Глебов

Какой-то на удивлении светлый и приятный сон разрывает реальность, долбящая надрывным звонком. Резко сев в кровати, потерев спросонья лицо, я нашариваю под подушкой телефон.

– Да!

Кому что на хрен надо во втором часу ночи?!

– Гад ты!

Тряхнув головой, решаю, что подглючиваю со сна и, отведя трубку от уха, смотрю на входящий.

– Сволочь, – продолжает трубка голосом, разъевшей мне мозг, душу и сердце, Машеньки Морозовой. – Настоящая, отборная, такая, какой не бывает.

Заплетающимся таким голосом.

Сознание включается на раз-два.

– Где ты?

– Нигде! – злится она. – Всё ты, только ты во всём виноват! Если бы не твои идиотские выходки, всё было бы…

Твою же мать!

Плечом прижимая телефон к уху, я одеваюсь так быстро, что позавидовали бы и пожарные. Слушая, в чём и когда был виноват, молясь, лишь бы моя прелесть не бросила трубку.

– Из-за тебя я останусь старой девой! – И снова злые обвинения.

Хотя как раз вот это – вряд ли.

– А где останешься? – Вопрос на удачу, набрасывая куртку и хватая ключи от машины.

– Ч-что? – Икнув, не понимает прелесть, которую после этого я буду долго и со вкусом воспитывать. – Да пошёл ты!

На заднем фоне долбит музыка. Хреново, учитывая, что клубов у нас десятки.

– Ага. – Два оборота ключа, и сбежать вниз по лестнице, потому что лифт слишком долгий. – Пойду, Машенька, только скажи куда идти…

– В Сибирь! – явно сдержав что-то, не настолько приличное. – Катись, Илья Глебович, в Сибирь. К свои медведям, собакам и бывшей! И не смей называть меня Машенькой!

С той стороны трубки интересуются, налить ли ей ещё, и моя безалкогольная прелесть соглашается.

– Не буду, если скажешь где ты. Ты ведь хочешь, чтобы я посмотрел как тебе без меня хорошо?

Опасный вопрос, после которого она может и послать, бросив трубку. Но пока мне везёт, и Маша просто молчит.

– Прекрасно, как никогда, – наконец, зло шипит она в телефон. – Насладись, если хочешь. Я в «Сириусе» на Ленина.

И бросает трубку.

Всё, радость моя, бойся, я еду.

Очень быстро еду, и закономерно нахожу Машеньку у бара, распластавшуюся по барной стойке на радость двум сидящим рядом имбецилам.

– Радость моя, а тебе, и правда, прекрасно. – Она вскидывается, и в, разрывающих меня всего, грустных глазах, появляется злость.

– Лучше, чем когда бы то ни было! – шипит Машенька, опрокидывая в себя очередной шот.

Кивком спрашиваю у бармена объём выпитого, на что он закатывает глаза. Понятно. Непонятно с чего мою прелесть так развезло.

Игнорируя, как заходится сердце от одного этого «моя прелесть», подхожу вплотную, оттесняя одного и взглядом посылая второго смертника искать себе другую жертву.

– Маш, у меня виски есть, – хмыкнув, увожу из-под её носа последний полный шот. – Поехали? Пожертвую тебе всю бутылку.

– Дане своей жертвуй! – И снова попытка допить уже явно лишнее. – Отдай!

– Отдам, – киваю согласно, отводя рюмку подальше от дёрнувшейся было Машеньки и бросив взгляд на бармена, – на улице. Тебе ведь жарко, Маш? Пойдём, подышим?

– Я с тобой одним воздухом дышать не хочу! – И, обращаясь к бармену: – Ещё!

– Простите, не могу, пока вы не вернёте посуду, – беспомощно разводит руками тот.

Злая Машенька, осознав подставу, медленно разворачивается ко мне и встаёт. Пошатнувшись, встаёт, но восстанавливает равновесие, схватившись за спинку стула.

– Верни!

– Верну. – Кретин я, как есть кретин. Потому что, после недели её вымораживающего игнорирования, даже такая, она вызывает столько эмоций, что хоть сразу в дурку. – Подышим, и верну.

И она смотрит, щурясь. Пытаясь прикинуть чего от меня ждать, но в таком состоянии это заранее бесполезное занятие.

– Ладно. – Не придумав ничего лучше, прелесть шагает ко мне.

Вот только с шагами у неё беда, и мои руки срабатывают на рефлексах, исключая участие мозга. Который и не включится, потому что от того, как она близко, от того, что я могу крепко прижать её к себе, у меня едва в глазах не темнеет.

Родная, да я от одного только твоего запаха рехнусь!

Благодарно кивнув бармену, я ставлю шот на стойку и подхватываю на руки брыкающиеся тридцать три несчастья. Ставлю на ноги в гардеробе, только чтобы застегнуть на ней куртку, с трудом сдерживаясь, чтобы не перекинуть через плечо и начать воспитывать уже сейчас.

– Какое право ты имеешь?..

Собственно, брыкаться меньше Машенька не стала, но на улице с этим как-то попроще. Снова ставлю на ноги уже у машины. Тяжело дышу, глядя на прищурившуюся прелесть, вот только ни хрена не от тяжести, своё не тянет. Чувствую, как к запаху алкоголя примешивается мужской парфюм.

Зверею весь и разом.

И держусь уже на одном только понимании, что Машенька не в адеквате.

– Мне… плохо.

Она стоит, прислонившись к крылу машины, прикрыв глаза и схватив меня за рукав. Уже несчастная, растерянно потирающая лоб и пошатывающаяся на месте.

– Завтра будет ещё хуже, – обещаю со вздохом и помогаю сесть в машину.

Какое там сопротивление, Машенька всю дорогу старательно смотрит в окно и глубоко дышит, подозреваю, что по счёту, прямо через опущенное стекло. И, не дожидаясь просьбы, с трудом нашаривает в сумке ключ и открывает ворота, когда мы оказываемся у её дома.

– Я сама! – со стоном Машенька отталкивает мои руки, выходя из машины. – Можешь ехать куда хочешь… Хоть в Сибирь свою!

– Без тебя там нечего делать. – Признаюсь в маленькое ушко.

Не потому, что пристаю, просто некоторые на ногах не держаться, и приходится ловить, хотя поднять себя на руки моя сладкая девочка больше не даёт. Гордость, ага.

И большой вопрос кому из нас после всех её выходок стоит злиться, но куда там… Всё, что я могу – дышать через раз, иначе кажется, что, после долгого воздержания, получится передоз до коматоза.

Пользуясь тем, что как бы помогаю, я крепко прижимаю несопротивляющуюся и, хочется верить, что слегка протрезвевшую, Машеньку к себе. Поддерживаю её, пока она ковыряет ключом замок, и не даю растянуться в собственном коридоре.

– Уйди! – на выдохе, прикрыв глаза и приклеившись спиной к стене коридора.

– Давай раздеваться, трезвая моя, – весело хмыкнув, качаю я головой.

– Не давай, – протестующе отталкивает она мои руки.

– Не давай, – разрешаю я ей. – Ножку подними?

– Зачем?

– Затем, что в кроватку в сапогах не пускают.

Всё вот это недельное поганое нечто вдруг отпускает, и становится так хорошо, что хоть пой. И Машенька прочувствовала бы на себе всю силу моего «скучаю», если бы не её нестояние.

– Это ты во всём виноват! – У моей прелести полный расфокус, ну и ладно. Главное, что позвонила она при этом мне. – Если бы не ты, я была бы счастлива!

– И чем я помешал твоему счастью? – хмыкаю, стянув с неё второй сапог и придержав покачнувшуюся Машеньку.

Оценив её, коридор и предположительное расстояние до спальни, подхватываю несчастливую свою на руки и несу по месту пребывания.

– Всем! – Устроив голову на моём плече, выдыхает она. – Кто тебя просил обнимать меня при Артуре? – устало и обиженно. – Теперь эти идиоты на меня спорят!

Это кто там такой умный?

– Радость моя, они не идиоты. – Аккуратно укладывая её на кровать. – Они смертники.

– Не твоя! – раздражённо прищуривается Маша, схватив меня за рукав. – Без тебя я была бы с Артуром, а ты…

Бесит!

– Что я, Машенька? – Сняв с неё пальто и отбросив его в сторону. – Кто из нас участвовал в идиотском споре? Кто приглашал на чай? Кто согласился со мной ехать? – В каждом слове всё больше рыка и меньше тормозов. – Кто, грёбаный ты случай, тупо сбежал?! Трусливо, молча и без объяснений!

Стоять, зорька!

Прикрыв глаза, я делаю глубокий вдох, слыша скрип собственных челюстей.

– Ты виноват! – Глазищи зло сверкают, и я перехватываю её кулак на полпути к своей груди. – Во всём ты! Это ты притащил меня в свою Сибирь! Ты показал, как может быть! Ты!..

Держаться больше нету сил. Никаких

Резко и вряд ли приятно схватив свою прелесть за шею, я впечатываю её в себя. Целуя зло, яростно, так, чтобы эта самая логичная поняла, что без неё мне проще сдохнуть. До обречённого стона, до дрожи, до понимания, что всё, кончился ты, старпёр, на этой девочке весь и сразу.

От неё всё ещё пахнет алкоголем и чужим мужиком, от чего зверею ещё больше, но отпускаю, стоит ей упереться ладошками мне в грудь.

– Уйди! – В широко раскрытых глазищах слёзы, и Машенька едва сдерживается. – Не хочу тебя больше видеть! Никогда!

– Что, с Велисовым так не получилось?

Её пощёчина бьёт не так, как меня мои же слова.

То есть я прав, этим вечером зажигала Машенька именно с этим самоубийцей. Так зажигала, что сама едва не сгорела напрочь, но не смогла. По глазам видно, что не смогла так же, как не могу я. Никак. Ни с кем. И весь едкий, разъедающий кислотой, смысл собственного вопроса убивает на хрен остатки мозгов.

С другой стороны, что ещё взять с напрочь влюблённого кретина…

– Прости. – Последним, отчаянным жестом взъерошить волосы. – Меньше всего я хочу тебя обижать, Маш…

И надломиться, увидев первую, скатившуюся по щеке, слезинку. Первую – из-за меня.

– Я хочу о тебе заботиться. Целовать хочу. Хочу знать, что с тобой всё хорошо. Хочу иметь право тебя любить, – прямо глядя ей в глаза. – Но ты сбегаешь, молчишь, игнорируешь и не хочешь.

Тяжёлый вздох отдаётся ноющей болью в груди.

– Смешно. – Вообще ни разу. – Я даже все отцовские документы подписал, только чтобы он не трогал ни тебя, ни меня, и всё равно не помогло.

Усмехнувшись, я собираюсь встать… и не верю, когда чувствую, что не могу.

– Что ты сделал?! – Маша неверяще распахивает глаза, удерживая меня за рукав.

– Тогда, в больнице, – хрипло начинаю я и откашливаюсь. – Мы договорились на отсрочку в год, и что он не станет лезть в наши отношения. И что не будет пытаться тебя отчислить.

– Отчислить меня? – Вопрос звучит странно, слишком в сложившейся ситуации.

– Маш…

– Зачем ты это сделал? – Тряхнув головой и как-то разом протрезвев, она придвигается ближе, заглядывая мне в глаза. – Зачем подписал? Ты ведь не хотел, и меня привёз только чтобы откосить…

– Потому что я тебя люблю, – перебиваю её на полуслове. – С того самого твоего дурацкого спора.

Молчание иногда убивает лучше любых слов. Особенно такое, с опущенным взглядом, но…

– И пылесоса? – фыркает вдруг Маша, поднимая глаза.

– И пылесоса.

Такой ей невозможно не улыбнуться в ответ. И что-то внутри оттаивает, позволяя вздохнуть.

– Тогда у меня для тебя две новости, – она снова прикусывает губу.

– Плохая и хорошая?

Всё, что угодно, лишь бы сохранить хотя бы намёк на то, что моё признание ей не поперёк горла.

А Машенька задумывается, украдкой глядя на меня. Снова вздыхает, меняя позу, и в одно мгновение оказывается сидящей у меня на коленях. Парализуя самим фактом содеянного.

– Плохая и очень плохая, – выдыхает она мне в губы.

Самый сладкий десерт… Мой?

Пока мозг ещё только просчитывается варианты, ладони по-хозяйски ложатся на тонкую талию, поднимаются выше, до груди. Нос втягивает знакомый до помешательства цветочный аромат. Тело чувствует Машенькину тяжесть и наливается таким предвкушением, что мышцы забиваются все и разом.

– Ма-аша!.. – на обречённом выдохе.

Прижимая её ближе, вжимая в себя до ноликов перед глазами.

Как никогда отчётливо понимая, что моя прелесть только шире разводит ножки, ногтями впиваясь мне в шею и прогибаясь в пояснице.

– Я чуть не переспала с Велисовым.

Самое время, конечно, для таких признаний.

Фыркнув, я касаюсь губами гладкого прохладного плеча.

– Сладкая, за что ты ему так мстишь?

И бешенство будет, чуть попозже, когда я хотя бы на треть утолю собственный голод и хренову недельную тоску на грани подыхания.

– Не жить придурку, – признаюсь честно, мечтая снять с неё все лишние тряпки. Даже такие кружевные и соблазнительные. И Машенька понимает, что я не шучу, но… – Не сдать точно! – охрипшим напрочь голосом корректирую планы, после того, как она чувствительно прикусывает мою шею, чтобы потом ни разу не извинительно пройти языком по следам от зубов.

– Ты же добрый… – Жарким шёпотом на ухо.

– Я, радость моя, после твоих выходок убийственный. – Одной рукой зафиксировав её затылок, другой спину и глядя прямо в глаза. – Добрая у нас ты… была, пока не начала всю эту жесть.

– Я хотела как лучше. – Искренне, откровенно и напрочь трезво.

С силой сжав челюсти, я расслабляюсь. Плевать, на всё плевать, когда Машенька ведёт себя вот так. Значит, всё наладится. Как-нибудь, но стопроцентно.

– Верю. А это была плохая или очень плохая новость?

Резонный вопрос, потому что, если это плохая, то очень плохая гарантированно доведёт меня до чьего-нибудь убийства.

– Решай сам. – Пожимает плечами Машенька и сильно прогибается в пояснице.

Пах, на который приходится основной удар от этой диверсии, в восторге. Как и всё остальное, кроме, разве что мозга, который от таких потрясений тупо в отключке.

– Вторая новость – мы едем к твоим родителям на Новый год.

Прелюдия слегка притормаживается, контуженная такими заявлениями. Я, честно, могу понять всех участников событий недельной давности. Всех, кроме Машеньки, которая рвётся туда, откуда в наглую сбежала.

– Но мне нужна твоя помощь.

Враз став серьёзной, доводя меня до коматоза своими поступками, она совершенно спокойно встаёт с меня и садится рядом.

– Я не знаю, как называется то, что происходит. – Повернувшись ко мне, она прикусывает губу. – Потому что мне нравится, как ты ведёшь лекции.

– Радость моя… – взбешённо, но прелесть не подаёт и вида.

– Мне нравится твоя уверенность. Я не испытываю такого удовольствия от поцелуев с другими. – Прибью Велисова на хрен. – Я… У меня всё дрожит здесь. – Машенька берёт мою руку и прикладывает к собственной груди. – И здесь. – Скользит ей же до живота, не понимая, насколько Штирлиц близок к провалу. – А ещё меня бесит твоя бывшая, – продолжает она, оставляя мою ладонь чувствовать, как напрягается её живот.

Глупая, мальчишеская надежда отбивает речь.

– Мало? – деланно наивно интересуются мои тридцать три несчастья и придвигаются вплотную. – Ещё сходит с ума… здесь. – Положив на сердце уже свою руку, и светло улыбаясь. – И, вообще, везде, – а это уже на ухо, касаясь его губами.

Два удара сердца мне хватает, чтобы взять себя в руки. Насколько возможно.

– Что со мной, доктор? – Машенька играет в испуганную пациентку, не зная, что всё. Финиш.

Несколько коротких мгновений и вот она, вся подо мной. Весёлая, с искрящимся взглядом и намёком в, обнявших меня за шею, руках.

– Я, Маш, не Велисова прибью, а тебя. – Нависая над ни разу не испуганной прелестью. – Смешно?

– Очень! – Приподнявшись, выдыхает она мне в губы.

Касается груди, шеи, спускается по плечам, стягивая с меня куртку. Это я так оставаться не планировал, не стал раздеваться.

– А теперь, сладкая, послушай внимательно. И имей в виду, что твои несогласованные возлияния не станут оправданием.

– Несогласованные с кем? – фыркает она, нежными пальчиками скользя по моему животу. Под футболкой.

– Маша! – шипя сквозь зубы и стиснув её ладони. Так. Раз, два, три, четыре, пять, прихожу в себя опять. – Если я сейчас остаюсь, то всё, радость моя. Карт-бланш, шантаж, абьюз – называй, как хочешь, но ты – моя.

– Право собственности оформлять будем? – с тихим смешком интересуется эта прелесть, которая временно чудовище.

И Велисова становится жалко даже мне.

– Оформим. – Снова перехватывая всё-таки нетрезвые и потому особенно игривые руки. – Маша, да?

Вопрос, ставший вдруг жизненно важным.

И она понимает, всё прекрасно понимает, но молчит. Секунду молчит, другую, доводя меня до инфаркта. И за мгновение до, изогнувшись, одним слитным движением снимает с себя кружевное безобразие.

– Такое «да» тебя устроит?

Не знаю, во что там хотела поиграть моя самая сладкая девочка, но то, что доигралась, это сто процентов.

Потому что осознать себя удаётся лежащим без футболки, с Машенькой, сидящей на самой проблемной моей части тела. Относительно одетой, но вполне себе ритмично двигающейся Машенькой, которую приходится притормозить, с силой удержав за бёдра.

Не помогает. Ни хрена не помогает после её согласия.

– Я думала так со всеми, а так только с тобой, – через срывающееся дыхание признаётся она, ложась сверху.

– Отшлёпать бы тебя за такие откровения! – резко сглотнув слюну. Потому что так – только с ней.

– Давай, – подначивает моя прелесть.

Да не просто так, а откровенно издевательски приподняв аппетитные ягодицы, чтобы потом медленно потереться о мои джинсы, которые в том месте скоро лопнут на хрен от натяжения.

И я переворачиваюсь, подминая Машеньку под себя.

В два удара сердца она остаётся ни в чём, и всё, координаты потеряны, коды взломаны, а пароли введены.

– Сбегать ещё будешь? – хриплым шёпотом, очерчивая все обнажённые изгибы.

– Не-ет! – Моя любимая прелесть выгибается навстречу.

– Отлично.

Внутри горит, болит, натягивается и, в целом, имеет вопросы к тому, почему мы всё ещё не в ней. Но у меня осталось незаконченное дело, маленькое, но очень важное.

– А теперь, сладкая, – многообещающе прищурившись и зафиксировав её руки над головой, – обещанная лекция о взрослых дядях и их реакциях.

– Издеваешься? – поочерёдно бесполезно дёрнув руками, Машенька переводит на меня потрясающий взгляд.

– Да.

И буду издеваться.

Над собой.

Всю оставшуюся жизнь.