганно-недоуменный взгляд, замер, не понимая, что происходит, но как только он увидел, как порывисто вскочила с места девушка, ее радостное лицо, то сразу посветлел лицом.

– Берите вещи и быстро на выход. Если не уеду, встретимся в условленном месте, – все это я сказал, не сводя ни глаз и ни ствола с замершего чекиста. Не успели затихнуть их шаги, как я подошел к столу, взял револьвер и кинул его на кровать, потом сделал шаг назад. Чекист медленно встал. Взгляд злой и тяжелый.

– Где мои товарищи?

– Где им и положено быть. В аду.

– Ты в Бога веришь, а я – в нашу пролетарскую ненависть, которая скоро сожжет вас, тварей, а ветер развеет пепел. Если я сейчас умру, то не зря, гнида ты белогвардейская. Знаешь, я семерых золотопогонников лично к стенке поставил. Все они молили меня, просили: не убивай. Последним был молоденький юнкер, так он прямо на коленях передо мной стоял, все пытался мои сапоги целовать, так ему не хотелось умирать. Ну, стреляй, паскуда, мать твою! Стреляй! Я на коленях перед тобой ползать не буду! Не жди!

– Зря ты так.

– Да что ты можешь, чистоплюй?! Белые перчатки. Храбрость напоказ. Честь имею, господа! Офицерская честь! Да кому она на хрен нужна! Ты даже не понимаешь, как все это смешно выглядит, белогвардейская крыса! Всех вас к стенке поставим! Всех, до единого! Ты…

«Насчет офицерской чести это ты зря сказал».

Больше не слушая его, я спрятал кольт сзади, за ремень. Не понимая, что я собираюсь делать, чекист сразу замолчал, затем бросил быстрый взгляд на лежащий на кровати револьвер, но наткнувшись глазами на мою ехидную усмешку, не сумел сдержать порыва клокотавшей в нем ярости и бросился на меня.

Перед тем как умереть, чекист еще несколько минут хрипел и дергался всем телом, не желая расставаться с жизнью. Когда его тело дернулось в агонии в последний раз и застыло, я наклонился и вытащил из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение. Внимательно прочитал, а затем кинул на пол, после чего вышел из дома.

Я понимал, что убийство четырех сотрудников ЧК вызовет целый ряд чрезвычайных мер со стороны властей. Мне сейчас было просто необходимо где-то найти приют на пару суток, причем не в гостинице, в которых проверять постояльцев будут в первую очередь, а в частном секторе, и избавиться от заплечного мешка, который выдавал во мне приезжего. Теперь идя по улице, я пытался вычислить человека, который своим внешним видом дал бы понять, что он тот, кто мне нужен. Быстро пересек большую площадь, от которой во все стороны тянулись улицы с телеграфными столбами, прошел между стоящим на ней кафедральным собором и гостиницей и углубился в район частных жилых домов. Людей на улицах было относительно мало, да и те куда-то спешили с деловым видом, зато видел парочку рабочих патрулей и отряд маршировавших с винтовками матросов. Я не знал, что на пристани Царицына сейчас стояли два корабля Волжской флотилии и несколько речных судов, приспособленных под военные нужды. Время уходило, а я все никак не мог найти нужный мне типаж. Дойдя до перекрестка, я увидел, что возле афишной тумбы собралась небольшая толпа. Уже хотел подойти, но стоило мне заметить подходивший к людям вооруженный патруль, как сразу перешел на другую сторону улицы. Только теперь мне стало понятно, что это не совсем улица, а нечто вроде бульвара, да и прохожих здесь было намного больше. К некоторому моему удивлению, кроме мужчин в фуражках со звездочками и женщин в красных косынках были видны котелки и шляпки с цветами. Хотя эти люди прогуливались, но было видно, что они шли настороженно, косясь с опаской на идущих пролетариев. Здесь не было разносчиков, расхваливавших свой товар, и мальчишек-газетчиков, зато вместо них то тут, то там стояли разбитные торговки и хмурые мужички, торговавшие семечками, табаком-самосадом и сушеной рыбой. Народ изредка останавливался, покупал и шел дальше. Я шел среди идущих горожан, пока не услышал интересной для себя фразы:

– Ты, Фроська, никто, а я был помощником начальника станции!

Торговка, худая как вобла, засмеялась:

– Вот именно, Фима! Ты бывший, а я теперича гражданка свободной России!

– Свобода! Тебе самой не смешно?! – после этой фразы стало понятно, что гражданин еврей, догадаться об этом по его классической внешности не составило труда, прилично пьян. – Какая это свобода, когда твоего сына какие-то сволочи убивают на улице! Вот ты мне скажи…

– Все-все! Иди, Фима, – уже испуганно заговорила торговка. – Не продам я больше тебе самогонки. И не подходи даже! Ты еще за ту бутылку не рассчитался. Уходи! Семен, проводи бывшего!

К ним уже подошел дюжий мужик с серьезным лицом и здоровыми кулаками. Прямо вышибала уличный. Я думал, он сразу его в кулаки возьмет, но тот стал даже с какой-то виноватой ноткой в голосе уговаривать Фиму уйти.

– Слушай, Фима, по-божески прошу, уйди, не расстраивай торговлю. Ну, сколько уже можно! Я понимаю, что у тебя большое горе, но сколько можно пить? Все, иди, иди домой.

После его слов Фима сник, стал как-то меньше ростом, потом повернулся и медленно пошел по улице, шаркая ногами. Горожане, проходя мимо, бросали на него кто жалостливые, кто любопытные взгляды. Бывший заместитель помощника начальника станции меня серьезно заинтересовал. Причем по трем причинам. Во-первых, он имел какое-то отношение к железной дороге, а значит, у него могли там остаться знакомые, во-вторых, был местным, а значит, должен иметь жилплощадь, а в-третьих, он был пьяницей, поэтому с ним можно легко сойтись. Некоторое время я шел за ним, потом догнал его и спросил:

– Вы не подскажете, где тут можно дать телеграмму?

Мужчина остановился, и только тут я увидел на его глазах слезы.

– Извините меня, ради бога. У вас, наверно, горе. Извините, не знал, – изобразил я смятение и растерянность.

– Нет. Со мной… все хорошо. Вы… что-то спросили?

– Еще раз извините меня. Я пойду.

– Погодите. Пожалуйста. Вы что-то хотели узнать?

Было видно, что мужчина находится в той степени подпития, когда хочется поговорить, излить свое горе или поделиться радостью.

– Я хотел узнать, где здесь можно дать телеграмму?

– Телеграмму? Вы счастливый человек, раз шлете телеграммы. У вас есть близкие люди. Любимая девушка или родители? – не дождавшись ответа на свой вопрос, он, видимо, понял, что проявил излишний интерес. – Извините меня. Я сейчас несколько не в себе. Вам надо на Воронежскую улицу. Дом Мишнина. Там находится почтово-телеграфная контора.

– Большое вам спасибо. Если вы еще укажете направление…

– Идемте. Я там недалеко живу. Вернее, меня туда переселила новая власть, – это было сказано с ядовитым смешком. – Извините меня, но я вынужден спросить: вы из большевиков?

– Нет. И вообще, я здесь проездом. Хочу дать телеграмму, что скоро приеду.

– Вы выглядите интеллигентным человеком. Чиновник или преподавали? – с пьяной откровенностью спросил бывший железнодорожник.

– Нет. Я часовщик. Мне только и надо, что сесть на поезд и уехать в Москву к своей невесте.

– К невесте? Я вам завидую, молодой человек, от всей души. Вы извините старого еврея за его излишнее многословие. Вы пьете?

– Скорее – нет, чем – да. Но…

– Погодите! Вы сказали, что здесь проездом? Собираетесь уехать в Москву?

– Да, я вам так сказал.

– Вы уже где-то остановились?

– Нет. В гостинице дорого. Думал, на вокзале…

– Если хотите, можете переночевать у меня, вот только с продуктами… Извините. Ничем не могу угостить.

– Не волнуйтесь. У меня с собой кое-что есть. Еще есть немного спирта.

Услышав про алкоголь, собеседник сразу оживился и даже ускорил шаг.

– Позвольте представиться. Ефим Маркович Бронштейн.

– Вадим.

– Все, Вадим. Никаких возражений от вас не принимаю. Переночуете у меня. И вот еще что. Я попробую вам помочь сесть на поезд.

– Вы?! – я сделал удивленное лицо.

– Да, я! Что вы так удивились?! Это сейчас вы видите неопрятного и пьяного пожилого еврея, а еще полтора года тому назад я был уважаемым человеком, помощником начальника станции!

На нас постоянно оглядывались из-за громких выкриков пьяного Бронштейна, и поэтому я решил поменять тему:

– Мы скоро придем?

Он остановился, огляделся, потом сказал:

– О, мой Бог! Мы чуть не прошли мимо. Третий месяц здесь живу и все никак не привыкну. Ноги просто сами меня несут на старую квартиру.

Спустились по ступенькам вниз, я вошел вслед за хозяином в маленькую полуподвальную квартирку. Одна ее половина была заставлена сундуками, чемоданами и узлами, а во второй ее части стояла незастеленная кровать со сбитым в ком бельем, стол и два стула. Свет падал из маленького окошка над столом, только поэтому я не сумел сразу разглядеть в глубине комнаты рукомойник.

– Раньше здесь жил дворник, а теперь живу я. Проходите, Вадим, проходите. Садитесь. Не смотрите, что здесь одна кровать, если убрать эти узлы, то вы увидите топчан с матрасом. Свежее белье мы тоже найдем. Оно лежит… Извините, но мне просто необходимо выпить.

Я достал из вещевого мешка флягу со спиртом. Бронштейн тут же сходил к рукомойнику и налил в стакан воды, потом налил во второй стакан немного спирта. Несколько секунд смотрел в кружку, а затем одним махом выпил и сразу запил водой. Его лицо покраснело, а глаза заслезились. С минуту он стоял неподвижно, но потом его напряженное лицо разом обмякло, а муть, плавающая в его глазах, рассеялась. Тем временем я достал из мешка две банки тушенки, буханку хлеба и полкруга колбасы и положил продукты на куске газеты. Две тарелки, которые стояли на столе, не вызывали у меня желания положить на них продукты. Ефим Маркович заметил мой брезгливый взгляд и сказал:

– Сейчас вымою. Вот только где вы такое богатство достали? Впрочем, не говорите. Я сейчас.

Спустя пять минут колбаса и хлеб были нарезаны, а банки вскрыты. Какое-то время мы ели. Бывший железнодорожник время от времени бросал взгляды на флягу, но не просил ему налить.

– Если хотите, наливайте, Ефим Маркович, – предложил я ему, видя его мучения.

– За предложение – спасибо. Еще раз извините меня. Еще год тому назад я пил совсем понемногу и только несколько раз в год. Да и служба не позволяла. Сами понимаете – железная дорога. Она не знает ни ночи, ни дня… Так я выпью?

Кивнув головой, я приготовился выслушать его исповедь. До нашей встречи с хорунжим оставалось еще два с половиной часа.

В этой маленькой полуподвальной квартирке жил человек, который за год потерял все, ради чего стоило жить. Четыре месяца тому назад его сына, аптекаря, во время какой-то облавы застрелил на улице рабочий патруль, а через месяц от сердечного приступа скончалась жена. Работу он потерял еще раньше, а три месяца тому назад его выкинули из прежней квартиры, освободив ее для члена какого-то Совета. Все это он рассказал сухим, надтреснутым голосом, при этом в его глазах плескалась неугасимая боль.

– Так и живу, молодой человек. Меняю вещи на водку и пью. Мне больше ничего не остается. При этом я вам благодарен, что вы меня выслушали. Ваши глаза стали печальны, значит, вы чуточку поняли мое горе.

Спустя какое-то время его развезло от выпитого спирта, и он сказал:

– Я немного посплю.

Когда он заснул, я пошел на встречу с Никитиным. Хорунжий не показывал, но было видно, что он недоволен тем, что я связался с контрразведкой. Мы с ним перебросились десятком фраз, после чего снова разошлись, договорившись встретиться в шесть часов вечера возле почтово-телеграфной конторы, на Воронежской улице. На прощанье я предупредил его, чтобы он держался с наибольшей осторожностью. Какое-то время я ходил по городу, изучая расположение улиц, нашел вокзал, после чего пошел назад. Судя по тому, что я успел заметить, количество патрулей в городе увеличилось. Вернувшись к Бронштейну, я думал застать его мертвецки пьяным или спящим, но тот сидел и ждал меня, одетый в белый чесучовый пиджак. На коленях лежала желтая соломенная шляпа. Даже перегаром от него несло не так сильно. Не успел я спросить Ефима Марковича, что случилось, как тот поднялся со стула и сказал:

– Вадим, мы прямо сейчас идем на станцию. Последние четыре месяца я ни с кем из бывших сослуживцев не поддерживал отношений, поэтому даже не знаю, кто там еще остался.

Мне было интересно познакомиться с его сослуживцами и узнать расписание поездов, вот только не в данное время, потому что сегодня чекисты будут искать группу белогвардейцев-диверсантов, уничтоживших их засаду. Пока я соображал, что ему соврать, как неожиданно мне помог сам хозяин полуподвала, который заметил, что я колеблюсь:

– Как я не подумал! Вы наверняка отдохнуть хотите? Да, Вадим?

– Хотелось бы, а то с полуночи на ногах.

– Знаете, я пойду один. Так даже лучше. Вот только понимаете… тут такое дело. Придется заплатить.

– Сколько?

– Даже не знаю. Спрошу – буду знать.

– Ефим Маркович, а почему вы решили мне помочь?

– Вы знаете, есть такие люди, которым хочется верить. Мне кажется, что вы, Вадим, один из таких, честный и порядочный человек. Ждите, я скоро вернусь.

Он ушел. Сняв очки, я прилег на топчане, в ожидании хозяина квартиры. Только теперь я мог расслабиться и даже позволил себе задремать, но стоило заскрипеть входной двери, как пальцы сразу сжали рукоять пистолета, лежащего под подушкой, но увидев в проеме двери фигуру старого еврея, выпустил оружие. Поднялся и надел очки. Бронштейн тем временем снял шляпу и пиджак, сел на стул, вытирая лицо платком.

«Вид у него довольный», – сразу определил я его настроение.

– Жарко на улице?

– Жарко. Немного поспали?

Я кивнул головой.

– Это хорошо. А я вам хорошие новости принес.

Я сделал внимательное лицо.

– Поговорил я тут по вашему делу со старшим кассиром железнодорожных касс. Иван просто язва, вредный на язык, но человек порядочный и добро помнит. Так вот что он мне сказал. Через два дня, считая сегодняшний, идет на Москву пассажирский поезд. Сейчас, Вадим, настало настолько дикое время, что поезда ходят не по расписанию, а по желанию новых властей. Это… просто уму непостижимо! Все гонят, без расписания, один за другим, эшелоны с зерном. А где они его берут?! Я так слышал, что они просто грабят крестьян. Представляете, ездят какие-то продовольственные отряды по деревням и отбирают у крестьян продукты. Хотя сам слышал на одном митинге, как большевик говорил, что они несут свободу и равноправие всем. Всем без исключения! И как это понять?!

Я промолчал, и Фима правильно меня понял, закрыв политическую тему.

– Извините меня, увлекся. Так вот, Иван сказал мне, что на этот раз поезд пойдет точно в назначенный день. Сразу объясню. Оказывается, в город неделю тому назад приехала какая-то инспекция из Москвы, а теперь она уезжает этим поездом. Вот подтверждение тому, что я говорил. Так вот. Им до этого бронировали шесть купе в вагоне первого класса, а сегодня отменили, так как по распоряжению кого-то там сверху инспекции выделили сразу целый вагон, который прицепят к составу. Вы поняли, что я хотел сказать?

– Если я понял вас правильно, то в поезде появились свободные места. Сколько это будет стоить, Ефим Маркович?

– Так прямо и не скажу, потому как желающих на эти места будет очень много, а над Ваней есть начальство. Да вы и сами должны понимать. Но! Он мне сказал, что проводником в вагоне первого класса едет Павлуша Кирпичников. Если не получится достать место, то всегда есть возможность договориться с ним, а он просто вас посадит в свое купе.

– Почему вы так уверены, что именно он согласится?

– Да потому что вы, молодой человек, никогда не знали Павлушу. Тут дело только в цене, потому как он очень жадный человек. Теперь перейдем к цене, – тут Ефим посмотрел на флягу, лежавшую на столе, и с просящими нотками в голосе сказал: – Если вы не против, я немного выпью. Совсем чуть-чуть.

После того как выпил, он пару минут посидел, занюхивая кусочком хлеба, и только потом заговорил:

– Иван сказал, что ему ничего не нужно, но у его начальника – комиссара – в следующую субботу день рождения. К столу его не пригласили, но подарок он должен принести. Как вам такие намеки?

Ничего не сказав, я развязал мешок, затем покопавшись в нем, достал оттуда серебряные часы, после чего протянул их хозяину квартиры.

– Красивые серебряные часы – хронометр на цепочке его устроят? Немецкая работа. Не новые, но заметьте, почти ни одной царапины.

– Устроят. Иван будет доволен. А для Кирпичникова…

Сунув руку в карман пиджака, я достал золотую монету:

– Как насчет этого?

– То что надо, Вадим! Вот только Ваня меня предупредил: с ним о политике ни слова. Сказал, что Павлуша долго выжидал, но когда красные окончательно власть взяли, сразу в большевики записался. Теперь на все их сборища ходит и речи там толкает, когда не в отъезде. Вы меня хорошо поняли? Будьте осторожны.

– Понял. Что еще?

– На сегодня всё. Завтра утром я иду к Ивану, там должен быть и Павлуша. С ними окончательно и переговорю. Сейчас я немного посплю. Устал, да еще эта жара.

Он встал, подошел к кровати и, сняв туфли, лег, но, не успев закрыть глаза, неожиданно снова заговорил:

– Вадим, если куда-то пойдете, то будьте осторожны. Сегодня, на удивление, на улицах много патрулей, все документы спрашивают. Еще Иван сказал, что на станции выставили пост, вроде как из чекистов.

Бронштейн уснул, а я стал анализировать полученную информацию. Ничего удивительного в поднятой красными в городе суматохе для меня не было. Жаль только, что мне незаметно не удалось попасть в город, но это была не моя вина. Благодарить за недоброкачественную работу надо добровольческую разведку и белое подполье. Не лучше сработала красная ЧК, но эти хотя бы сумели выйти на след конспиративной офицерской группы. На первый взгляд, следов за собой я не оставил, но меня могли видеть рядом с явочной квартирой и описать мою внешность местным контрразведчикам. Правда, у меня были сильные сомнения в их умении разобраться в сложившейся ситуации, но береженого, как говорит народная мудрость, бог бережет, а не береженого – конвой стережет.

«Надо поменять внешность. Для начала снять очки, пиджак и надеть другую рубашку».

Так я и сделал, при этом надев соломенную шляпу Фимы. Подойдя к рукомойнику, я посмотрелся в мутное зеркало, висящее на стене. Вид изменился, но не так, чтобы совсем не узнать.

«Ладно. Будем исходить из того, что есть, а сейчас займемся поручением подполковника».

Адрес нахождения штаба, а также квартиры бывшего царского генерала, а ныне военного руководителя Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева, я получил еще от подполковника Стешина. Кроме этого, мною были получены сведения, которые касались его окружения, привычек и маршрутов передвижения. Почему этого не смог сделать боевой офицерский отряд? Да очень просто: даже будучи в подполье, господа офицеры воевали, опираясь на кодекс офицерской чести. Как можно похитить человека, пусть даже перешедшего на сторону противника?

Сейчас я шел, чтобы убедиться в достоверности полученных мною сведений, а также дополнить их местами возможных засад и путей отхода. За время своей прогулки я отмечал в своей памяти все, что могло иметь для меня какое-то значение, пусть на данный момент это были бесполезные детали. На перекрестке стоит киоск, торгующий квасом. Проехали три телеги с грузом военного значения, так как кроме возничих, их сопровождали два бойца с винтовками. За ними проехал легковой автомобиль с какими-то тремя военными. По другой стороне улицы прошел вооруженный патруль, который мной не заинтересовался, зато остановил шедшего им навстречу молодого мужчину в фуражке и гимнастерке, с кобурою на ремне, но тот показал им какую-то бумагу, после чего патрульные почти по-дружески попрощались с ним. Немного ускорив шаг, я перешел улицу и последовал за ним. Мужчина, завернув за угол, зашел в двухэтажный дом барачного типа. Войдя вслед за ним, я услышал стук в дверь на втором этаже.

– Зоя, здравствуй.

– Сереженька, радость моя! Заходи скорее!

– Извини, солнышко, я ненадолго. Мне…

Дальнейший разговор мне помешала услышать закрывшаяся дверь.

Мне уже было известно от контрразведчиков, что войска, обороняющие Царицын, составляли по большей части партизанские отряды. Если этот человек являлся командиром одного из таких отрядов, то тогда он мне был не интересен. С другой стороны, увидев предъявленную им бумагу, рабочий патруль, ничего не спрашивая, сразу его отпустил. Значит, его удостоверение или мандат имели вес. Вот только здесь был один большой минус. Этого военного могли многие знать, а значит, предъявлять эту бумагу налево и направо было нельзя.

«Нет. Мне нельзя так рисковать».

Придя к этому выводу, я вышел из подъезда и пошел по улице, вот только окончательно уйти мне не дал вывернувший из-за угла легковой автомобиль, который сразу стал сигналить. Я обернулся. Автомобиль остановился у подъезда дома, из которого я вышел, и шофер снова стал сигналить. Спустя минуту из окна на втором этаже высунулась голова.

– Что, уже?!

– Сергей Иванович! Нужно срочно ехать! Совещание в штабе скоро начнется, а нам по пути еще за Андреем Евгеньичем заехать надо! – закричал шофер.

– Уже иду! – раздраженно ответил ему любовник-неудачник.

В моей голове сразу совместились три понятия: «Андрей Евгеньевич», «личный автомобиль» и «совещание в штабе». Штаб, по полученным мною сведениям, располагался в гостинице на Центральной площади, находящейся в ста метрах от Успенского собора, туда я прямо сейчас и пошел. Не выходя на площадь, я остановился. Судя по тому, что прямо сейчас возле входа в гостиницу стояло четыре легковых автомобиля и не меньше десятка верховых лошадей, именно здесь собирались проводить совещание. По бокам от главного входа стояли два часовых с винтовками, а еще один, с кобурой на поясе, проверял документы людей, входящих в здание. Причем делал это не формально, а цепко и внимательно читая предъявляемые ему бумаги. Спустя пять минут приехал автомобиль со знакомым мне Сергеем Ивановичем, который, похоже, являлся помощником или адъютантом бывшего царского генерала, а ныне военного руководителя Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева. До этого я видел его фотографию, а теперь внимательно его рассмотрел, пока тот выходил из машины и шел к входу в гостиницу. Больше мне здесь делать было нечего, и я ушел. Какое-то время снова изучал город, потом мы встретились с хорунжим и вместе ждали получения телеграммы больше часа, но она так и не пришла в назначенное время. Вывод: новостей из Москвы не было. До вечера следующего дня я был свободен и мог спокойно заняться подготовкой к выполнению задания, которое поручил мне подполковник.

Выйдя из классного вагона, где располагалась сталинская штаб-квартира, бывший генерал-лейтенант Снесарев был в жутком негодовании из-за очередного, закончившегося скандалом, разговора со Сталиным.

– Ни черта не разбирается в военном деле… А туда же. Сопляк. Я академию Генерального штаба закончил, когда тебе мамаша еще сопли вытирала… – негромко и зло возмущался он, переходя железнодорожные пути. Подойдя к ожидавшей его машине, он решил пройтись пешком и постараться успокоиться, иначе его ждала бессонная ночь.

– Поедем, Андрей Евгеньевич? – перед ним выросла фигура его молодого помощника.

– Хочу пройтись, – и бывший генерал решительно зашагал в темноту неосвещенных городских улиц.

Адъютант, который мечтал как можно быстрее закатиться под бочок к своей любовнице, мысленно проклял своего начальника, так как обычная десятиминутная поездка сегодня, похоже, оборачивалась долгим путешествием.

Я кинул последний взгляд на плотный заслон из сталинских охранников, которые надежно перекрывали все подходы к штаб-квартире, и скользнул в темноту. Услышав короткий разговор моей цели со своим помощником, я понял, что настал удачный момент для выполнения поставленной передо мной задачи. Снесарев шел впереди, весь уйдя в себя, в который раз переживая в душе разговор со Сталиным. За ним, тихо фыркая двигателем, в тридцати метрах ехал автомобиль с помощником и водителем.

Генерал ничего не замечал вокруг себя, поэтому даже не обратил внимания на то, как за его спиной на подножку автомобиля вскочил молодой парень и негромко поздоровался с адъютантом:

– Привет, Серега.

Рука насторожившегося помощника замерла на кобуре, стоило ему услышать свое имя. Секундной растерянности мне хватило, чтобы его убить. Водитель, только раскрыл рот, как ему в переносицу уже смотрел ствол.

– Догони начальника, – негромко скомандовал ему я.

После того как он это выполнил, последовала новая команда:

– Тормози. Глуши мотор.

Оглушенный водитель успел только осесть на сиденье, как обернулся назад военный руководитель Северо-Кавказского военного округа, отреагировавший на остановку машины и погасшие фары.

– В чем дело, Петр?! – окликнул он водителя.

Спрыгнув с подножки, я быстро подошел к нему.

– Добрый вечер, Андрей Евгеньевич.

– Вы кто?!

– Какая разница. Мне поручено передать: вас ждут на другом берегу Волги. Идемте в машину.

Бывший генерал только горько усмехнулся:

– Вот даже как. Не ожидал, что мои бывшие товарищи так низко падут. Сейчас они пошли на похищение человека, а что будет дальше?

Водителя я быстро привел в чувство, а еще через сорок минут мы с генералом стояли на берегу, в условленном месте.

Тревогу подняли только рано утром следующего дня, когда обнаружилось, что автомобиль не вернулся в гараж. Двумя часами позднее прочесывающие город патрули нашли на берегу Волги пропавшую машину вместе с трупами адъютанта и шофера. Тело военного руководителя Северо-Кавказского военного округа искали весь день, но так и не нашли, после чего чекисты сделали вывод, который напрашивался сам собой: военный руководитель, бывший генерал, совершил предательство, сбежав к добровольцам. Два последующих дня ушли на расспросы и допросы, после чего начались аресты военных специалистов из бывших офицеров, которые в той или иной степени имели дела со Снесаревым. Красное командование, оставшись без штаба, сначала просто растерялось, потом принялось лихорадочно менять, насколько это возможно, линию обороны, тем самым внося еще больше паники и сумятицы среди бойцов и командиров.

Мне не было известно, что спасение Нади из рук чекистов станет одной из множества вех, меняющих историю России в этом мире. Через неделю после моего отъезда она приведет в действие механизм взрывного устройства, спрятанного в зале гостиницы, где в это время будет проходить совещание командиров отрядов, оборонявших город. Туда ее проведет один из офицеров белого подполья, который будет там присутствовать под видом одного из двух секретарей, ведущих протоколы совещания. К сожалению, бомба сработала не с замедлением, через двадцать минут, а почти сразу, так что своей смертью девушка дала сигнал к началу штурма.

До взрыва, за две первые декады июля казаки атамана Краснова вместе с добровольцами генерала Деникина, отбросив красные части на сто пятьдесят верст, вышли к Волге с трех направлений. Сначала было перерезано сообщение с Москвой, потом были захвачены пригороды Царицына Сарепта и Ерзовка. Время нападения на Царицын было выбрано верно. Бойцы и командиры красных частей нуждались хотя бы в небольшой передышке. Подкреплений не было, так как резервы большевистских фронтов были полностью исчерпаны.

Два дня дали казачьим и офицерским полкам на отдых, пока шел обстрел красных позиций, а на третьи сутки взрыв, раздавшийся в центре города, дал сигнал к всеобщему штурму. Загремела артиллерия, застучали пулеметы, захлестали винтовочные выстрелы. Добровольцы и казаки бросились на штурм города. Несмотря на ожесточенное сопротивление, так как большевики прекрасно понимали, что отступать некуда, оборона города была сломлена в течение нескольких часов на нескольких направлениях. Начало панике и безудержному бегству дал отряд анархистов, тем самым подав пример для отрядов красных партизан, живших своей жизнью и не желавших подчиняться общей армейской дисциплине. Потеряв во время взрыва большую часть своих командиров, вольница, несмотря на призывы комиссаров и командиров стоять до конца, стала бросать свои участки обороны и разбегаться. Они бросали пушки и оружие, срывали красные ленты и банты и бежали к Волге, где у пристани стояли пароходы и баржи. В окруженном городе это оставался единственный способ спасти свои жизни, так как уходить в степь, в пешем строю, из-за казачьих полков было полной бессмыслицей. Как только наметились прорехи в обороне, командование Добровольческой армии бросило в наступление свой резерв – наиболее крепкие, сильные духом, офицерские части, – заставив отступать рабочие батальоны и солдатские полки под командованием Ворошилова, которые из последних сил держали оборону.

К концу дня единый фронт красных окончательно распался, и теперь каждый партизанский отряд сражался сам за себя, усеивая трупами своих бойцов путь отступления. Когда в город ворвались казаки, даже самые фанатичные большевики прекратили сопротивляться и бежали, пытаясь вырваться из города. В это время один за другим стали отходить от причала пароходы, баржи и лодки, битком набитые беглецами. Сотни защитников города, не найдя места на пароходах, метались по пристани, с отчаянием и страхом глядя на город, где среди домов уже были видны скачущие казаки. Многие из оставшихся красных бойцов, отчаявшись, хватали обломки досок и бросались в воду, чтобы спастись. Попытку организованно вырваться из города предприняли несколько наиболее сплоченных и дисциплинированных отрядов, но нарвавшись на плотный огонь превосходящего их силами врага, начинали отступать, нарушая боевой порядок. И сразу позади них раздавались дикие крики. На них во весь опор неслись казаки с пиками и шашками; с ходу сминая ряды отступающих лошадьми, кололи, рубили мечущихся в панике красных бойцов.

Ближе к вечеру город был полностью захвачен, но даже наступившая темнота не принесла долгожданную тишину и спокойствие жителям города после целого дня грохота, стрельбы и взрывов, так как всю ночь продолжались попытки остатков красных частей вырваться из города.

Три последующих дня в городе проходили облавы и обыски, шел подсчет трофеев, оружия и боеприпасов. В докладе главнокомандующему о трофеях были представлены следующие цифры: девять бронепоездов, двадцать броневиков, сто сорок два орудия и триста пятьдесят пулеметов, не говоря о десятках тысяч винтовок, множестве снарядов, гранат и патронов. Это не считая складов, где хранилось обмундирование, продовольствие, фураж. Ничего из этого большевики не сумели уничтожить, настолько быстро был захвачен город. Кроме военных припасов на железнодорожных путях были обнаружены девять неотправленных эшелонов с хлебом и большое количество паровозов. Богатые трофеи, а главное, победа, высоко поднявшая боевой дух солдат и офицеров, давали надежду, что армия новой России стоит на пути новых побед.

Намного позже мне стало известно, что Сталин сумел сбежать из Царицына на одном из пароходов, а Ворошилов был зарублен казаками, командуя остатками рабочего батальона, во время прорыва из города.