Глава 9

Расстался я тогда с сестрами довольно сухо, при этом моей вины особо не было. У них, как я заметил, и так не было хорошего настроения, а когда узнали, что лишились отчего дома, обе ушли в себя, в свои переживания. К тому же мне не было известно, что обеих привело в Москву, из которой они около года тому назад уехали, но причина приезда была явно не радостная. Теперь, я исходил из того, что какое-то время прошло и все могло измениться.

Расплатившись с извозчиком, я посмотрел на небольшой особняк, в котором жил их дядя, приютивший сестер. Прямо сейчас у меня появились сомнения, стоит ли идти возобновлять свое знакомство, и дело было не в стеснении, а в понимании того, что, скорее всего, я только зря потрачу свое время. К тому же я только сейчас сообразил, что не в курсе правил поведения и ухаживаний в высшем свете. Все это время я находился в мужском обществе, и все мои странности списывались на частичную потерю памяти, находя понимание и сочувствие, а мое общение с женщинами, так уж получилось, было полностью их инициативой. Обдумав все это, решил, что в общении с ней я буду очень странно выглядеть, а объяснять молодой женщине это потерей памяти как-то совсем неправильно.

«Первым делом она подумает, что у меня с головой не в порядке, и попросит выйти вон».

Представив себе подобную картину, я коротко рассмеялся и решил, что мне лучше сейчас идти к антиквару, а романтические приключения оставить на потом. Я неторопливо пошел по улице, снова ища глазами извозчика. Вдруг раздался стук копыт за спиной. Оборачиваюсь – вот он родимый! Замахал рукой и пошел ему навстречу. Несколько минут ушло на определение стоимости оплаты, затем дал адрес и сел в пролетку. Извозчик не успел дернуть вожжи, как я остановил его:

– Погоди, приятель. Я на минутку.

Из дома вышла и сейчас смотрела на меня Екатерина Михайловна. Выпрыгнув из пролетки, подошел к молодой женщине.

– Доброго вам дня, Екатерина Михайловна.

– Здравствуйте, Василий. Вы стояли минут пять на противоположной стороне улицы, глядя на наш дом. Вы хотели меня видеть?

– Врать не буду. Хотел. Погода хорошая, так почему бы красивой молодой женщине и симпатичному молодому мужчине немного не прогуляться на свежем воздухе. Или пойти куда-нибудь, на ваше усмотрение.

– Да вы кавалер хоть куда, – молодая женщина как-то невесело усмехнулась. – Вот только, право, все это зря. Я замужем, если вы изволили это заметить, поэтому, что бы вы себе там ни придумали на мой счет, забудьте!

– Уже забыл, – улыбнулся в свою очередь я. – Вас куда-нибудь подвезти, Екатерина Михайловна? Или мне уже пора с вами прощаться?

Молодая женщина какое-то время молчала, что-то прикидывая в уме, а потом сказала:

– Хорошо. Мне надо подъехать в одно место. Там я выйду.

– Едемте, – я подвел ее к пролетке, помог сесть, потом уселся сам.

Катя назвала нужный ей адрес, и мы поехали.

– Как ваше дело? Все удачно сложилось? – спросила она.

– Лучше не бывает. Я даже не ожидал. Наверно, встреча с вами и вашей сестрой принесла мне удачу, – увидев, как она нахмурилась, я объяснил: – Это была лишь грубая шутка, сударыня. Мы, часовщики, мастера не только по часам, но и по шуткам. Правда, у нас они не всегда получаются, но мы стараемся. А как ваши дела?

– Не особенно… но мы стараемся, – она искусственно улыбнулась краешками губ, но в глазах стояла печаль.

– У вас все будет хорошо. Время… – попытался я ее успокоить, но неожиданно вызвал ответную реакцию.

– Что вы можете знать о большом человеческом горе?! Занимаетесь своими часами, вот ими и занимайтесь! Не смейте лезть ко мне со своими успокоениями!

– Все, молчу и больше вас не потревожу, Екатерина Михайловна.

Следующие десять минут мы ехали в полном молчании. Пролетка остановилась. Я быстро вылез, потом подал руку и помог Долматовой выйти.

– Всего вам хорошего, Екатерина Михайловна.

– Извините меня. Я сорвалась… Не должна была вам этого говорить. До свидания.

Коротко кивнул головой, что означало: я принял ее извинения, после чего запрыгнул в пролетку. Обиды не было, нечто подобное я и подозревал, когда реально обдумывал будущую встречу с молодой женщиной, правда, в несколько иной интерпретации. У Кати были серьезные проблемы, как я подозревал, они касались ее мужа, а скорее всего, отца и мать, так как она приехала сюда с младшей сестрой.

– Поехали!

Я не оборачивался, а если бы все же повернулся, то успел бы заметить, как Катя зашла в ломбард.

Квартира старого еврея располагалась над его лавкой. Район, где жил старик, был не в центре, но и не окраине города. Судя по домам, по их ухоженности, здесь жили не слишком богатые, но при этом их можно было назвать «зажиточными людьми». Увидев вывеску «Трактир» напротив антикварной лавки старого еврея, я решил за ней понаблюдать, а заодно пообедать. Сел у окна и заказал подбежавшему половому селянку по-домашнему, пирожки с мясом и квас.

«Хотя кто его знает, кто сейчас здесь живет. Может, и в лавке сменился хозяин. Время нынче такое… сумасшедшее», – подумал я, наблюдая за улицей и лавкой антиквара через окно трактира, неторопливо хлебая селянку. Спустя какое-то время мое внимание привлек паренек лет пятнадцати, в чистой рубашке, серых брюках и ботинках. Можно было подумать, что мальчишка стоит и ждет своих приятелей, вот только кепка-восьмиклинка, папироса в руке и настороженный, словно шарящий по сторонам взгляд говорили о том, что это шпаненок мелкой уголовной масти. Следом пришла мысль, что это карманник на промысле, но вскоре стало очевидным, что того не интересовали карманы идущих по улице людей, так как его взгляд постоянно возвращался к двери лавки. За полчаса, что я обедал, приходил только один мужчина в поношенном вицмундире со свертком под мышкой, но уже спустя десять минут вышел с кислой физиономией и тем же свертком.

«Неужели кто-то собрался грабить лавку?» – только подумал я, как на улице появился лениво шагающий долговязый мужчина, одетый в красноармейскую гимнастерку и галифе не первого срока носки. В руке он держал пакет, завязанный бечевой. На него я обратил внимание только потому, что, как только паренек его заметил, то сразу отлип от стены и подобрался, словно солдат при виде командира. Мужчина среднего роста, плечистый, волосы темные, обильно тронутые сединой. Ничего особенного, только нос сломан. Перебросившись несколькими фразами с мальчишкой, он оглянулся по сторонам и, сдвинув кепку на лоб, несколько раз потер рукой шею.

«Сигнал подал. Грохнут нашего старичка. Ей-ей, грохнут. А кому мы тогда вещички спихнем?»

С десяток секунд ушло на обыгрывание ситуации, при ее удачной реализации у меня появлялось два плюса. Спасение старичка и его благодарность. Я подозвал полового, расплатился и вышел на улицу. Бандит только начал движение к лавке, как стоявшая до этого пролетка с пассажиром отошла от тротуара и медленно поехала в том же направлении.

«Мальчишка наблюдает, двое налетчиков заходят, грабят, потом выскакивают и прыгают в пролетку. Классика жанра…» – с этими мыслями я быстрым шагом, почти бегом, направился к лавке. Главарь вошел первым, следом за ним заходит выскочивший из пролетки второй бандит, который по их плану должен был на замок закрыть дверь, но тут к пролетке подбегаю я и громко кричу:

– Извозчик! Быстро!

Как я и рассчитывал, на подбегающего мужчину бандиты среагировали как на опасность. Бандит, сидевший на облучке, рябой парень, быстро засунул руку под пиджак, а налетчик, собиравшийся закрыть дверь, резко тряхнул правой рукой, и из-под широкого рукава рубашки выскользнула короткая дубинка. Для обычного глаза такое движение прошло бы незаметно, но не для моего профессионального взгляда. С другой стороны, мой крик в какой-то мере успокоил налетчиков и дал мне добраться до двери, пока ее не закрыли. Бандит, изображавший извозчика, начал было говорить, что ждет клиента, но тут же замолчал, когда я с силой рванул ручку двери. Не ожидавший этого рывка налетчик, закрывавший дверь с той стороны, пошатнулся, но уже в следующую секунду взвыл и упал на спину, получив сильный удар кольтом по носу. Быстро шагнув через порог, я сразу взял на прицел главаря, который, стоя у прилавка, только начал разворачивать свой сверток. Он сразу замер под дулом кольта, а я тем временем защелкнул замок входной двери. Сквозь стеклянную дверь было видно, что рябой так и сидит на облучке, в полной растерянности. Я помахал ему рукой через стекло, а он, окончательно сбитый с толку, в ответ только вытаращил на меня полные растерянности и удивления глаза. Только теперь я бросил взгляд на стоящего за прилавком хозяина лавки. Старик Абрам, описанный Воскобойниковым, был стопроцентным евреем, но при этом выглядел очень даже неплохо для своих лет. Лысина, окруженная венчиком кучерявых волос, прикрытая ермолкой, крючковатый нос, на котором сидели очки, оценивающий взгляд прожженного торговца, и что самое странное, в его глазах не было страха.

– Руки убрал от пакета, – спокойно сказал я главарю, стоявшему у стойки. – А теперь пошли вон отсюда!

Растерянность у бандита уже прошла, но при этом он без малейшего промедления сделал то, что ему было приказано. Звериное чутье опытного уголовника подсказало ему, что перед ним стоит хищник сильнее его. Когда за витриной простучали лошадиные копыта, я огляделся и сказал:

– Какие красивые вещи у вас в лавке, Абрам Моисеевич! Прямо глаз радуют.

Вот чего я не ожидал, так это хлопанья в ладоши и ехидного до предела голоса хозяина лавки:

– Браво! Отлично поставленный спектакль! Браво!

Подобный вариант я никак не мог просчитать заранее и поэтому растерянно уставился на старика. Тот, похоже, оказался неплохим психологом и уже удивленно уставился на меня:

– Так… вы… не с ними? Как-то даже странно…

– Вы поставили меня вровень с этими базарными сявками? Столько лет на свете прожили, Абрам Моисеевич, а разбираться в людях так и не научились. Ай-яй-яй!

– Извините великодушно старика. Черт попутал, – он прищурил глаза, с минуту пристально вглядывался в меня, потом сказал: – Не полицейский и в жандармах не служили. Значит, бывший офицер. Войну прошли. Лицо равнодушное, а глаза холодные. Вот только непонятно, где служили. Уж больно вы прытки и сноровисты.

– Какая разница. Поговорить надо.

– Можно и поговорить, – усмехнулся старый еврей. – Только для начала мне хотелось бы знать, кто направил вас ко мне?

– Извините, но не могу сказать. Слово дал.

– Почему-то я так и подумал. Так какое дело привело вас ко мне?

Я вытащил из кармана с десяток монет, которые взял из коллекции, и разложил их на прилавке. Стоило хозяину лавки их увидеть, как его глаза сразу загорелись. Нащупав и достав из-под прилавка лупу, хозяин лавки, больше не обращая на меня внимания, стал изучать древние монеты. Прошло минут пять, когда я уже хотел напомнить о себе, как вдруг прозвучал дверной колокольчик, и мы с антикваром мгновенно подняли головы, чтобы увидеть на пороге открывшейся двери молодую женщину. Это была… Катя. Увидев меня, она на секунду замерла в растерянности, но затем прошла вперед и остановилась в шаге от меня. Не успел старик Абрам открыть рот, как я сказал:

– А еще говорят, что Москва большой город.

– Вот уж никак не ожидала вас когда-нибудь снова увидеть, – оправившись от растерянности, несколько резко ответила мне Катя.

– В свое оправдание могу сказать, что слово свое держу и вас не преследую. Скорее уж вы меня.

Молодая женщина отвечать мне не стала, а перевела взгляд на антиквара:

– Здравствуйте. Мне посоветовали обратиться к вам.

– Здравствуйте, сударыня. Могу я узнать, кто вам дал подобный совет?

– Хозяин ломбарда на Никитинской улице. Семен Кувардин.

– Ах, Сема! Как же, знаю-знаю. Так чем я могу вам помочь, сударыня? – поинтересовался Абрам Моисеевич.

– Вы не могли бы оценить… – тут она достала из сумочки футляр, обшитый черным бархатом, и положила его на прилавок, – вот это.

– Одну минуточку, милостивая сударыня, и я вами займусь, – хозяин лавки повернулся ко мне. – Мне интересно ваше предложение, молодой человек, поэтому прошу вас, посидите какое-то время вон в том кресле.

Медленно, по одной, я собрал с прилавка монеты, ссыпал их в карман и пошел в глубину магазина, к креслу, стоявшему среди остальной антикварной мебели. Разглядывая старинные вещицы, время от времени я бросал взгляды на точеную фигурку женщины.

В чем заключается ее горе, мне было неизвестно, но то, что она отчаянно нуждается в деньгах, было очевидно. Я мог себе в этом признаться: она мне нравилась и как женщина, и как сильный духом человек.

– Этого мало! – неожиданно донесся до меня ее вскрик. – Это только половина суммы настоящей стоимости!

– Вам никто больше не даст, сударыня! Время не то! – вслед за ней повысил голос старый еврей.

Ответом стало громкое всхлипывание. Катя поднесла платок к глазам. Я поднялся с кресла, подошел к прилавку. Старик переминался с ноги на ногу за своим прилавком, приговаривая:

– Не надо, голубушка. Не надо плакать.

Слегка обняв молодую женщину за плечи, я осторожно притянул ее к себе, и она словно ожидала этого, прильнула к моей груди, не отрывая рук от своего заплаканного лица.

– Не надо, хорошая моя, плакать. Все будет хорошо. Обещаю. Все будет хорошо, – тихо приговаривал я, одновременно гладя ее по спине рукой.

Спустя несколько минут, когда она перестала вздрагивать, а всхлипы почти прекратились, я отстранил Катю от себя, потом достал из кармана сухой носовой платок.

– Успокоились? Вот и хорошо. Возьмите сухой носовой платок, он совершенно чистый, и приведите себя в порядок, а я пока улажу свои дела. И знаете что, вы пока посидите в том кресле. Уверяю вас, оно очень удобное.

Молодая женщина растерянно посмотрела на меня, но не стала проявлять свой характер, взяла платок, отошла и села в кресло. Как только она устроилась, я тихо сказал:

– Абрам Моисеевич, у меня есть немного таких вещей, как этот гарнитур.

При этом я ткнул пальцем в открытый футляр, так и оставшийся лежать на прилавке.

– А монеты… Это все, что вы мне можете предложить?

– Не волнуйтесь. Там большая коллекция. Даже навскидку – там не менее трехсот монет.

– Это коллекция Барницкого?

– Понятия не имею. Знаю только одно: у тех господ, у которых я взял эти монеты, нет ни вкуса, ни чести, ни совести, и уж тем более нет каталога со стоимостью коллекции и фамилией владельца.

– Даже так? – несколько удивленно посмотрел на меня хозяин лавки. – Приносите. Думаю, мы договоримся.

– Договоримся. Хм. Это довольно расплывчато, не правда ли? Мне надо знать прямо сейчас: вы дадите честную цену, или мне не теряя времени, поискать других покупателей?

– Я вам дам лучшую цену в этом городе. Никто не даст больше меня. Даю вам свое честное слово. Вас это устраивает?

– Мне сказали, что на ваше слово можно положиться. Приду часам к десяти, – сказал я, затем подойдя к сидевшей Кате, подал ей забытый футляр с драгоценностями, затем руку. – Идемте, Екатерина Михайловна.

Попрощавшись с хозяином лавки, мы вышли на улицу.

– Мне очень стыдно перед вами, – сказал молодая женщина, не успев сделать и десяти шагов. – Простите меня, пожалуйста. Последние дни я словно сама не своя.

– Ничего, с кем не бывает. Сколько вам нужно денег?

Катя резко покраснела, какое-то время молчала, нервно перебирая пальцами ручки сумочки, потом тихо ответила:

– Семьдесят пять тысяч рублей. Двадцать пять тысяч я набрала.

– Приличная сумма. Когда нужны?

– Завтра. На крайний случай – послезавтра. Причем с самого утра, и никак не позже.

– Пятьдесят тысяч я вам железно обещаю, насчет остальной суммы… Тут как получится.

– Вы же не часовщик?

– Нет. Разрешите представиться. Василий Иванович Чапаевский, – сымпровизировал я, не желая открывать свою настоящую фамилию.

– Могла бы догадаться, но я все это время была слишком занята своим горем. Екатерина Михайловна Долматова.

– Екатерина Михайловна, теперь давайте сделаем так. Я отвезу вас домой, а завтра мы с вами встретимся. Вот только когда? – я задумался, глядя на посветлевшее лицо молодой женщины, которая избавилась от груза забот, перевалив их на мужские плечи. – Хм. Не знаю, поэтому сделаем так: ждите меня дома.

На следующее утро я приехал с Воскобойниковым к лавке старого антиквара. Про встречу с Катей я ему рассказывать не стал, так как его это не касалось. Приехали за час до назначенного времени. Сели в трактире, сделали заказ и стали наблюдать за улицей и лавкой антиквара. Мы видели, как приехал старик, рассчитался и отпустил извозчика. Открыл магазин, вошел.

– Интересно, куда это наш старый еврей прямо с утра ездил?

Вопрос был чисто риторический, поэтому я пропустил его мимо ушей. Еще спустя полчаса, в назначенное время, я вошел в лавку с двумя раздувшимися саквояжами в руках. Иван Николаевич остался на улице страховать меня. Закрыв дверь, поздоровался с хозяином лавки и сразу спросил:

– Дверь на замок?

– Обязательно, – последовал ответ. – И табличку повесьте, чтобы не беспокоили. Дело у нас серьезное, а значит, не терпит никакой спешки.

За прилавком у него было помещение наподобие склада, как мне объяснил хозяин, и кабинет, где он вел бухгалтерию и лежали документы. Абрам Моисеевич привел меня в свой кабинет, сел за письменный стол, отодвинув в сторону папки с бумагами, после чего я стал выкладывать перед ним то, что мы отобрали с Воскобойниковым. Одни предметы антиквар осматривал так, на глазок, для других использовал лупу, искал клейма и пробы. Особенно внимательно он отнесся к монетам, но, к моему удивлению, не стал высыпать их все, а только достал из каждого мешочка по десятку монет и какое-то время внимательно их исследовал, потом поднял голову и спросил:

– Монеты здесь все?

– Все, что у меня были.

Какое-то время хозяин кабинета думал, шевеля губами и глядя куда-то в пространство, потом словно очнулся, посмотрел на меня и медленно, словно взвешивая каждое свое слово, сказал:

– Я дам четыреста… шестьдесят тысяч… за все.

– Мало. Меня предупредили, что вы имеете привычку в самом начале торгов сбивать цену на двадцать – двадцать пять процентов. К тому же хотелось бы спросить: у вас, у евреев, совсем не осталось чувства благодарности? Что ни говори, а я вам вчера помог.

Антиквар сначала закатил глаза, потом почмокал, пожевал губами и только затем произнес:

– Ладно. Пятьсот двадцать тысяч. Но это окончательная цена, больше не подвинусь ни на одну копейку.

– Хорошо. Нужны золотые царские десятки, американские доллары или английские фунты и триста тысяч рублей.

– М-м-м. Рубли у меня есть прямо сейчас. С остальным будем сейчас разбираться. Садитесь, молодой человек, в ногах правды нет.

Спустя час я вышел из лавки уже с одним саквояжем и с одним неожиданным и интересным предложением от антиквара. Стоило мне завернуть за угол, как меня догнал Воскобойников. Узнав цену, укоризненно покачал головой, но при этом вид у него был довольный. Взяв извозчика, мы отвезли деньги к Воскобойникову домой, где я отдал ему двести тысяч рублей и остальную его долю в валюте. Взяв деньги для Кати, я поймал любопытный взгляд бывшего агента.

– Когда ждать?

– Не знаю, но приду, скорее всего, скоро.

Не успел извозчик натянуть вожжи, останавливая лошадь, как двери особняка распахнулись, и из дома выбежала Катя. Я только успел сказать извозчику: «Подожди», – как молодая женщина подбежала ко мне. На ее красивом лице отразились сразу волнение и надежда.

– Здравствуйте, Екатерина Михайловна. Не волнуйтесь, я принес нужную вам сумму. Держите.

– Василий Иванович, – молодая женщина приняла завернутую в газету пачку денег и прямо засветилась от счастья. – Не знаю даже, как вас благодарить! Вы просто спасли меня! Вы не просто…

– Поблагодарили и хватит. К тому же вам надо спешить, если я не ошибаюсь.

– Погодите! Василий Иванович, вы благородный человек и поэтому должны знать, на что пойдут эти деньги. Они нужны мне для освобождения моего мужа и отца из тюрьмы, – Катя замерла, ожидая моей реакции на ее слова.

Мне нескольких секунд хватило, чтобы оценить и проанализировать ее откровение. Первое, что мне пришло в голову, так это то, что ее разводят какие-то мошенники. Второй вариант был самый грустный: чекисты устроили ловушку. Третий, жизненный: большевистский начальник при тюрьме построил на этом свой бизнес.

– Вы уверены, что люди, к которым вы обратились, вам помогут? Извините, Екатерина Михайловна, что высказываю свое недоверие, но время сейчас нехорошее. Сейчас столько дерьма всплыло… Извините меня за выражение, но по-другому не скажешь. Может, я лезу не в свое дело, но все равно хочу спросить: зачем вы сами занялись этим делом? Неужели не нашлось у вашего мужа здесь друзей, которые могли бы взять это на себя?

– Спасибо за беспокойство, Василий Иванович. Оно говорит, что вы не только великодушный, но и чуткий человек. Так вот, я не сама договаривалась с тюремным начальством. Я его даже в глаза не видела, потому что с ним говорил мой дальний родственник. Саша Мишинский. До последнего времени он был адвокатом, а теперь стал не нужен. Вы же знаете, что у большевиков все просто делается. Назвали классовым врагом, и пошел прочь! Каким-то образом Саша сошелся с тюремным начальством и стал оказывать помощь людям в освобождении их родственников. Большевик, с которым он работает, как он говорит, падок на деньги и прочие жизненные удовольствия.

– А вы прямо так и поверили вашему Мишинскому?

– Нет! Сразу не поверила, а только тогда, он свел меня с человеком, который мне хорошо знаком и в честности которого не сомневаюсь. Ему в свое время Саша помог выбраться из тюрьмы.

«Третий вариант. Дай бог!»

– В таком случае рад за вас, Екатерина Михайловна. Я пойду.

– Мы не можем так расстаться. Никогда себе не прощу, если мы с вами так расстанемся, поэтому обязательно хочу вас познакомить со своими близкими! Отказа не приму! Вы сколько еще в Москве собираетесь пробыть?

– Несколько дней, может неделю. Надо билеты еще достать.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Катя. – Мы тоже не собираемся здесь задерживаться. У тетушки есть старый знакомый – старший агент пароходства «Самолет». Может, вы тоже с нами? На пароходе.

– Интересное предложение. Надо подумать.

– Тогда я жду вас завтра вечером. Точное время, к сожалению, не могу сказать… Приходите, скажем… к семи-восьми часам.

Мысль об отъезде пароходом заинтересовала меня больше, чем встреча с ее родными. Да и ехать в скученной толпе, окутанной смесью нестираных портянок, ядреного пота и вонючей махорки, у меня не было ни малейшего желания.

– Все же будьте крайне осторожны, Екатерина Михайловна, а теперь разрешите мне откланяться.

От этого разговора у меня остался нехороший осадок. Слишком все легко и просто получалось у Кати. Чувство опасности, выйдя из обычного режима, встрепенулось и подняло голову. В той жизни, находясь на задании, я превращался в хладнокровного, предельно осторожного и расчетливого человека, который никому не верил и ничего не оставлял на волю случая.

«В этом времени не все так однозначно, но предельная осторожность в сложившейся ситуации явно не помешает», – подумал я, как только узнал, что Екатерина Долматова связалась с большевиками.

Дело было довольно опасное и грязное, к которому, без всякой задней мысли, она только что пристегнула меня. Чекисты не будут разбираться, и если перефразировать слова молодой женщины, то в исходном варианте это будет звучать так: раз ты классовый враг, то становись к стенке.

«Если идет слежка, то она начнется прямо сейчас, после контакта с отслеживаемым объектом. Значит, прямо сейчас начнем проверяться».

Наблюдения за собой я сразу не заметил, но это не значит, что меня не ведут. Именно поэтому я решил пойти пешком, так как в этом случае есть намного больше возможностей вычислить потенциальных преследователей. Свернув за первый попавшийся угол, я пошел по небольшой извилистой улочке, которая привела меня к церкви и небольшой площади перед ней. Прохожих было совсем немного, а возле самой церкви били поклоны две богомольные старушки, да несколько нищих сидели на ступенях. Склонив голову, трижды перекрестился, резко повернулся, скосил глаза, но ничего не заметив, снова повернул и пошел вдоль двухэтажных домов. Стоило мне увидеть, как двое пролетариев, намазав стену клеем, прилепили к ней плакат с жирным капиталистом, сидящим на куче зерна и тянущим свои руки к шее рабочего и крестьянина, грозя задушить их голодом, остановился, делая вид, что заинтересовался. Спустя минуту, ничего не обнаружив, пошел дальше, при этом появилась мысль, что у меня просто разыгрался приступ шпиономании. Дойдя до перекрестка, наткнулся на небольшую толпу людей, которые столпились около афишной тумбы, обсуждая что-то и комментируя. Я уже знал, если собралась толпа, значит, висит новое воззвание Совета народных комиссаров. На большом сером листе бумаги по обыкновению были напечатаны грозные слова о внутренних врагах, из-за козней которых голод уже протянул свои костлявые руки к рабочим и крестьянам. Далее по тексту следовали обещания, что это ненадолго, так как скоро соберется красная рать и обрубит эти руки по самые плечи. Люди подходили, читали, отходили. Одни пробегали глазами, плевались, другие громко грозили капиталистам и белогвардейцам, но при этом среди них не было равнодушных людей.

– А ну разойдись, братва! Глянем, Степа, что тут пишут! – неожиданно раздался чей-то громкий и уверенный голос.

Старичок-интеллигент, стоявший рядом со мной, получил толчок в плечо и упал бы, если бы я его не поддержал. Бросил косой взгляд на новых любителей новостей. В шаге от меня стояли два крепких матросика, у которых на бескозырках золотыми буквами было начертано «Севастополь». Судя по тому, что на поясе и у одного и другого было оружие в кобуре, они входили в какой-то большевистский военный отряд. Пока один из матросов начал читать, шевеля губами, декрет, второй стал нагло рассматривать стоящих рядом людей. Если одни просто отводили взгляд, то другие люди разворачивались и уходили, не желая нарываться на неприятности. Матросы были примерно одного возраста, лет около тридцати, но тот, что на меня вытаращился, был чуть пониже своего приятеля и более коренастый, «крепкий в кости», как в народе говорится. Короткая стрижка. Естественно, что когда мы встретились глазами, мой взгляд ему не понравился. Есть такая наглая порода людей, которые считают, если перед ними не прячут глаза, то это они считают за вызов. Он усмехнулся и толкнул локтем своего приятеля:

– Слышь, Петь.

– Чего тебе? – оторвался тот от чтения.

– Ты глянь, Петя, этот гад на меня вылупился! Может, ты контра белогвардейская? Документ кажи, живо! – и матрос шагнул ко мне.

– Ты сам-то кто, чмо в бескозырке?

– Как ты меня назвал, падла?! Ах ты, сука! – теперь в нем уже бушевала настоящая ярость.

– Степа, погоди! – остановил его товарищ. – Предъявите документ, гражданин!

– Вы сами-то кто? – снова спокойно, даже лениво спросил я второго матроса. – У вас самих документы есть?

– Они нам без надобности. Мы моряки революционного происхождения! А вот ты, белогвардейская крыса, мне виден насквозь! Таких, как ты, офицериков я еще в семнадцатом топил… – с этими словами Степан схватился за кобуру, а уже в следующую секунду захрипел, багровея, и замер, вскинув руки к горлу. Со сломанной трахеей много не поговоришь. Второму матросу досталась серия из двух ударов, а в завершении третий, по шее у основания черепа. Отчетливый хруст сломанных позвонков свидетельствовал о том, что прием был успешно проведен. Люди, стоявшие вокруг нас, разбежались в мгновение ока, и даже те горожане, которые в это время просто шли по этой стороне улицы, сейчас быстро меняли маршрут, стараясь как можно быстрее оказаться дальше от этого места. Оставив за спиной два трупа, я быстро пересек наискосок улицу под громкие крики людей, не мешавших и только наблюдавших за мной на достаточно большом расстоянии, затем скользнув в узкий переулок, выскочил уже на параллельную улицу. Увидев проезжающий трамвай, резко взял с места, догнал вагон и вскочил на подножку. Обернулся и только теперь, наконец, увидел своего преследователя, бегущего за трамваем. Это был молодой, спортивного сложения, мужчина лет двадцати пяти, русый. Когда мы встретились с ним глазами, пусть даже мимолетно, по его взгляду стало понятно, что он вроде охотничьего пса, который будет идти по следу до его или моей кончины. Трамвай в это время сделал поворот, и стоило ему закрыть меня от преследователя, как я сразу спрыгнул с подножки и вбежал в тень арки, ведущей в какой-то двор, где и затаился.

К этому моменту мне уже было понятно наглое поведение матросов и желание проверить документы именно у меня. Их направил ко мне этот «топтун». Именно с их помощью он собирался меня задержать, но моментальная расправа над ними заставила его поменять свои планы.

«Молодой, но цепкий, опасный и сообразительный. Вон как матросиков быстро к делу подключил. Надо убирать. А вот… и он».

Филер шел, изредка вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи и бросая словно бы ленивые, а на самом деле настороженные, взгляды по сторонам, но при этом шел без особой опаски, очевидно считая, что я уже где-то далеко. Я тихо свистнул. Он резко развернулся на звук, и в то же мгновение выстрел громовым раскатом прокатился под аркой. Тело преследователя с дыркой в переносице еще падало на глазах испуганных горожан, когда я, незамеченный, быстро зашагал прочь, а еще спустя пару секунд мне в спину ударили истошные крики:

– Убили!! Человека убили!! Люди, помогите!!

Ближайшие полчаса, для своего полного спокойствия, я кружил по городу, неоднократно проверяясь по пути, потом найдя небольшой сквер, сел на лавочку. Возвращаться в особняк, к Екатерине Михайловне, не имело никакого смысла, так как нетрудно догадаться, что в их доме устроена ловушка и мое там появление вызовет лишь прицельную стрельбу. Мне жаль было эту красивую женщину и ее симпатичную сестренку, но помочь им я уже никак не мог, поэтому только и оставалось, что выбросить их из головы.

«Хотя кто этих большевиков поймет. Могут в тюрьму посадить или расстрелять, а могут и отпустить».

Встав со скамейки, пошел ловить извозчика, а еще спустя полчаса вылез из пролетки недалеко от нашего дома. Придя на квартиру Воскобойникова, сразу уловил вкусный запах борща.

– Вы вовремя, Вадим Андреевич. Еще двадцать минут, и сядем обедать.

С минуту думал: рассказать или нет о чекистах? Потом все же решил, что незачем ему это знать.

После обеда мы расположились, чтобы обсудить наши дальнейшие планы. Перед каждым стоял стакан с ароматным, крепко заваренным чаем, а посередине стола ваза с печеньем и сушками.

– Как скоро ехать собираетесь, Вадим Андреевич? – первым начал разговор Воскобойников.

– Что, уже надоел вам, Иван Николаевич? Уже гоните?

– Упаси бог! Живите сколько хотите! Не о том речь шла, а о тех вещах, что остались. Их, наверно, тысяч на сто наберется. Не хотите еще раз прогуляться к Абраму?

– Кстати! Вы мне напомнили о предложении, которое мне сегодня сделал Абрам Моисеевич. Что, удивились? Ничего, сейчас удивитесь еще больше. Он собирается уезжать за границу и предложил мне стать его охранником, сопровождать до Питера. Обещал хорошо заплатить. Может, вы хотите попробовать себя в качестве охранника, Иван Николаевич?

– Упаси боже! Мне и здесь хорошо. Вот только недаром крысы первыми чуют беду и сразу сбегают, а это значит, что грядут на нашу землю беды неисчислимые.

– Вы как поп заговорили.

– Недавно имел встречу со священником нашего прихода. Каюсь, повторил его слова. Но мы опять ушли от разговора. Вы, Вадим Андреевич, заранее меня предупредите насчет отъезда. Сейчас, когда наши взяли Царицын, боюсь, что беда будет с поездами в южном направлении. Или вы через Питер в Финляндию махнете?

– Думать надо, – многозначительно ответил я.

Иван Николаевич макнул сушку в чай, а потом с явным удовольствием ей захрустел. Я глотнул чая и задумался. У меня на руках было два варианта отъезда. Ехать со старым евреем в Питер или на пароходе. Правда, уже одному. Без Кати.

«Катя, Катя. Какие же вы все из себя честные, благородные и наивные. Верить на слово. И кому? Большевикам?»

– О чем думаете, Вадим Андреевич? Тащить вещички Абраму или нет?

– Не об этом думаю. Может, мне пароходом из Москвы отбыть?

– Хм. Можно, вот только как с билетами быть… Сам я не сталкивался с пароходствами, но у знакомых поспрашиваю, но только уже завтра. Лучше мне скажите, что вы насчет женского пола мыслите?

– Предлагаете в бордель сходить?

– Что, брезгуете? – усмехнулся бывший полицейский агент.

– Нет. Вот только как у них со здоровьем?

– До большевиков все было хорошо. У каждой отметка от врача, которого она посещала раз в две недели. Сейчас ничего такого нет. Но это бордель, а у меня на примете есть бланковая мадемуазель. Время от времени пользуюсь ее услугами и никаких сложностей у меня не было. Думаю, ей не проблема найти вам подругу.

– Бланковая?

– Хм. Как-то странно, что вы сего не знаете. Ну да ладно. Женщина-одиночка. Работает сама по себе, в своей квартире. Обычно такие дают объявления через газету. Так что?

– Извините, нет.

– Хозяин-барин, как говорится, а я схожу. Когда вернусь, точно не скажу. Ежели к вечеру, к десяти часам, не буду, то значит, поутру приду.

Бродить по городу после сегодняшних событий мне не хотелось. Да и не нравилась мне Москва под властью большевиков – и все тут! Первым делом осмотрел и почистил оружие. Опробовал метательный нож, который подарил мне Воскобойников. Несколько раз кинул его в большую разделочную доску, которую нашел на кухне, потом от нечего делать снова стал, но уже более внимательно, рассматривать вещи из тех, что у нас остались. В своем большинстве это были богато оформленные безделушки, за исключением шахмат и полудюжины кинжалов в богатом исполнении. Потом полистал библию в золотом окладе, в который были вкраплены бриллианты.

«Вот зачем этому чекисту нужна была библия? – подумал я, вспомнив, что мы нашли ее в его мешке. – Замаливать свои грехи?»

Вечером загулявший Иван Николаевич не вернулся, а я долго ворочался, не мог заснуть, вспоминая сестер, а в особенности красивый профиль Екатерины.

Поздно вечером этого дня на Лубянке срочно собрали совещание из-за одного человека. После покушений и провокаций, устроенных левыми эсерами, чекисты стали нервно и резко реагировать на донесения о возможных контрреволюционных заговорах. К тому же появились сведения, что белые офицеры после захвата Царицына подняли мятежи в Астрахани и Баку. К тому же, судя по последним сведениям, прямо сейчас к Астрахани подходят казачьи полки. Это означало только одно – у страны советов не будет в достаточном количестве хлеба и нефти. Добровольческая армия усиливается с каждым днем, а это надо понимать так, что у белогвардейского подполья становится больше возможностей для агитации против большевиков, а также проведения боевых актов. Значит, в скором времени надо ожидать мятежей в Поволжье и крупных промышленных городах, а особенно в Москве и Петрограде. Об этом говорилось сегодня на совещании у Дзержинского, и именно поэтому Яков Петерс собрал у себя новое собрание. Кроме начальника отдела по борьбе с контрреволюцией Мартина Лациса и четырех его сотрудников были приглашены и посторонние лица. Командир и боец особого красногвардейского отряда.

– Товарищи! Вы уже знаете, – в самом начале заострил свое внимание на поражении заместитель председателя ВЧК Дзержинского, – о сложной обстановке, создавшейся сейчас на юге. Наши товарищи там сейчас бьются, проливая свою кровь, во имя общей победы. Но мы тоже на фронте, товарищи! Только наш враг не стоит здесь лицом к лицу! Нет! Он бьет нам ножом в спину, стреляет из-за угла, ведет подлую агитацию, подрывая нашу власть! Так вот, товарищи, мы собрались здесь для того, чтобы не допустить того, что случилось в Царицыне, здесь, в Москве! Белогвардейская сволочь, окрыленная успехом, везде начинает поднимать голову! К чему я это говорю, товарищи. К нам поступили сведения, что в Москве появился эмиссар, засланный к нам добровольческой разведкой. По непроверенным сведениям это белогвардейский офицер. Поручик. Воевал с германцами. Умеет убивать голыми руками и отлично стреляет. Дважды сумел уйти от наших сотрудников. В связи с обострившейся активностью белого подполья, мы можем думать, что он прислан сюда, чтобы не только активизировать белогвардейское подполье, но и подготовить акт по устранению важнейших лиц нашего государства. Наши враги прекрасно понимают, что народ на нашей стороне, а поэтому боятся открыто выступить, предпочитая бить подло в спину! Он нам нужен живым, товарищи, так как нет сомнения в том, что он много знает. Для начала нам необходимо установить его личность. В этом нам поможет боец особого красногвардейского отряда Елена Скокина. Расскажите нам о нем все, что знаете.

Бывшая купеческая дочь вскочила со стула. За прошедшее время ненависть к любовнику Тани хоть и рассосалась, но никуда не ушла. Месть больше не жила в ней опаляющим разум и сердце клубком огня, а как бы растворилась в ней, горя медленным и ровным пламенем. Она с нетерпением ждала момента, когда увидит перекошенное от ужаса лицо Беклемишева, и тогда нажмет на спусковой крючок. Раз, два… Будет стрелять, пока не выпустит все пули. Увидит, как застынут навечно черты его лица, как его глаза будут слепо смотреть в пространство.

– Эта белогвардейская тварь, враг нашей советской власти – поручик Вадим Беклемишев, – громко сказала Скокина. – Он уехал в Ростов, но спустя две недели вернулся обратно с заданием от командования Добровольческой армии. М-м-м… Это, наверно, все, что я знаю.

– Скокина, ты прежде утверждала, что именно он убил твоего хорошего друга Алексея Распопопа, но ничего не сказала о причине?

– Он… Он убивал людей, которые знают его тайну, – она не была готова отвечать на подобный вопрос, поэтому сказала первое, что пришло в голову.

– Так он что, хороший знакомый Распопова? – удивился Петерс.

– Он… знал его. Через меня… Нет, не совсем так. Через Таню.

Петерс понял, что девушка что-то скрывает, но больше спрашивать не стал.

– Хорошо. Где тогда эта Таня? Кстати, как ее фамилия?

– Ватрушева.

– Ватрушева? Это не ее отец известный на всю Россию миллионщик?

– Да.

– Вот вам и подтверждение тайной миссии Беклемишева, товарищи. Помимо своей контрреволюционной деятельности, он приезжал с поручением вернуть дочь Ватрушеву. И это ему прекрасно удалось. Предполагаю, что тогда, при задержании, он сажал ее на поезд и именно тогда Беклемишев на вокзале убил одного нашего сотрудника, а второго покалечил. Его взяли, охраняли пятеро наших сотрудников, а он все равно смог уйти! Так не может продолжаться, товарищи! Да, у нас нет опыта работы, наши сотрудники не знают элементарных правил сыска! И что из этого?! Надо наращивать опыт! К тому же наши сотрудники были предупреждены, что он опасен! Спрашивается: почему они не предприняли никаких дополнительных мер?! А сегодня мне опять докладывают… – Петерс неожиданно и резко оборвал сам себя, гневно глядя на одного из сотрудников. – Вот пусть товарищ Лоскутов, который руководил сегодня операцией, нам и расскажет о ней!

Нетрудно было заметить, что заместитель Дзержинского был зол и раздражен. Со стула встал помощник Лациса, долговязый мужчина с бурыми, прокуренными усами и цепким, прищуренным взглядом.

– Что можно сказать, товарищи? Принимаю на себя вину целиком и полностью. Ушел от нас этот гад! Убил трех человек и утек! Оправдываться не буду, понесу наказание, какое бы оно тяжелое ни было!

– Понесешь, Трофим Спиридонович, понесешь! Вот только сейчас нам от тебя не исповедь нужна, так как мы тут не попы, а четкое изложение всех твоих действий! – жестко и резко высказался Мартин Лацис, начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

– Понял вас, товарищ Лацис! Четыре дня тому назад к нам поступили сведения, что Махоркин Данила Васильевич, начальник караула, за деньги отпускает арестованных беляков. В караул он заступал по большей части с тремя своими земляками. С ними он делился деньгами, которые получал от Александра Мишинского, бывшего адвоката. Тот находил богатых людей, которые были готовы выкупить своих родственников. Кстати, Мишинский, как мы уже установили, дальний родственник Долматовых. Брали они с человека по пятьдесят тысяч рублей. Из этих денег адвокат получал пять тысяч. Кг-ха! – чекист прокашлялся и продолжил: – Около трех недель назад был задержан бывший полковник Смирницкий Михаил Казимирович. В свое время он преподавал в Алексеевском пехотном училище. С ним в квартире находился капитан Алексей Долматов, муж его старшей дочери Екатерины. Оба были задержаны и заключены в тюрьму. Это их хотела выкупить Екатерина Долматова. Мы тут подумали и решили устроить белым гадам ловушку. Так сказать, поймать их на приманку! Решили, пусть Махоркин их выпустит, а мы за ними проследим и выявим всех, с кем они в заговоре. Вот только эта сука золотопогонная, этот Беклемишев, сорвал весь задуманный нами план. При этом погиб Василий Лемехов, наш боевой товарищ, который пытался выследить эту белогвардейскую сволочь. Еще при задержании золотопогонника погибли два матроса из Боевого отряда.

– Погодите, товарищ Лоскутов! Так эти офицеры, Смирницкий и Долматов, были уже замечены в подрывной деятельности?

– Прямых улик вроде как против них нет, – замялся чекист. – Их взяли во время облавы. Царские офицеры.

– Они оказывали сопротивление? У них были обличающие документы? Оружие?

– Нет. Ничего такого.

– Ладно, с этим потом разберемся. Тогда вы нам скажите, товарищ Лоскутов, что дали предварительные допросы сестер Долматовой и Смирницкой?

– Обе показывают, что познакомились с Василием Ивановичем Чапаевским в поезде. Им так Беклемишев представился, как и сказал, что он часовых дел мастер. Встретились они снова случайно, в лавке антиквара, где Екатерина Долматова пыталась продать свои драгоценности. Тогда они и уговорились насчет денег. На следующий день тот приехал к ним, но входить не стал. Наши люди видели, как Долматова разговаривала с ним на улице, после чего за ним пошел наш сотрудник. Когда мы узнали, что белогвардеец убил матросов голыми руками, то сразу показали Долматовой фото Беклемишева. Она сказала, что это именно он, Василий Чапаевский. Вот вроде как бы и все.

– Что мы имеем, товарищи? У этого человека две фамилии. Беклемишев и Чапаевский. Он владеет смертельными тайными приемами. Отлично стреляет. Все это только подтверждает, что это хитрый и матерый зверь, который не остановится ни перед чем. Он не просто так появился – у него здесь какое-то особое задание. Товарищи! Перед нами стоит непростая задача найти и арестовать этого человека. Какие мысли по этому поводу у вас, товарищи?!

Встал Мартин Лацис.

– Товарищ Петерс, я тут уже подумал с сотрудниками и могу уже кое-что предложить. На допросе Долматовой выяснилось, что после освобождения мужа и отца они собирались уехать из Москвы, уплыв на пароходе. В разговоре с Чапаевским она сказала ему об этом, и тот, похоже, заинтересовался такой возможностью. И еще. Мы подумали так, почему этот Чапаевский, еле знакомый с женщиной, помогает ей такой большой суммой денег?

– Почему? – усмехнулся заместитель Дзержинского.

– Долматова – красавица редкая. Думаем, запал на нее этот белогвардеец. Отсюда появилась у нас мысль: вернуть ее домой с сестрой. Понятно, что под нашим присмотром. Может, клюнет гад на наживку. Также думаю направить наших сотрудников на пристань. Пусть подежурят, ведь в лицо они его знают.

– Помните, товарищи, что он нужен нам живым! Только в крайнем случае открывать огонь на поражение! Это приказ, товарищи!