Глава 25

Холодный ветер с залива пробирал до костей, но мне было всё равно. Впервые за три месяца я покидала территорию особняка Гелашвили – пусть под конвоем, пусть ненадолго, но это была крошечная передышка от золотой клетки, которую теперь называла домом.

Давид молча вел машину, его профиль был жестким, сосредоточенным. Мой новоиспеченный деверь, брат человека, который силой сделал меня своей женой. Странно, но из всей семьи Гелашвили он вызывал у меня наименьшее отторжение. Возможно, потому что единственный не смотрел на меня как на товар с этикеткой "собственность Гии".

– Не делай глупостей, – произнес он, словно читая мои мысли о побеге. – В городе у нас глаза повсюду. Ты не успеешь пересечь первый квартал.

Я скривила губы в подобии улыбки: – Даже не думала. Я врач, Давид. Мне нужны лекарства для дяди Зураба.

Зураб, дядя Гии и Давида по отцовской линии, страдал от редкой формы легочной гипертензии. Ирония судьбы – старик, который на семейном совете громче всех требовал моей казни, теперь зависел от моих медицинских знаний.

– Почему ты помогаешь ему? – спросил Давид, бросив на меня быстрый взгляд. – Он хотел твоей смерти.

Я смотрела на проплывающие за окном пейзажи – на залив, сверкающий под утренним солнцем, на далекие силуэты кораблей.

– Потому что я давала клятву Гиппократа, – просто ответила я. – И потому что я не он.

Знаете, если бы мне год назад сказали, что я буду жить в доме людей, которые торгуют оружием и наркотиками, спать в постели человека, принудившего меня к браку, и лечить старика, желавшего моей смерти – я бы рассмеялась. Жизнь имеет извращенное чувство юмора.

Мы въехали в город. Давид свернул на узкую улочку, ведущую к элитной частной аптеке, которая обслуживала самых влиятельных клиентов города. Место, где не задают лишних вопросов и где можно достать препараты, недоступные в обычных аптеках.

– Подожди здесь, – сказал Давид, останавливая машину в переулке. – Я сначала проверю.

Его осторожность не была паранойей. В последнее время у Гелашвили появились новые враги. Я слышала обрывки разговоров о Глебе Лаврине – моем бывшем муже, который, как выразился Гия, "не успокоится, пока не получит то, что считает своим". Именно то, что считает своим. Не "кого", а "что". Как будто я была вещью.

Шесть лет. Шесть чертовых лет этот ублюдок жил двойной жизнью. Я была его "респектабельной" женой-врачом для общества, для коллег, для его родителей, пока он строил настоящую семью с Леной – моей коллегой, которую я сама когда-то привела в нашу клинику. Мне до сих пор снятся кошмары о том дне, когда я увидела их шестилетнего сына Тимофея – мальчика с глазами Глеба и его улыбкой. Ребенка, который должен был быть моим. А теперь Лена беременна вторым. Как иронично, что мой брак с Глебом остался бесплодным, в прямом и переносном смысле.

Давид вышел из машины, оглядывая улицу. Я наблюдала за его движениями – плавными, отточенными, как у хищника. Внешне он казался спокойным, но я замечала, как его рука то и дело касается пистолета под пиджаком.

Всё произошло в считанные секунды. Визг тормозов, черный фургон, вылетевший из-за угла. Люди в масках. Блеск металла.

– Лада, вниз! – крик Давида прорезал воздух одновременно с первым выстрелом.

Я инстинктивно нырнула на пол машины, и в ту же секунду лобовое стекло разлетелось вдребезги. Сквозь звон в ушах я слышала выстрелы, крики, скрежет металла.

Подняв голову, я увидела, как Давид, укрывшись за дверцей машины, отстреливается от нападавших. Один из них упал, второй укрылся за фургоном. Третий зашел сбоку, целясь Давиду в спину.

– Сзади! – закричала я, но было поздно.

Выстрел. Давид дернулся, его плечо окрасилось алым. Но вместо того, чтобы упасть, он развернулся с нечеловеческой скоростью и выпустил три пули в нападавшего. Тот рухнул, как подкошенный.

Оставшиеся нападающие отступили, запрыгнув в фургон, который сорвался с места, оставляя за собой дым и запах горелой резины.

Давид осел на землю, прислонившись к машине. Его лицо побледнело, под ногами растекалась лужа крови.

– Лада, – его голос звучал хрипло. – Ты цела?

Я выскочила из машины, даже не задумываясь о возможной опасности. Медицинские инстинкты взяли верх.

– Не двигайся, – приказала я, опускаясь рядом с ним на колени. – Дай посмотреть.

Рана была серьезной – пуля прошла навылет через плечо, задев, возможно, подключичную артерию, судя по интенсивности кровотечения. Без немедленной помощи он мог умереть от кровопотери за считанные минуты.

Я действовала на автопилоте. Сорвала с себя шелковый шарф, свернула его жгутом и наложила выше раны, пережимая артерию. Затем рванула его рубашку, обнажая рану.

– Терпи, – сказала я, прижимая ткань к отверстию. – Нужно остановить кровь.

Мои руки двигались уверенно, выполняя действия, вбитые годами практики. Давление на рану. Проверка пульса. Оценка цвета кожи и губ. Подсчет частоты дыхания.

Только потом я осознала, что меня трясет. От адреналина, от страха, от осознания того, что я могла сейчас лежать с пулей в голове. Что эти люди, возможно, пришли за мной.

– Это люди Глеба? – спросила я, не отрывая взгляда от раны.

Давид кивнул, стиснув зубы от боли: – Он никогда не умел отпускать то, что считает своим.

Горечь поднялась к моему горлу. Глеб. Мой бывший муж. Человек, который предал меня, унизил, а теперь решил, что имеет право вернуть, как забытый в отеле чемодан.

– Даже после всего, что он сделал, – прошептала я, сильнее сжимая импровизированный жгут. – После шести лет обмана, после ребенка с Леной, после…

– Для таких как он, женщина – это вещь, – перебил Давид. – Имущество. Как для большинства мужчин в нашем мире.

Я посмотрела ему в глаза: – Как для твоего брата?

Давид отвел взгляд: – Гия… сложный.

Я горько усмехнулась: – Из одной клетки в другую. Какая разница, кто ключник?

Давид внезапно схватил меня за руку, его хватка была на удивление сильной для раненого: – Большая, Лада. Гия никогда не предаст то, что считает своим. Он не стал бы заводить тайную семью за твоей спиной.

Мне хотелось закричать, что я не вещь, не территория, не собственность. Что я человек, черт возьми. Женщина, которая шесть лет жила во лжи, которой не позволили иметь ребенка, которую предали самым подлым образом.

В этот момент мы услышали рев моторов. Черные внедорожники с тонированными стеклами выскочили из-за поворота, визжа тормозами. Мое сердце сжалось. Подкрепление Лаврина?

Но из первой машины выскочил Гия. Его лицо было искажено такой яростью, какой я никогда раньше не видела. За ним следовали люди с оружием, быстро занимая позиции, осматривая переулок.

Когда Гия увидел нас, его взгляд изменился. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Настоящий, неподдельный страх. А потом он увидел кровь.

– Давид! – он бросился к нам, подхватывая брата с другой стороны. – Что случилось?

– Люди Лаврина, – выдавил Давид. – Засада. Они знали, куда мы направляемся.

Лицо Гии потемнело от ярости.

– Где они?

– Сбежали. Я убил одного.

Гия перевел взгляд на меня, и в его глазах я прочитала вопрос, который он не решался задать вслух. Я ли предупредила Глеба о нашем маршруте? Я ли предала его?

– Она спасла мне жизнь, – сказал Давид, словно читая его мысли. – Без нее я бы истек кровью.

Что-то неуловимо изменилось в выражении лица Гии. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на собственность. Не как на проблему, требующую решения. А как на… человека?

– Ему нужна больница, – сказала я, нарушая молчание. – Срочно. Я остановила кровотечение, но рана серьезная.

Гия кивнул и отдал короткие приказы своим людям. Двое подхватили Давида, осторожно усаживая его в машину. Другие рассыпались по переулку, проверяя тело убитого нападавшего, осматривая нашу простреленную машину.

Я сделала шаг в сторону машины, где был Давид, но Гия остановил меня, крепко схватив за локоть.

– Ты едешь со мной, – его голос не допускал возражений.

Я слишком устала, чтобы спорить. Адреналин схлынул, оставив меня опустошенной и дрожащей. Я молча села в его машину, глядя на свои руки – красные от крови Давида, покрытые мелкими порезами от разбитого стекла.

***

Воздух пах порохом и кровью.

Я все еще слышала выстрелы в голове, видела, как пуля впивается в плечо Давида, как время растягивается, словно жевательная резинка, которую невозможно порвать.

Мои пальцы до сих пор помнили ощущение чужой крови – горячей, густой, такой реальной. Я спасла ему жизнь. Я спасла брата человека, который держал меня в плену. Который сделал меня своей женой против моей воли.

Который смотрел на меня сейчас так, словно видел впервые.

Дверь его кабинета захлопнулась за нами с оглушительным грохотом. Гия швырнул ключи на стол, даже не глядя. Его движения были резкими, нервными – то, чего я никогда раньше не видела. Гелашвили всегда двигался с кошачьей грацией хищника, уверенного в своей силе. Но не сейчас.

– Какого дьявола ты устроила? – прорычал он, оборачиваясь ко мне. Его глаза сузились, превратились в две черные щели, за которыми клубилась такая ярость, что меня пробрала дрожь. – Ты могла погибнуть!

Я вздернула подбородок. Адреналин все еще бежал по моим венам, делая меня безрассудной, смелой, почти бессмертной.

– А тебе какое дело? Одной проблемой меньше, разве нет?

Он оказался рядом в два шага. Схватил меня за плечи, встряхнул так, что клацнули зубы. Его пальцы впивались в мою кожу, я чувствовала, как на местах хватки расцветают синяки – метки собственности.

– Не смей так говорить, – его голос упал до шепота, но от этого стал еще страшнее. – Не смей, слышишь?

Знаете, если бы мне сказали год назад, что я буду стоять в залитом кровью платье перед мафиози, который принудил меня к браку, и чувствовать что-то кроме ненависти – я бы рассмеялась. Но сейчас… сейчас что-то внутри меня переламывалось, переворачивалось, как калейдоскоп, создавая новые, чудовищно прекрасные узоры.

– Ты боялся за меня, – это не был вопрос. Я увидела правду в его глазах, и это откровение ударило сильнее любой пули. – Ты действительно боялся, что я…

Его рот обрушился на мой, прерывая слова. Это не был поцелуй – это было нападение, захват территории, декларация собственности. Его язык ворвался между моих губ, его зубы прикусили мою нижнюю губу до крови.

Я должна была сопротивляться. Должна была оттолкнуть его. Заставить уважать мои границы, мою волю, мою душу.

Вместо этого я застонала ему в рот и вцепилась в его волосы, оттягивая их так сильно, что он зарычал от боли. Это был звук первобытный, животный, вибрирующий где-то на уровне моего позвоночника, спускающийся ниже, туда, где всё скручивалось в тугой, пульсирующий узел.

Его руки жадно скользнули вниз, сжимая мою задницу, притягивая к себе, давая почувствовать его возбуждение. Твердый член упирался в меня сквозь ткань брюк, и это ощущение заставило мой клитор запульсировать от желания.

– Тебе нравится играть с огнем, Лада? – прошептал он, прикусывая мочку моего уха. – Ты хочешь обжечься?

– Я уже горю, – слова вырвались сами, прежде чем я успела их остановить.

В его глазах полыхнуло что-то темное, первобытное. В одно движение он развернул меня к столу, наклонил, прижимая грудью к холодной поверхности. Я почувствовала его твердый, готовый член через ткань брюк, и меня выгнуло от желания, которое я не могла, не имела права испытывать.

Его руки скользнули вверх по моему телу, сжимая груди через ткань платья. Его пальцы нашли мои соски, сжали их, перекрутили, посылая острые вспышки боли и удовольствия прямо между ног. Я выгнулась, подаваясь навстречу его рукам, ненавидя себя за слабость и одновременно не в силах сопротивляться.

– Скажи, что не хочешь этого, – его голос был хриплым, тяжелым от желания. – Скажи, и я остановлюсь.

Но я молчала. Господи, почему я молчала? Я должна была крикнуть "нет". Должна была вспомнить, кто он и что сделал со мной. Вместо этого я лишь сильнее прогнулась в пояснице, подаваясь ему навстречу, отбрасывая последние крохи самоуважения.

Его пальцы скользнули под подол моего платья, сминая ткань, поднимая выше, обнажая мои ноги, бедра. Когда он коснулся меня через тонкую ткань белья, я вскрикнула. Он усмехнулся мне в шею, обжигая дыханием.

– Такая мокрая… для мужа, которого ненавидишь, – прошептал он, скользя пальцами под кружево. – Такая готовая…

Я попыталась сжать бедра, но его колено уже раздвинуло мои ноги шире. Своей свободной рукой он сжал мои волосы, оттягивая назад, заставляя выгнуть шею, открыться полностью.

– Скажи это, – потребовал он, проникая в мою влажную киску одним пальцем. – Скажи, что хочешь меня.

Меня трясло. Всю, с головы до ног, словно в лихорадке. Воздуха не хватало, перед глазами плыли цветные пятна. Я чувствовала, как крошится моя гордость, моя ненависть, моя решимость сопротивляться.

– Пожалуйста, – слово вырвалось сквозь стиснутые зубы.

– Что "пожалуйста", Лада? – он добавил второй палец, и мои колени едва не подогнулись. Его большой палец нашел мой клитор, начал круговые движения, и мой разум заволокло туманом. – Скажи это. Скажи, что принадлежишь мне.

– Я ненавижу тебя, – выдохнула я, чувствуя, как слезы выступают в уголках глаз – от унижения, от желания, от невозможности сопротивляться собственному телу.

– Ненавидь, – согласился он, убирая руку. Я едва не заскулила от потери контакта. – Но ты принадлежишь мне.

Я услышала звук расстегиваемой молнии, почувствовала, как он разрывает мое белье одним резким движением. А потом он вошел в меня – одним мощным, безжалостным движением, до упора, до звезд перед глазами. Его толстый член заполнил меня полностью, растягивая, заставляя принять его до основания.

И мир взорвался.

Стол под нами скрипел и двигался с каждым его толчком. Бумаги летели на пол, что-то разбилось. Его пальцы впивались в мои бедра с такой силой, словно хотели оставить несмываемые отпечатки, выжечь его собственность на моей коже.

– Ты. Моя, – каждое слово сопровождалось таким глубоким толчком, что я задыхалась. – Только. Моя.

Мой разум плавился, как воск под пламенем. Что-то внутри меня ломалось и перестраивалось, превращаясь в нечто новое, пугающее, прекрасное. Я больше не понимала, где кончаюсь я и начинается он. Границы размывались, как линия горизонта в тумане.

Он вдруг вышел из меня, заставляя меня разочарованно застонать, развернул к себе лицом. Его глаза были почти черными от расширенных зрачков. Я никогда не видела его таким – словно маска идеального контроля слетела, обнажая что-то первобытное, необузданное.

Одним движением он сорвал с меня платье, обнажая грудь. Его рот тут же накрыл один сосок, посасывая, прикусывая, пока его пальцы сжимали второй. Волна удовольствия прокатилась по моему телу, скручиваясь тугой спиралью внизу живота. Мои бедра непроизвольно подались вперед, ища контакта с его членом.

– Смотри на меня, – приказал он, снова входя в меня, но теперь медленнее, контролируя каждый дюйм. – Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь для меня.

Он поднял меня на стол, раздвинул мои ноги шире, поставил мои ступни себе на плечи. Эта поза делала меня такой открытой, такой уязвимой. Я чувствовала себя распятой, принесенной в жертву какому-то древнему, кровожадному божеству.

Его толчки становились все жестче, глубже, быстрее. Его член растягивал меня до предела, задевая самые чувствительные точки внутри. Дыхание вырывалось из его горла хриплыми стонами. Мое собственное тело предавало меня с каждым движением, моя киска сжималась вокруг него, требуя большего, еще, еще, еще.

– Гия, – его имя сорвалось с моих губ против воли, словно молитва, словно проклятие.

Он улыбнулся – хищно, победно. Его большой палец опустился на мой клитор, начал круговые движения, и меня подбросило, как от удара током.

– Да, детка. Скажи мое имя. Кому ты принадлежишь? Чья это киска?

Я закусила губу до крови, пытаясь сдержать слова, рвущиеся наружу. Но он увеличил темп, и я чувствовала, как оргазм приближается – неудержимый, как цунами.

– Тебе, – выдохнула я, ненавидя себя за слабость и одновременно чувствуя странное освобождение. – Тебе, чертов ты ублюдок! Твоя!

Его смех был подобен раскату грома. Он наклонился, прикусил кожу на моей шее, всасывая, метя территорию. Его свободная рука скользнула между нами, пальцы закружились вокруг моего клитора, надавливая именно так, как нужно. Боль смешалась с удовольствием, и это стало последней каплей.

Оргазм накрыл меня, как взрывная волна. Моя киска сжималась вокруг его члена в судорожных спазмах. Я закричала, не в силах сдержаться, выгибаясь в его руках. Мир схлопнулся до точки, а потом взорвался миллионом осколков. Я чувствовала, как он изливается внутри меня, рыча мое имя, как дикий зверь, метящий свою территорию самым первобытным способом.

Время растянулось. Секунды превратились в часы. Я чувствовала его член все еще пульсирующий внутри меня, его тяжесть на мне, его дыхание на своей коже. Мой разум был пуст, как выжженная пустыня. Ни мыслей, ни сопротивления, ни стыда. Только пульсирующее, тягучее удовлетворение и странное чувство… принадлежности.

Он отстранился, глядя на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность, но оно исчезло так быстро, что я решила – мне показалось. Его пальцы скользнули по моей щеке, вытирая слезы, о которых я даже не подозревала.

– Теперь ты по-настоящему моя жена, – сказал он тихо, почти благоговейно.

Я не ответила. Не могла. Что-то сдвинулось внутри меня, сломалось и перестроилось. Словно до этого момента я была пазлом с недостающей частью, а теперь она встала на место. И это пугало меня до чертиков.

Гия помог мне встать, поправил мою одежду с неожиданной заботой. Его пальцы задержались на следах, которые оставили на моей коже – синяках, укусах, засосах. Он смотрел на них с каким-то первобытным удовлетворением.

– Ты меня сломал, – прошептала я, не глядя ему в глаза.

– Нет, – он приподнял мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. – Я тебя освободил. Ты всегда была такой. Просто не знала об этом.

И самое страшное – я боялась, что он прав. Что внутри меня всегда жила эта женщина, которая хочет принадлежать такому, как он. Которая находит извращенное удовольствие в том, чтобы быть захваченной, покоренной, присвоенной.

Когда я вернулась в нашу спальню, я долго стояла под душем, позволяя горячей воде смывать его сперму с моих бедер, следы наших страсти. Но они были глубже, чем кожа. Они были вырезаны прямо на моей душе.

Я смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале – на отметины на моей шее, плечах, бедрах. На опухшие от его укусов соски, на припухшие губы, на лихорадочно блестящие глаза. Я не узнавала женщину, которая смотрела на меня в ответ.

Говорят, чтобы по-настоящему узнать человека, нужно увидеть его в момент предельного напряжения – в битве, в страхе, в страсти. Сегодня я увидела настоящего Гию. Безжалостного, властного, одержимого.

И я увидела настоящую себя. Женщину, которая отвечает на его тьму своей собственной.

Я не знала, что это значит. Не знала, смогу ли жить с этим знанием. Но впервые с момента, как Гия насильно сделал меня своей женой, я не думала о побеге.

Потому что, кажется, бежать было уже некуда. И некому.