Глава 20

– Готово, – шепчет Нино. – Вы красивая, как ангел.

Ангел. Если бы она знала, что этот ангел продаёт душу дьяволу.

В зеркале я вижу незнакомку. Элегантную, изысканную, безупречную. Макияж скрывает бледность, помада придаёт губам цвет, румяна имитируют здоровый румянец. Но глаза… глаза выдают всё. В них пустота. Как у людей на фотографиях из папки Гии.

Стук в дверь. Входит Руслан.

– Время, – говорит он коротко.

Время. Время умирать. Время рождаться заново. Время становиться той, кем я никогда не хотела быть.

Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом, как удары молотка по гвоздю. Гвоздю, который забивают в крышку гроба. Туфли скользят по мрамору, фата шелестит за спиной, как крылья смерти.

Слуги расступаются передо мной, опуская глаза. Никто не смеет смотреть на невесту их хозяина. Или просто не могут вынести того, что видят в моём лице.

Впереди – дверь в часовню. Тяжёлая, дубовая, с металлическими петлями. За ней мой приговор. За ней конец всему, что я знала о себе.

Руслан открывает дверь. Я делаю вдох – последний вдох свободной женщины – и переступаю порог.

Частная часовня семьи Гелашвили построена в старом стиле. Высокие своды, витражные окна, позолота на иконах. Красиво. Торжественно. Но красота здесь фальшивая, как улыбка убийцы.

Народу мало. Только семья – по крови и по делу. Мужчины в чёрных костюмах стоят словно почётный караул. Женщины в тёмных платьях смотрят на меня с любопытством хищниц, которые изучают новую жертву.

У алтаря – священник. Молодой, нервный, с потными ладонями. Он не смотрит мне в глаза, когда я подхожу. Боится. Знает, что венчает не по любви, а по принуждению. Но деньги Гии громче совести.

И он. Гия. Стоит у алтаря в чёрном костюме, белой рубашке, с запонками из белого золота. Красивый, как грех. Спокойный, как смерть. Он смотрит на меня, и в его взгляде… обладание. Полное, абсолютное, окончательное.

Я иду к нему по красной дорожке, и каждый шаг – как шаг по лезвию ножа. Больно. Страшно. Неотвратимо.

Священник начинает службу дрожащим голосом. Слова звучат на церковнославянском – непонятные, древние, тяжёлые. Но смысл ясен. Два человека соединяются перед Богом. Навсегда.

Я стою рядом с Гией и чувствую тепло его тела, запах его кожи, силу, которая исходит от него, как от электрического поля. Он не трогает меня, но я ощущаю его присутствие каждой клеткой.

– Хочешь ли ты, Гия, взять в жёны Ладу, и будешь ли любить её, хранить в радости и печали, в болезни и здравии…

Гия отвечает не сразу. Поворачивается ко мне, смотрит в глаза. Долго. Внимательно. Как будто видит что-то, чего не вижу я сама.

– Хочу, – говорит он наконец.

Простое слово. Короткое. Но в нём столько решимости, что у меня перехватывает дыхание.

– Хочешь ли ты, Лада…

Вопрос повисает в воздухе. Все смотрят на меня. Ждут ответа. Но у меня нет выбора. У меня никогда не было выбора.

– Хочу, – шепчу я.

Ложь. Самая большая ложь в моей жизни.

Настаёт момент клятв. Священник подаёт Гие текст, но тот отмахивается. Он будет говорить сам. Своими словами.

– Лада, – начинает он, и голос его звучит иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. Почти… нежно. – Я беру тебя в жёны не потому, что должен. Я беру тебя, потому что не могу иначе.

Он делает паузу. В часовне тишина, такая плотная, что слышно, как падает пыль с высоких сводов.

– Ты вошла в мою жизнь как нож входит в рану. Больно. Резко. Навсегда. Ты изменила меня. Сделала меня другим. И теперь я не могу существовать без тебя.

Что он говорит? Это не клятвы. Это… признание. Честное, страшное, от которого мурашки по коже.

– Я не обещаю быть хорошим мужем. Я не тот человек. Но я обещаю защищать тебя. От всех. Включая себя, если потребуется.

Он берёт мою руку. Его пальцы тёплые, сильные. На безымянном пальце – кольцо. Золотое, простое, без камней. Но тяжёлое. Очень тяжёлое.

– Я делаю тебя своей женой. Навсегда. До смерти. И после неё.

Кольцо надевается на мой палец легко, как будто оно всегда там было. Как будто я родилась для того, чтобы его носить.

Теперь моя очередь. Священник протягивает мне текст, но я не могу читать. Буквы расплываются перед глазами.

– Гия, – начинаю я, и голос дрожит, как струна на ветру. – Я… я не знаю, что сказать.

– Скажи правду, – тихо отвечает он. – Только правду.

Правду? Он хочет правды? На свадьбе, которая является ложью от начала до конца?

– Я не люблю тебя, – говорю я, и слова падают в тишину, как камни в воду.

Где-то сзади кто-то ахает. Саломея шипит что-то себе под нос. Но Гия только улыбается.

– Знаю, – говорит он просто.

– Я боюсь тебя.

– И это знаю.

– Но… – я заставляю себя посмотреть ему в глаза. – Но я здесь. Я надеваю это кольцо. Я произношу эти слова. Потому что у меня нет выбора. И потому что… потому что ты единственный, кто может защитить тех, кого я люблю.

Я беру его кольцо – точно такое же, как моё. Золото холодное, но быстро нагревается от тепла моих пальцев.

– Я становлюсь твоей женой, – говорю я, надевая кольцо на его палец. – Не по любви. По необходимости. Но я буду честной женой. Пока ты будешь честным мужем.

Гия кивает. В его глазах что-то вспыхивает. Уважение? Удивление? Или просто удовлетворение от того, что я приняла правила игры?

– Теперь вы муж и жена, – объявляет священник, и голос его звучит с облегчением. Наконец-то эта странная церемония закончена.

– Можете поцеловать невесту.

Гия подходит ближе. Убирает фату с моего лица, берёт за подбородок, заставляет посмотреть на него.

– Ты теперь моя, – шепчет он так тихо, что слышу только я.

– А ты мой, – отвечаю я. – И это работает в обе стороны.

Он улыбается – искренне, впервые с момента нашего знакомства. И целует меня.

Не как в библиотеке – жёстко и властно. Мягко. Почти нежно. Как будто я действительно любимая женщина, а не военный трофей.

Но в этом поцелуе есть что-то окончательное. Как печать на документе. Как подпись под приговором.

Теперь я миссис Гелашвили.

Молчание Саломеи

Положено аплодировать. Положено поздравлять. Положено желать счастья молодым.

Большинство присутствующих так и делают. Хлопают вяло, без энтузиазма, но хлопают. Подходят, пожимают руку Гие, кивают мне. Говорят правильные слова.

Но Саломея молчит.

Она стоит в углу часовни, скрестив руки на груди, и смотрит на нас с таким выражением, будто мы осквернили святое место. Её губы сжаты в тонкую линию, глаза горят ненавистью.

Когда наши взгляды встречаются, она медленно качает головой. Очень медленно. Очень выразительно.

Послание ясно: "Это ещё не конец. Это только начало войны."

Я смотрю на неё и киваю. Тоже медленно. Тоже выразительно.

Послание тоже ясно: "Я готова воевать."

***

Дверь спальни закрылась за нами с тихим щелчком. Я стояла посреди комнаты в свадебном платье, чувствуя тяжесть кольца на пальце и его взгляд на своей коже.

Гия снял пиджак, расстегнул запонки. Движения медленные, размеренные. Он не торопился.

– Ты дрожишь, – сказал он, не поворачиваясь.

– Нет.

– Ты врешь.

Он подошел ближе. Остановился за моей спиной, и я почувствовала тепло его тела, услышала его дыхание.

– Сними фату, – сказал он тихо.

Я подняла руки к заколкам, но пальцы не слушались.

– Я сам.

Его руки коснулись моих волос. Фата упала на пол белым облаком.

– Теперь ты не невеста, – прошептал он мне на ухо. – Ты моя жена.

Я стояла перед ним почти обнажённая, в тонком белье, которое не прятало – выставляло. Не защищало – подчёркивало. Кожа горела. То ли от стыда, то ли от предвкушения. Я не знала. И не хотела знать. Он смотрел так, будто видел меня впервые. Будто я не была женщиной – была добычей. Целью. Мечтой. Навязчивым безумием, которое теперь в его власти.

– Я не буду нежным, – его голос был низким, как глухой удар в грудь. – Не проси.

– Я не прошу.

Он шагнул ближе, запах кожи, жара, мужской дикости окутал меня, как сеть. Он пах огнём. Пах грехом. Пах тем, что мне нельзя. Его пальцы скользнули по моей шее, обожгли ключицы, задержались под грудью – и я вздрогнула, вцепившись в воздух, будто могла удержаться.

– Ты дрожишь. Боишься меня?

Я вскинула взгляд. Он был близко. Слишком близко. Его зрачки расползались по радужке, как чернила по бумаге.

– Я ненавижу тебя.

– Это не страх. Это возбуждение.

Он резко рванул лиф, будто ему мешало всё, что между нами. Кружево не выдержало. Его пальцы вжались в мою грудь. Жадно. Грубо. Как будто хотел выучить наизусть каждую линию, каждый изгиб, каждую дрожь, которую вызывал. Он знал, куда прикасаться. Знал, как сделать, чтобы я не могла ни дышать, ни думать. Мои соски затвердели от его прикосновений, и он это почувствовал. Улыбнулся. Плотоядно. Мрачно. Торжествующе.

– Скажи ещё раз, что ненавидишь меня. Скажи, когда будешь стонать от моей грубости.

Он обхватил мои бёдра, и я вскрикнула, когда он поднял меня, прижал к себе. Моё тело само раздвинуло ноги, как будто уже знало, что будет дальше. Как будто предавало меня, пока я пыталась сохранить остатки гордости. Он бросил меня на постель, как вещь.

Он не отводил взгляда, когда сбросил штаны. Глаза в глаза. Как вызов. Как клятва. Я не отвернулась – не смогла. Хоть внутри всё сжималось от страха и возбуждения, между ног уже пульсировало. Словно тело опережало разум, словно оно давно знало, кто он – и чего хочет.

Я лежала под ним, раскинув руки, грудь поднималась быстро, соски налились и были чувствительны до боли. Он провёл пальцами по нижней части живота – медленно, почти лениво – и остановился у самой границы.

– Ты хочешь, – констатировал он.

Я стиснула зубы. Он наклонился, прижался лбом к моей груди.

– Вся горишь. Вся влажная.

Его пальцы пошли ниже. Один скользнул между губами, скользнул внутрь. Остальные остались снаружи – ласкали клитор, нащупывали самые чувствительные точки, будто изучал меня по карте, по памяти, по крови. Я выгнулась. Застонала.

– Ещё скажи, что ненавидишь. Давай. – Его голос дрожал. – Только попробуй.

Я не смогла. Потому что он меня ломал. Не силой – собой. Он двигал пальцами так, что у меня перехватывало дыхание, клитор ныл от натяжения, и каждая клетка внутри дрожала в предвкушении. Я стонала, будто была привязана. Но была свободна. Это я впустила его. Сама.

Он убрал руку, и мне стало холодно. Пусто. Я застонала. А он – засмеялся, хрипло, зло. И в следующее мгновение – вонзился в меня. Сразу. Глубоко. Целиком.

Я вскрикнула. Мгновенная боль – сладкая, настоящая. Он был большим. Жёстким. Вошёл резко, безжалостно. Дал телу распахнуться под собой. Он держал меня за бёдра – крепко, до синяков, двигался в ярости. В ритме одержимости. В ритме мужчины, который женился не ради семьи. Ради власти. Ради полного обладания.

– Я женился, чтоб тебя трахать. – Он шептал это мне на ухо. – Каждый день. Каждый час. В любой позе, любым способом. Чтоб ты никуда не делась. Чтоб ты всегда была моей.

Он бился в меня, каждый толчок отдавался внутри, клитор дёргался от каждого удара, соски были натёрты его грудью, а губы – искусаны до крови. Я хрипела. Не от боли – от того, как сладко было. Как запретно. Как сильно я хотела, чтобы он не останавливался никогда.

Он развернул меня на живот. Поднял за бедра. И вошёл снова. Сзади. Жестко. Без промедлений. Руки сжали мою талию. Спина выгнулась. Я стонала в подушку, мокрую от слёз и пота.

– Говори.

– Чего ты хочешь от меня? – всхлипнула я.

– Скажи, кому ты принадлежишь.

– Я не принадлежу никому!

Он ударил – не больно, но ощутимо – по ягодице, и начал двигаться сильнее.

– Тогда я заберу тебя всю. До последней клетки.

Я ломалась. Я рвалась на крик. И кончила. С диким стоном, с затуманенными глазами, с телом, выгнувшимся дугой. Он догнал меня спустя пару секунд. Его семя обожгло изнутри. И я почувствовала это как приговор.

Он рухнул на меня сверху, не вынимая свой член, и долго не двигался. Только дышал. Тяжело. Глухо. Его губы были на моей шее.

– Теперь ты моя, – прошептал он. – И даже смерть тебе не поможет.

***

Я едва успела перевести дыхание. Тело всё ещё пульсировало, клитор был натёрт, внутри чувствовалась его сперма – горячая, плотная, как клеймо, как яд, как обещание, что он ещё не закончил. Но он уже двигался. Уже приподнимал меня, как куклу. Без слов. Без вопросов.

Он лёг рядом, тесно, боком, и притянул меня спиной к себе, обвив, как змей. Его грудь прижалась к моей спине, рука скользнула под шею, придерживая за подбородок, вторая пошла вниз – между ног.

– Не думай, что всё, – прошептал он мне в висок, целуя, кусая. – Я ещё не насытился.

– Я не могу больше… – прошептала я. Но голос предал меня.

– Можешь. – Он облизал мочку моего уха. – Твоё тело может. Я слышу, как оно ноет.

Его пальцы снова нашли мой клитор. Медленно. Настойчиво. Круг за кругом. Трения были мучительно нежными – не про нежность, про пытку. Про зависимость. Он не давал мне расслабиться, не давал уплыть в забытьё. Держал сознание натянутым, как струну. Я извивалась, но он прижал мою спину бедром.

– Не дёргайся. – Он зашипел мне на ухо. – Я хочу, чтобы ты поняла, каково это – быть моей. До конца. Без иллюзий.

Он отнял руку, и я чуть не закричала от пустоты. И сразу – в меня. Не резко. Не как раньше. А… мучительно. Тягуче. Медленно. Он вошёл, лежа сзади, подцепив мою ногу коленом и приподняв её. Я выгнулась, вся в напряжении, чувствуя, как он заполняет меня снова. Слишком глубоко. Слишком медленно. Каждый сантиметр – как прикосновение к оголенному нерву.

Он двигался медленно, как будто смаковал. Целовал мой затылок, плечо, щёку. А потом дотянулся до губ – и поцеловал. Долго. Медленно. С языком. Жадно. Глубоко.

– Вот так, – прошептал он в поцелуе. – Пока ты ещё можешь думать. Пока не сломалась снова.

– Зачем ты это делаешь… – Я говорила в губы, захлёбываясь дрожью.

– Потому что хочу, чтобы ты помнила. Не разумом. А телом. Чтобы каждая часть тебя знала – ты моя.

Он начал двигаться чуть быстрее. Я выгибалась, сжимала простыню, но он удерживал ритм. Стон был сорван с губ – в его рот. Он пил его, как вино. Он не позволял забыться. Его рука снова легла на клитор – в то же время, когда он толкался в меня. Медленно. Сильно. Настойчиво. Я чувствовала, как он наполняет меня, как трётся лобком о мою ягодицу, как горячая, скользкая плоть сводит с ума.

– Я сейчас… – прошептала я, дрожа.

– Тогда делай это на мне. – Его пальцы ускорились, его член пошёл глубже. – Хочу, чтоб всё твое тело сжалось вокруг моего члена.

И я кончила. Снова. С хрипом. С жаром, растекающимся по животу. Вся в его руках. Вся его. Он толкнулся ещё несколько раз, тяжело, с низким стоном – и тоже взорвался с хрипом. Во мне. Снова. Без остатка.

Мы лежали в темноте, сплетённые, мокрые от пота, крови от укусов, спермы. Я не знала, где кончаюсь я и начинается он. Он обнял меня крепче. И прошептал:

– Теперь можешь спать, доктор. До утра. Потом я возьму тебя ещё.