43
Олег
Десять лет! Десять лет, ровно, прошло с тех пор, как мы были здесь вместе! Десять лет, Господи! И пять с того момента, как я запретил себе хотя бы вспоминать о ней! Почему же до сих пор так больно? Почему до сих пор я, как мальчишка, срываюсь от одного ее голоса? А дурацкое сердце бьется так, что меня сейчас просто разорвет изнутри?
Чего только мне стоило не сорваться по дороге в номер, не выбежать под дождь к ней, — такой… Такой хрупкой на фоне ночного города… Такой… Единственной… Щемяще единственной… И… такой фальшивой…
Разве я не знаю, зачем она все это затеяла? Зачем пришла сюда напоминать о прежнем? О дождях этого города, о его ночных улочках, о весенних ливнях, под которыми я клялся ей в вечной любви, стоя на коленях и кружил свою Марию на руках, хохоча от счастья, забывая обо всем на этой земле?
Знаю. Слишком хорошо знаю. Она просто играет на прежних чувствах. На воспоминаниях, которые разорвут меня на части. Расчетливо играет. Сознательно. И пусть сердце мне сто раз орет о том, что Маша, как и я, возможно, всем пресытилась, и поняла, что самого главного не найти ни в одной золотой куче, уж слишком самоуверенно она себя вела. И этот ее смешок в последней фразе. Он показал все. Показал ту власть, которую она прекрасно чувствует надо мной. Превосходство и ощущение того, что она, как всегда, получит все, что хочет. Четкое знание, что я все брошу и побегу за ней.
Воздуха становится мало. Невыносимо мало. Я задыхаюсь и захлопываю дверь с такой силой, что, будь номер менее добротным, посыпалась бы штукатурка. Дверь должна быть запертой наглухо. Чтобы не дать мне выйти отсюда, не позволить вернуться к ней.
Какими долгими были эти несколько минут, пока мы подымались! Я бы сто раз сорвался, а если бы это случилось несколько лет назад? Двери бы выбил, чтобы бежать за ней, как собачонка! Отель бы разгромил, если бы кто-то встал на моем пути…
И даже сейчас — просто выворачивает от боли. Настолько, что только резкий удар по шкафу приводит меня в чувство. Ободранная кожа и пронзительная боль в локте. Физической болью иногда можно вытеснить другую. Черт! И надо же было мне так распахнуться! Что на меня нашло? Разве не знал, что бывает, если позволять чувствам прорываться? Знал. Знал, и надежно оберегал свои замки. Только вот не думал, что в том, что заперто, осталось столько боли.
— Что, Филатов, решил, — забылось и прошло, — я криво усмехаюсь своему перекошенному отражению в зеркале. Под ногами валяется какая-то перевернутая тумба, — видимо, упала от моего удара. Зато вокруг все перестало плыть, как в тумане. Очертания и ясность возвратились, — и это уже, в общем-то, неплохо.
— А ведь ты знал, — бормочу себе под нос, наполняя стакан виски, до краев. — Знал, сколько всего затолкал себе вовнутрь, запретив даже вспоминать себе об этом.
Знал. И все-таки позволил броне опасть. Не ожидал, что будет так жечь и выворачивать. Думал, будет легче. Да и встретить ее не ожидал. Никак.
Первый стакан улетает залпом. Второй наливаю уже помедленнее и подхожу к окну.
Она все там же, — даже на фоне ночи маленькая фигурка в черном заметна. Прохаживается, — неторопливо, плавно, — Боже, как же у меня рвало когда-то крышу от ее походки! Задирает голову и всматривается в окна наверху, как будто чувствует, что я на нее смотрю. Уверена, что я выйду, да, Мария?
И куда только подевался весь мой цинизм и выдержка? Я снова со всего размаху хлопнул кулаком о стену. Даже не разберу, на кого сейчас я больше злюсь. На нее, — за то, что так легко позволила себе прийти и играть моими чувствами, — или на себя, за то, что эти чувства снова всколыхнулись? И за то, что мне сейчас так хочется поверить в то, что она действительно что-то поняла с годами…
А ведь все было так замечательно! Такой на удивление прекрасный день! Жанна… Просто воздушное облачко и сгусток настоящего, — впервые, за многие годы я повстречал такую… И вроде бы ее слова банальны и просты. Но, увы, редко бывают те, кто в них верит.
Что она там говорила? Человек — самое главное. Все остальное, — достижения, которыми гордишься и которым радуешься. Все верно, — так оно для меня всегда и было. Только не для тебя, правда, Мишель?
— Человек, — произношу я довольно громко, глядя на фигуру за окном. — Деньги, Маша, зарабатывает человек. А если на человека тебе наплевать, то и денег ты не получишь. Кажется, все логично.
Странно. От звука собственного голоса я начал успокаиваться. Боль, только что разрывавшая меня на части, притупилась. Перед глазами поплыли другие картины. Не те, что поглотили меня с самого начала, в которых мы, счастливые, переполненные такой любовью, которая так и рвалась из каждой поры тела, чувствовали себя одним огромным миром. Другие. В которых губы уже не моей Маши, а Мишель презрительно искривлялись в насмешке, а я таскался за ней, вымаливая, чтобы она хотя бы выслушала меня. Не понимал, как женщина, что засыпала в моих руках после бурной страсти, шептавшая в полусне слова любви, просыпавшаяся от моих поцелуев и притягивавшая меня к себе, еще не до конца проснувшись, могла уйти и не сказать ни слова. Не понимал, как такая любовь могла вдруг взять и исчезнуть в один миг. Любовь не исчезает, не испаряется вот так мгновенно. Знаю по себе. Даже давняя, давно забытая первая влюбленность лежит где-то, пусть даже на самом дне моей души, а когда мы ненароком встречаемся, очень редко и всегда случайно, наши глаза все равно светятся ее отголосками, и нам становится от этого тепло. А здесь… Безумие. Страсть. Мы дышали друг другом и не могли надышаться. Не спорю, — любовь могла пройти. Могла. Могла опалить новая, и даже с большей силой. Мог быть расчет, чем все и оказалось в конечном счете. Но — разве наша любовь не заслужила хотя бы нескольких прощальных слов? Разве на тех, кого любил, сможешь потом смотреть с насмешкой и презрением?
— Не сможешь, — кивнул я третьему стакану виски.
По крайней мере, выпивка меня расслабила и протрезвила от всех этих чувств. Я стал хотя бы дышать ровно. И мозги чуть прояснились. За много лет.
Даже не знаю, что меня убивало больше. То, что она ушла, или то, что не дала мне даже шанса. Просто встретится. Просто поговорить. Конечно, я возвращал бы ее всеми силами, даже не спорю. Но разве это повод вытирать о меня ноги? Нет, не так. Не об меня. Об того, с кем эту женщину связывало так много… Черт! Ведь можно было просто остаться добрыми знакомыми! Конечно, мы бы не дружили и не отправляли бы поздравлений к праздникам, но, во всяком случае, могли бы улыбнуться друг другу при встрече. А иногда и выпить вина, вспомнив старые добрые деньки. И обратиться за помощью, если бы вдруг что-то стало бы нужно. Разве не так поступают нормальные люди?
И все же перед глазами вспыхивают картины.
Ее растрепанные белокурые волосы, мокрые от дождя… Ее губы, так сладко и трепетно дрожащие рядом с моими, припухшие от поцелуев, терпко пахнущие виноградом и чем-то еще, совсем неуловимым… Этот ее запах… Он всегда концентрировался в губах. И его хотелось пить, напиваться, переполниться, впитать в себя эту легкую дрожь…
Ее глаза… Обволакивающие… Втягивающие меня в какой-то нереальный, неповторимый мир, в котором были только она и я, туда, куда никому и никогда не было и не будет входа…Глаза, становившиеся огромными в ночной темноте нашей маленькой квартирки, нависающие надо мной так близко, кажущиеся бездонными…
Ее кожа… Самое приятное на ощупь из всего, к чему когда-либо прикасались мои руки… Горячая под ладонями, пока тело извивается в страсти…
Ее чуть хриплый голос, шепчущий жаркие слова, когда она была уже на пределе, на пике страсти…
Все в один нахлынуло и оглушило, — куда там грозовому ливню… Все ожило, снова став ярким, бесконечно, до цветных пятен в глазах. Даже номер, кажется, наполнился ее запахом, ее дыханием, — шумным, громким, задыхающимся прежде чем она закричит, впившись ногтями в мою спину, дыханием, от которого окончательно срывает крышу, и я забываю обо всем…
Даже отсюда видно, как Мария, привычно передергивает плечами, как всегда, когда что-то шло не так, как ей хотелось и медленно уходит прочь, все еще несколько раз оглядываясь на окна верхних номеров.
А я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься на балкон и не окликнуть ее. Даже тело, не слушая меня, само дергается, — и только в последний момент мне удается сдержаться.
Нет. Я не полечу больше, сломя голову в этот омут. Не сейчас, по крайней мере. Нужно все выяснить и обдумать. Губы сами кривятся в насмешливой улыбке в ответ на жалкие обрывки мыслей о том, что она, возможно, искренняя и действительно изменилась. Тело научилось чувствовать фальшь на рефлекторном уровне?
Этой ночью думать о сне уже бессмысленно. Да и не хочется, чтобы в нем ко мне возвращались давние картины прошлого. Иначе я за себя не отвечаю. Иначе просто не выдержу, воли не хватит. Я знаю. Только она умеет так подчинить меня себе. Только она, — и больше ничего на свете.
Бутылка виски как-то незаметно опустела. И что? Я теперь буду всю ночь напиваться, как последний идиот? Хотя, — хотелось бы. Напиться хотя бы раз настолько, чтобы забыть эту женщину и все связанное с ней безумие. Чтобы ее образ убился алкогольными парами окончательно и навсегда. Только, увы, так не бывает.
Усмехнувшись, я наконец понимаю, чем займусь в долгие часы до рассвета. Кроме Марии, была в моей жизни еще одна мечта, большая и светлая, еще с тех молодых времен. Только вот руки все не доходили, — слишком боялся, что сегодняшние воспоминания вырвутся наружу, стоит мне только заняться ею. Что ж, они уже вырвались. Так что время, наверное, пришло.
Добравшись до портфеля, достаю потрепанную папку, которую столько лет вожу везде с собой. От давней мечты становится тепло внутри. Настолько, что я даже трезвею. А, впрочем, я и не пьянел, давно разучился. Ни от чего не пьянел, кроме Марии. Никогда.
Как там говорила Жанна? Достижения? Что ж. Вспомню-ка я о том, чего когда-то так хотел достичь! До того, как стал, как сумасшедший, зарабатывать деньги, надеясь этим вернуть Марию…