Глава 12

Будучи наемником, я как-то поучаствовал в одной партизанской войне, где выживал тот, кто первым ловил в прицел своего врага. Там я научился терпению и выносливости. Работа телохранителем выработала во мне принятие молниеносных решений на уровне нервных рефлексов и готовность не задумываясь вступить в схватку. Служба егерем в частном заповеднике и непрерывная, предельно жестокая война с браконьерами отточили до совершенства мое чутье на опасность.

Вот и сейчас я чувствовал, что меня ведут. Связать топтунов с чином из ГПУ труда не составило, и пока для меня было лишь одно непонятно: меня собираются брать или только проследить до места проживания.

Изображая никуда не торопящегося человека, сначала остановился перед первой попавшейся афишной тумбой и сделал вид, что заинтересовался рекламным плакатом «Трудящиеся, не страшны дороговизна и нэп, покупайте дешевый хлеб!» Мимо меня медленно проехал извозчик, а затем остановился, начав о чем-то спорить с пассажиром.

«Похоже, они, – подумал я, отметив, что их спор излишне затянулся. – Проверим».

Оторвавшись от изучения плаката, повертел головой по сторонам, словно решая, куда идти, а затем, перейдя улицу, вошел в пивную. Табачный дым, пепельницы, полные окурков, осклизлые от пролитого пива столы, кислая физиономия буфетчика. Сделал вид, что не понравилось, развернулся и вышел.

Извозчик уже развернулся и ехал по моей стороне улицы, а вот второго агента я не заметил. «Неужели ошибся?»

Но уже в следующую секунду удовлетворенно хмыкнул. Нужный мне тип оказался за афишной тумбой и старательно делал вид, что изучает какой-то плакат. Было еще светло, поэтому мне хватило быстрого взгляда, чтобы запомнить их личности. Честно говоря, мне было непонятно желание чина из ГПУ найти меня. Как-то уж больно мелко.

«У меня сегодня просто день незабываемых встреч. Сначала господа офицеры-налетчики, теперь пролетарский барин, страдающий манией величия».

Ехидничать я мог сколько угодно, вот только сложившуюся ситуацию нужно было быстро разрешить, так как теперь она касалась не только меня одного.

Уйти от наблюдения, после того как вычислил агентов, я мог вполне профессионально, но стоит им это понять, как об этом будет доложено начальству, и я окажусь в разработке у чекистов. Меня будут искать, причем начнут с «декабристок». Придумают контрреволюционный заговор со ссыльными дворянками и присланным к ним белым эмиссаром из-за границы. Может, еще кого-нибудь пристегнут к этому делу, после чего отправят победную реляцию в Москву. Кстати, в этом случае у чекистского начальника будут развязаны руки в отношении Татьяны, даже ухаживать не надо.

Подставлять женщин под удар мне очень не хотелось. Значит, что-то надо придумать. Впрочем, стоило мне услышать вдалеке пьяные голоса, певшие под гармошку, как решение пришло само собой.

Идя прогулочным шагом с видом довольного человека, я перемигивался с гуляющими девушками, а сам пытался уловить буйные звуки какой-нибудь пьянки.

Прошел мимо двух пивных залов, но здесь, кроме пьяных танцев под гармонь, ничего нужного мне не наблюдалось.

Я зашел уже далеко от центра, когда услышал выкрикиваемые угрозы и отборный мат. Голоса были хриплые, злые. Сразу направился в их сторону. Судя по всему, хорошо выпившие хозяева и гости решили устроить танцы под выставленный на подоконник патефон, но в результате кто-то что-то не поделил, и забияки выкатились со двора на улицу выяснять отношения. Судя по ругани и толчкам в грудь, до решительных действий оставалось чуть-чуть. Я придал себе вид осторожного и испуганного человека, который не хочет неприятностей, но надо же было такому случиться, что нарвался на мужика, горящего желанием кому-нибудь врезать.

– Я тебя не знаю! Ты, сволочь, чего тут трешься?! – и попытался ударить меня в челюсть.

Пришлось разрешить ему это сделать, но при этом я слегка уклонился, чтобы удар прошелся по касательной, правда, тут же показательно покачнулся и закричал дурным голосом:

– Ты чего, падла, делаешь?!

Толпа сразу пришла в движение, и мужики, под мат и бабьи крики, принялись месить друг друга.

Размахивая руками, краем глаза я отметил стоявшего в начале улицы агента, который обеспокоенно наблюдал за дракой. Извозчика не видел, впрочем, ничего удивительного в этом не было, так как здесь проживала не та публика, чтобы ездить на пролетках. Пару раз удачно отбивал наскоки пьяных драчунов, но вскоре чувствительно получил по уху и на автомате врезал противнику. Тот хрюкнул и завалился на спину. Кроме хозяев и гостей здесь было немало и любопытных зрителей, которые стояли у своих заборов или смотрели из открытых окон.

– Смотри, Гришке в глаз сунули! – неслось от одного забора, а из окна напротив язвительно кричали.

– Танька, гляди, твово Федьку харей в грязь положили!

Поднырнув под размашистый удар одного драчуна, затем оттолкнув со своего пути другого, я наконец оказался позади дерущейся толпы. Не успел выбраться, как раздались милицейские свистки, а затем топот сапог. Под командные окрики: «Стоять, сукины дети! Стрелять будем!» – я помчался по улице. Для стороннего зрителя картина должна была выглядеть достаточно достоверной: случайно втянутый в драку человек при виде милиции спасается бегством.

– Эй, трус, ты куды побежал?! – раздалось откуда-то из-за забора.

Это народные массы заметили мое позорное отступление.

– Так ведомо куда! Портки стирать! – отвечали с другого двора под общий громкий хохот.

Свернул в очередной проулок, при этом с удовлетворением отметил, что пролетка пройдет здесь с трудом, остановился и прислушался. Ни топота погони, ни пьяных криков здесь не было слышно. Осторожно огляделся, бросил взгляд по сторонам. На окнах висят задернутые занавески, а во дворах нет людей. Почти не касаясь рукой полутораметрового забора, перебросил свое тело во двор, затем, пригнувшись, затаился в невысоком кустарнике.

Прошло несколько минут, послышались стук копыт и фырканье лошади. Пролетка остановилась метрах в тридцати от того места, где я спрятался. Было слышно, как на землю соскочили два человека и сразу разбежались в разные стороны.

Спустя пять минут оба вернулись к пролетке. Я прильнул к щелке в заборе. Несмотря на сумерки, на фоне неба я довольно отчетливо видел обоих.

– Сука! Как сквозь землю провалился! – послышался голос извозчика.

– Похоже, он где-то здесь живет, – предположил второй агент.

– Ты уверен? Он так драпал, что только пятки сверкали, так что может быть где угодно.

– Ты лучше скажи, что делать будем, Саврасов? Вязигин ведь теперь нас с дерьмом смешает, – раздался голос извозчика.

– Я знаю, что ли? – голос Саврасова был злой и растерянный.

– Так как докладывать будем? – никак не мог успокоиться агент. – Может, скажем, что он умело ушел от слежки, а?

– Ага! А этого чудилу рано или поздно прихватят да выяснят, что это Вася Пупкин из деревни Грязь, а никакой не каэр. Что с нами потом будет, сказать?! Хорошо, если только вышибут из органов, а то ведь могут под статью подвести. Забыл Федоркина?

– Такое не забудешь, – буркнул извозчик. – Ладно. Доложим, как есть. Поехали.

Пролетка долго разворачивалась в узком проулке, но спустя какое-то время чекисты все же уехали. Выждав для верности еще пять минут, снова перемахнул забор и бодро зашагал в сторону центра. В гостиницу я вернулся, когда уже совсем стемнело, около одиннадцати часов вечера.

В положенное время я стоял у входа в лавку, немного раздраженный, так как не рассчитал время, а значит, не успел позавтракать. Спустя пять минут пришел Коромыслов, с которым мы открыли лавку, немного посплетничали о последних событиях в городе, после чего я ушел на склад. По традиции, с опозданием прибежал Шустров, соврав, что мать заболела, встал за прилавок. До обеда все шло как обычно, а потом приехали Терентий с Силой.

Новости уже разошлись среди воров, и они хотели лично от меня знать, что произошло в ателье. Рассказал им, все как было, только о слежке чекистов умолчал.

– Значит, ты проводил ту девку до дома и там оставил?

Мне уже было понятно, что я сделал большую ошибку, рассказав о том, что проводил девушку к ее знакомым.

«Впрочем, Черный, если пустил за ней человека, и так должен был знать, куда мы пошли», – при этом сразу оправдал я себя.

– Ее сейчас ищут легавые, а возможно, и чекисты, – попробовал предупредить их я. – Не дело сейчас туда соваться.

– Глянь, Кастет, сявка советы нам дает, – кинув на меня злобный взгляд, неожиданно взъярился Нож. – Кто кипеж на весь город поднял?! Пасть закрой, ракло, дольше проживешь!

После сходки, где все встало на свои места, урки перестали прятать свое истинное обличье.

– А сам ты, Нож? Утерся и пошел бы? – неожиданно встал на мою сторону Кастет.

– Ладно, проехали, – недовольно пробурчал Терентий. – Я что говорю: след за девкой надо ставить, а там, глядишь, на этих сук рваных выйдем да кровушку им пустим.

– По-другому никак, – согласился с ним Силантий. – Значит так, Старовер. Сидишь здесь и ждешь Муху. Как только покажешь ему деваху, сваливай оттуда.

– Сказать можно?

Силантий усмехнулся, Терентий зло зыркнул на меня из-под нахмуренных бровей.

– Говори.

– Есть у меня одна мыслишка, как с жиганами все порешать, только тут вопрос напрашивается: есть у вас свои люди в уголовке и у чекистов?

Уркаганы быстро переглянулись, потом посмотрели на меня.

– Под верное дело найдем, – заверил меня Кастет.

Мой план был прост: рассказать и тем и другим о любви жигана к девушке. Менты с чекистами должны будут понять, что им дают реальный шанс выйти на банду, после чего ворам останется издали наблюдать, как карательные органы разгромят их врагов. Даже если жиганы сумеют выскочить из ловушки, у воров будет неплохой шанс стать на след и выйти на их малину. После моих слов воры сначала задумались, потом стали прикидывать, а в конце решили, что план может сработать.

– Если сегодня что и получится с легавыми, так только ближе к ночи, и там еще неизвестно, как дело закрутится, а этих паскуд надо уже сегодня стеречь. Жди Муху, Старовер.

Муха оказался невысоким мужичком, похожим лицом и фигурой на подростка, но при этом жилистым и мускулистым. Как он мне потом рассказал, начинал форточником, а нынче – вор-домушник, по-блатному – скокарь. Одет он был по воровской моде, неброско, но аккуратно. Пиджак серый, в елочку, отглаженные штаны, «шкары», заправлены в сверкающие сапоги, на голове кепка-восьмиклинка с маленьким козырьком.

– В миру Петром Ивановичем кличут, а так Муха. Ты зови меня Петей, будет в самый раз. А ты, значит, Старовер. Мне уже рассказали, как ты Бура подрезал.

– Будем знакомы. Меня Егором звать.

По пути мы с ним немного поговорили за жизнь, из чего можно было сделать вывод, что мужик он битый жизнью, хитрый и жесткий. Имеет за спиной две ходки и недавно разменял тридцать три годика. Отгулял так, как он сказал, что небо и земля местами поменялись. Что будем делать, решили на месте определиться, и правильно сделали. Не успели мы вывернуть из-за угла, как Муха потянул меня назад за рукав рубашки.

– Стой. Менты уже здесь. Пролетку рядом с домом видел? – я кивнул головой. – Тот, что извозчика изображает, это легавый из уголовки. Он чуть не повязал меня на одном деле. Похоже, опоздали мы. Что делать будем?

Я осторожно выглянул из-за угла.

– Может еще, кто есть? Глянь. Вон двое у афишной тумбы стоят.

Я имел в виду двоих рабочих, в кепках, сапогах и серых фартуках. Один из них сейчас счищал старые афиши, а второй держал ведерко с клеем и трубку новых афиш и рекламных плакатов. Если тот, кто работал скребком, был занят делом, то второй рабочий бросал взгляды по сторонам. Может, от скуки, а может, наблюдал за обстановкой.

– Может, и есть так я не всех знаю, – бросил на них взгляд вор. – Это они нас в свою картотеку пишут, а не мы их. Знаю одно: хату обложили, если будем здесь еще торчать, нас точно заметут.

Он был прав, сейчас рабочий день, а значит, народу на улице было немного, да и тот торопился по своим делам.

– Тогда сделаем так. Обойдем дворами и подойдем к дому с другой стороны. Туда, кстати, и окно их комнаты выходит.

– Ладно, пошли, – с явной неохотой буркнул вор, которому очень не хотелось находиться рядом с милицейской засадой.

Мы сделали приличный круг, стараясь обойти как можно дальше милицейскую засаду, как вдруг Муха толкнул меня в плечо и кивком головы показал на белое трехэтажное каменное здание. Я увидел закрепленное на балконе третьего этажа название этого учреждения, написанное крупными буквами: «Государственное политическое управление». У входа кто-то садился в пролетку.

– Тебя там принимали? – неожиданно спросил меня домушник, а его губы при этом расползлись в ехидной улыбке. Он откуда-то знал, что у меня статья не уголовная, а политическая. В ответ я только пожал плечами.

Не успели мы пройти и ста метров, как я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянулся и увидел знакомого мне мужчину, едущего в пролетке. Лично я никогда его не видел, но при этом знал и ненавидел всем сердцем. Вот такой парадокс попаданца! Он пристально смотрел на меня, даже наморщил лоб, пытаясь меня вспомнить.

Рубленое угловатое лицо. Жесткий, немигающий взгляд. Его никак нельзя было забыть простодушному мальчишке из скита, Ивану Микишину. Это он был командиром карательного отряда, а позже дал показания, на основании которых молодой парень получил контрреволюционную статью, а вместе с ней четыре года тюрьмы. До этой встречи, казалось, что память бывшего хозяина тела выгорела дотла, не оставив и пепла, но стоило мне встретиться взглядом с этим человеком, как мозг словно обожгло пламя ярости.

Сидевший в пролетке мужчина неожиданно крикнул извозчику:

– Стой!

Стоило пролетке остановиться рядом с нами, как я стремительно рванувшись с места, в два прыжка оказался стоявшим на подножке, а спустя какие-то мгновения мой заклятый враг уже хрипел, держась за горло. В это самое мгновение мой мозг словно раздвоился. Мы были вдвоем: я и призрак Ивана Микишина, столь неожиданно воскресшего из мертвых и пылающего местью. Он был судьей, я стал его палачом.

Муха ничего не понял, но при этом не растерялся, прыгнул вслед за мной в пролетку, при этом сильно ткнув в спину извозчика, который, похоже, замер от испуга.

– Езжай, если жить хочешь!

Извозчик испуганно дернулся всем телом, словно стряхнул с себя оцепенение, тряхнул вожжами, и лошадь понеслась. Муха бросил взгляд на извивающееся у него под ногами тело, затем спросил:

– Куда едем?

– В тихое место, – ответил я.

– Понял. Борода, гони сейчас прямо. Как дальше ехать, скажу!

Несмотря на стремительность действий, я отметил парочку проходящих мимо людей, отметил чей-то удивлено-испуганный взгляд, брошенный в нашу сторону. Я не сомневался, что свидетелей будет больше, вот только не все поймут, что произошло, да и, скорее всего, разойдутся они в разные стороны до того, как забьют тревогу.

– Здесь влево сворачивай! Влево, борода! – командовал Муха.

Спустя какое-то время мы оказались на окраине, возле разрушенных и обгоревших развалин каких-то бараков или казарм. Сгрузив дергающееся в припадках удушья тело, я подошел к извозчику, который дрожал мелкой дрожью и умоляюще смотрел на меня.

– Никто тебя не тронет. Держи, это тебе за беспокойство, – и я протянул ему пять рублей, затем, отвернувшись, сказал Мухе: – Прокатитесь как можно подальше, там посиди с ним полчасика, и пусть едет.

– Ты…

– Езжай.

– Держи, – вор достал из кармана пиджака, а затем протянул мне небольшой клубок просмоленного шпагата.

Пролетка уехала, а я быстро прикинул в уме возможные меры, которые могут предпринять карательные органы. Когда начнется тревога, то в лучшем случае чекисты могут послать агентов в направлении, которое им укажут возможные свидетели. Так что пара часов чистого времени у меня было в запасе.

Размотал шпагат, после чего связал за спиной руки чекисту, который к этому времени почти пришел в себя.

– Что глазами хлопаешь? Или ты, Богатырев, до сих пор меня не узнал? Или все же узнал?

– Узнал, сучонок! Узнал, паскуда! – прохрипел он. – Ванька… Сволочь! Пожалели тебя тогда, а зря! Вон в какую матерую контру вырос, падла!

– Моих родных ты тоже пожалел? – спросил я и посмотрел ему в глаза. Вот только не было в них ни страха, ни боли, ни раскаяния. Может, этот чекист не был самым плохим человеком, возможно, даже любил стихи и детей, но при этом он производил впечатление оголтелого фанатика.

– Вас всех давить надо! Всех до одного! Через вас, поганых раскольников, в народные массы идет разброд и шатание! Вы подрываете… – вот только смятое горло не дало ему выговориться. Стоило ему повысить голос, как он поперхнулся на полуслове, захрипел и закашлялся.

Молодой старовер Иван Микишин незаметно исчез еще в дороге, оставив на меня свою месть. Для начала я обыскал чекиста. Извлек из его карманов удостоверение, сложенный вчетверо лист бумаги, кошелек и небольшой браунинг.

– О как! Значит, ты у нас теперь Сергей Васильевич, начальник следственной части. Тоже контру ловишь?

– Ловлю таких, как ты, гадов, и к стенке ставлю! Жаль, что тебя тогда не пришибли, паскуду! Ну ничего, не я, так мои товарищи тебя к стенке поставят! Недолго тебе ходить по земле, гнида церковная!

Развернул лист. Это был мандат, владелец которого мог требовать от гражданских и военных властей полного содействия. Документы и кошелек я засунул ему обратно в карманы.

– Браунинг я заберу себе, Сергей Васильевич. Ты не против?

Богатырев не успел завершить матерной тирады, как захрипел сломанным горлом, затем, дернувшись в агонии пару раз, умер.

Оглядев развалины, я почти сразу заметил, что левый угол барака сильно завалился вперед и держался на честном слове. Перетащив туда труп, качнул стену раз, другой, пока та не рухнула, подняв облако пыли. Спустя минуту угол представлял собой кучу мусора пополам с битыми кирпичами.

Вернувшись к себе, стал ждать воров, не сомневаясь, что Муха обо всем доложит. Правда, думал, что придет Терентий, но вместо него явились Силантий и Семен Биток, в сопровождении Пети Мухи.

Когда я объяснил, как и почему так произошло, Кастет и Биток посмотрели на Петра.

– Старовер все верно говорит, – подтвердил Муха. – Узнал тот парня.

Силантий задумался, пытаясь понять, какие меры предпримут чекисты за убийство их человека.

– Чего извозчика не кончили? – вдруг спросил меня Семен. – Раз! – и все концы в воду.

– Он-то здесь при чем? Пусть живет человек, – ответил я. – Когда время придет, сам за все отвечу. Да и чего вы головы себе ломаете? Ясно же, что чекисты сразу подумают про месть недобитых белогвардейцев.

– Сила, а он дело говорит. Чекист-то – большой начальник, так они сразу на каэров подумают, – подхватил мою мысль Биток.

– Точно, – влез Муха. – Тут чистая политика.

Уркаган немного подумал, потом качнул головой, дескать, принимаю ваши доводы, после чего спросил у меня:

– Взял что-то у чекиста?

– Браунинг забрал, себе оставлю.

В это самое время у заместителя председателя уездного ГПУ Вязигина уже час как шло совещание. На нем присутствовали начальники отделов и подразделений, начальник милиции Дударев и заместитель начальника уголовного розыска Дровин. За это время все уже успели высказаться под хмурым взглядом зампреда, теперь пришла очередь самому хозяину кабинета подвести итоги.

– Где ваши стукачи и осведомители, я спрашиваю?! Почему нет четких планов действий?! Где отчеты по результатам уже выполненной работы?! Мало времени прошло?! Шесть часов прошло, и этого вам мало?! За это время можно весь город перетрясти! Где результаты, я вас спрашиваю, товарищи?! Похищен ответственный работник ГПУ! Наш, советский, пролетарской закваски человек, душой и телом преданный делу коммунизма! Вы это понимаете, товарищи?! Похоже, что нет, раз ничего не делаете для спасения своего товарища! Я понимаю это так, что мне придется самому взяться за это дело! Мишкин! Не вставай! Ты, Петр Семенович, недавно уверял меня, что у тебя везде глаза и уши, что мимо твоих сотрудников ни одна белогвардейская сволочь не проскочит! А теперь что ты скажешь?!

– Скажу, что все еще продолжаю считать, что это нападение не акт недобитой контры, а попытка ограбления или чего-то такого. Сотрудники Богатырева утверждают, что он уехал, оповестив их за несколько минут о своем отъезде, а это значит, что его не могли ждать по пути следования. Это какая-то нелепая случайность. Мне пока больше нечего сказать.

– Садись! Дровин, твои опера первыми приехали к месту похищения! Где их хваленые навыки? Мне передали свидетельские показания, которые они собрали. И что? Из них даже непонятно, сколько было бандитов, какие приметы. Это как понять? А может, они просто не хотят работать? Я же могу расценить их расхлябанность как саботаж и пособничество врагу! Где извозчик, который их вез?! Почему его до сих пор не нашли и не допросили?! А если он мертв, где его труп?! Антон Иванович! Я тебя спрашиваю?!

– Все мои люди на ногах и делают все, что в их силах! Я даже отозвал нескольких сотрудников с отдыха, сейчас они ищут извозчика.

– Не нескольких, а всех! Снимай своих людей с дел и кидай на поиски! Никаких возражений не принимаю! У тебя, Дровин, все воры и бандиты как на ладони должны быть! Почему твои люди прямо сейчас не шерстят малины и притоны?! Хватай всех, допрашивай, а если надо, ставь к стенке! Да, так! У нас нет времени для церемоний с этим отребьем! Дударев, тебя это тоже касается! Всех отправляй! Пусть с ног валятся, но все равно ищут! Ты, Сипягин, и ты, Бергман, доложили, что след оборвался в Александровской слободе. А я вас хочу спросить: что, там не советские люди живут? Послать туда людей! Берите всех сотрудников! Пусть прочешут, просеют через мелкое сито местных жителей! – зампред резко, со скрежетом отодвинул кресло и поднялся на ноги. – Товарищи, это дело большой политической важности! Вы и сами это знаете, но подумайте о том, какие завтра слухи пойдут по городу! Сразу хочу всех предупредить: если до меня дойдут сведения, что кто-то рассказал журналистам о том, что случилось, пусть прощается с должностью. И это самое малое, что ждет такого сотрудника. Также хочу довести до вашего внимания, что, если завтра не будет результатов, я сам приму меры в отношении каждого из вас! Вы меня знаете! Теперь транспорт. Заведующие ведомственными гаражами уже получили соответствующий приказ. В помощь и усиление вы также получите роту красноармейцев 21-го пехотного полка! Командир полка в курсе, согласуйте с ним свои действия. Телефон дежурного возьмете у моего секретаря. На этом у меня все. У кого есть вопросы?

– Товарищ Вязигин, я не могу сейчас выделить людей. Мы получили сведения по банде гастролеров…

– Ты что, опер, не понял?! – глаза зампреда ГПУ гневно блеснули. – Мы сейчас на войне! Тебе дан приказ, Дровин, выполняй! Не выполнишь, под трибунал пойдешь! Ты меня понял?!

Сотрудники уголовного розыска, уже просидевшие сутки в засаде, вдруг узнали, что замены не будет. Сейчас агентов было двое: один находился в подъезде, а другой изображал извозчика, стоявшего недалеко от дома. На него возлагались обязанности караульного, при появлении подозрительных лиц он должен был засвистеть, а затем действовать по обстоятельствам. Вот только случилось непредвиденное: молодой парень не выдержал бессонных суток и случайно заснул.

Агента разбудил резкий окрик клиента, которому нужно было ехать.

– Эй, человек, царство божье проспишь! Ты свободен или ждешь кого?!

Оперативник встряхнулся, с трудом выходя из крепкого сна, и еще мутными глазами увидел, как от подъезда отъехала пролетка. Еще не сознавая, что случилось, он соскочил с облучка, выхватил револьвер, кинулся бежать к дому, со страхом и болью понимая, что произошло непоправимое. А еще через полчаса к подъезду подъехала дежурная группа. «Извозчик», обезоруженный, с поникшей головой, был отправлен под охраной сотрудника в управление.

Воры, в свою очередь, тоже упустили жиганов. Человек, правивший лошадью, похоже, отлично знал город. Накручивая петли, он ушел от преследования, и последний след, ведущий к банде, был обрублен.

После того как в городе снова начались облавы, ко мне неожиданно переселился Петя Муха, при этом объяснил это так: здесь, в лавке, вора никто искать не станет.

– Спать на полу будешь? – усмехнулся я.

– У тебя на складе тулупы висят. Дашь?

От него мне стало известно, что большая часть банды свалила из города, найдя пристанище на постоялом дворе Терентия. Муха, как неожиданно выяснилось, обладал талантом рассказчика, так что я с удовольствием слушал его побасенки о воровской жизни. Днем он где-то пропадал и появлялся ближе к вечеру, когда по булыжной мостовой начинали топать сапоги красноармейских патрулей.

В Красноярск он попал около трех лет назад, выйдя на свободу после второго срока, да так и прижился у Терентия. Не курил, кокаин не употреблял, в карты играл, как он говорил, без азарта, а его подлинной страстью была игра на бильярде.

От него я много узнал об отношениях урок и жиганов. Он подтвердил, что большинство «новых» бандитов обладают дворянскими замашками и военными навыками. Их ненависть к ворам объяснил тем, что жиганы отвергают воровской закон, а когда их принуждают его выполнять, начинают мстить. Так и здесь получилось. Убили ювелира, работающего на воров, затем расстреляли малину, на которой в основном собирались деловые ребята Резаного. Откуда они пришли и чего выжидают, никому из воров не было известно. Единственное, что было ясно, так это то, что у заезжих жиганов есть везде свои люди. Как среди воров, так и в уголовке.

– Ну, воры – это понятно, а уголовка здесь каким боком?

– Тут все просто, – усмехнулся он снисходительно. – У легавых стукачей хватает, а о жиганах ни одна падла не знает. Как такое может быть? Только в одном случае – у залетных имеется свой блат в уголовке!

От него я узнал, откуда у Терентия и Силантия появились их клички. Нож, как оказалось, получил свою кличку еще на царской каторге, где по воровскому приговору зарезал двух заключенных, которых признали стукачами. Зато Кастет заработал свое новое прозвище сравнительно недавно, в девятнадцатом году, когда убил чекиста и забрал у него, кроме оружия, кастет, который оказался наградным и имел дарственную надпись «За беззаветную храбрость и пролетарскую бдительность».

– Тогда на всех малинах только об этом и говорили. Правда, еще говорили, что он его этим кастетом и добил, но тут врать не буду, не знаю.

Про Семена Битка он ничего не мог сказать, за исключением того, что за ним два срока и несколько убийств числятся, а вот насчет Кирьяна слухи ходили страшные. Оказалось, что резал этот молчаливый убийца людей беспощадно, не щадя никого, ни старого, ни малого, поэтому и кличку получил такую – Мясник.