61

Олег.

То ли я схожу с ума, то ли просыпаюсь после тяжелого сна, оставившего по себе липкий пот и ощущение брезгливости. Желание петь и кружить Жанну на руках сменяется желанием громко рассмеяться над самим собой. Она действительно стала моим чудом. Лучиком солнца, в котором нет игры и фальши. Самым чистым бриллиантом, который случайно завалялся среди стекляшек, а никто его так и не распознал.

Мне хорошо просто от того, что она рядом.

Когда просто идет, так искренне, по-настоящему любуясь всем тем, что вокруг. И… Я просто млею, когда ловлю на себе ее взгляды. А она бросает их постоянно, каждый раз будучи уверенной, что я не замечаю. Только маленькой рыбке и невдомек, что каждый ее взгляд будто гладит меня по лицу, и не чувствовать его просто невозможно.

Я действительно схожу с ума и теряю голову. Чувствую себя мальчишкой, в первый раз ощутившим вкус поцелуя и аромат женщины, которая впервые оказалась так близко. А все оттого, что она действительно оказалась ближе всех тех, кто были в моей постели за последние годы. Она рядом со мной душой, и это так ощутимо и удивительно, что я начинаю забывать с ней обо всем на свете.

Только одни глаза способны смотреть ТАК. И, кажется, она распахивается полностью, когда смотрит. Я будто могу прикоснуться к ее сердцу в такие моменты. И это действительно сводит с ума, особенно после тысяч глаз, в которых слишком явно читается полнейшее отсутствие сердца. Вернее, оно у них, как секс, — чисто физическая функция, и не более.

И я тону в ней, понимая, что хочу утонуть. Хочу, как дракон, обхватить ее обеими руками и не выпускать, не отдавая никому свое сокровище. Хочу плюнуть на все и просто быть с ней, — каждым вздохом, каждой клеточкой тела.

И ничего больше не хочу. Ни бизнеса, ни слов, ни встреч, ни денег. Только ее. И уже тем более, — никаких проверок. Зачем? Жанна, — ветер, воздух, который врывается в мою грудь, слишком долго просуществовавшую на искусственном дыхании. Даже если этот ветер разметает меня в клочья, — плевать! Плевать на все, когда она рядом! Когда так близко, что, стоит прижать к себе сильнее, и мы растворимся друг в друге без остатка!

Еще одна встреча. Еще одна последняя сделка. Ради нее приходится отправиться в оперу. Она должны принести, возможно, наибольшую прибыль из всех контрактов, который я заключил за эти недели вместе взятых. И все-таки, я бы плюнул на нее, даже несмотря на кредит и наполеоновские планы. Плюнул бы, если бы не Жанна со своим здравым смыслом. Который я заставлю ее однажды потерять. Который я теряю, стоит мне только услышать ее запах, — и это со мной впервые в жизни!

Никаких больше проверок. Мне плевать, что она, возможно, только пока такая искренняя и настоящая, а со временем, почувствовав вкус богатой жизни, изменится, став очередной фальшивкой с суммами вместо души. Мне плевать на все. Пусть будет, как будет, — над этим я не властен. Но стоит ли терять драгоценные минуты жизни на ожидание, если мы можем быть вместе? Хватит издеваться над собой и над ней, — ведь она тянется ко мне с не меньшей силой, что и я к ней! Если бы только не эта сделка… Я бы не выпустил ее из номера… Ближайшие дней пять. Клочка бы целого не оставил бы от ее платья… И хорошо, что она держится в стороне и отворачивается от меня в машине к окну. Потому что, как бы я ни старался, перед глазами пляшут картины всего того, что мы могли бы сейчас делать, оставшись в номере, и я уже почти даже ненавижу Кирсанова с его нездоровой любовью к опере и идиотскими убеждениями, что дела нужно вести только с теми, кто разделяет его тягу к прекрасному.

Мы натолкнулись на Кирсанова в холле. Пятидесятилетний судовладелец и медиамагнат с рыхлым лицом и пивным животиком, окинул нас одобрительным взглядом. А на его локте… Повисла Мишель.

Как всегда, ослепительная. Сияющая. Уверенная в себе и в своей неотразимости. Королева. Единственная особенность, которая всегда отличала Марию от всех безмолзглых кукол, гоняющихся за богатством, — она никогда не бегала за мужчинами, никогда не гонялась за ними и не держалась ни за одного из них. Нет. С царственным величием и легким пренебрежением она позволяла им бросаться к ее ногам. Холодно и скупо одаривая их редкими благосклонными улыбками, непостижимым образом умея убедить их в том, что быть у ее ног, — величайшая честь, оказанная им Королевой. Да. Мария всегда была именно такой. Кроме того времени, когда мы были вместе.

И стоило мне лишь встретиться с ней взглядом, как темное хмурое облако то ли влетело, то ли проснулось внутри меня, затапливая всю благостность и легкость последних дней хмурым обжигающе-ледяным дождем. Внутри все сжалось, переворачиваясь. Сдавливая все внутренности. Разбивая все иллюзии о том, что можно беззаботно поддаваться чувствам. Темная злоба, заставившая меня когда-то запереться в квартире на неделю и пить, разбивая и круша вокруг себя всю посуду и мебель, всколыхнулась, поднявшись до самого горла. Потому что она снова пробудилась, и в один миг остудила все мои порывы в лед.

«Самые корыстные женщины всегда выглядят самыми искренними», — стала нашептывать она мне, напоминая простую истину, которой научил меня горький опыт. Потому что так оно и есть. Те, у кого хватает ума, всегда создают иллюзию бескорыстности. Искренней любви. И даже человечности. Конечно, фальшь всегда заметна. Липкое притворство в сто раз противнее откровенной сделки по расчету. А попытки таких барышень пролезть в душу нелепы и смешны. Однако… Однако существуют в этом мире и такие, как Мария. Безупречные актрисы, которым поневоле начинаешь верить.

Кажется, я слишком крепко сжал руку Жанны. Как-то рефлекторно.

Мария еле заметно улыбнулась. И в этом легком движении губ было такое торжество победителя, что я на миг потерял дар речи. Неужели она до сих пор читает меня, как открытую книгу? Неужели я перед ней до сих пор, как на ладони? Хотя я, кажется, неплохо овладел искусством притворства за эти годы! Но ничего не попишешь. Та, кого однажды пустил в самую сокровенную глубину души, видимо, способна заглянуть туда в любой момент. А Мишель слишком прочно там обосновалась. Вытаптывая все живое острыми каблуками своих шпилек внутри меня. И каждый раз с одинаково изощренной жестокостью.

Она скользнула по Жанне пренебрежительно-насмешливым взглядом и отвернулась, всем видом демонстрируя, как ей неинтересна эта встреча. Пока я представлял Жанну Кирсанову, она уже приветственно кивала кому-то из знакомых. Один взгляд, продлившийся меньше минуты. А мне будто дали под дых и я задыхаюсь, почти не соображая, что говорю и где нахожусь. И снова на меня обрушились ливни Парижа той давней и запыленной весны. Глаза, которые сияли любовью. И обжигающий лед предательства, когда все, что во мне способно было любить, разбилось в хлам, а эта женщина, самая желанная на свете, со все той же неизменной улыбкой, потопталась своими безупречными ножками по тому, что еще осталось живым, извиваясь от судорожной боли.