Осколок 8. Находка

Колокола небольшой часовни прозвонили полночь, и я, захлопнув за собой дверь автомобиля, включаю фонарик. От прохладного ветра пробирает озноб, поэтому поднимаю воротник пальто, заматывая шею длинным шарфом.

– Так что именно мы ищем? – спрашивает Арт у меня за спиной.

Полную луну заслоняет тяжёлое облако, погрузив пейзаж во тьму, густую черноту которой разрывают только жёлтые лучи фонарей в наших руках. Согнанная с места резким порывом ветра туча недовольно сдвигается, и тусклый свет снова освещает путь. И старый бук, что растет прямо в центре парка, разбитого еще при основании города.

Бук окружен невысоким частоколом, внутри которого, скорее всего, находились клумбы с цветами, но сейчас все укрыто тонким слоем снега. Со слов старика, молния попала в самую вершину, разделив ствол пополам до самых корней. Одна половина выгорела, вторая же спаслась, постепенно восстанавливаясь, словно феникс из пепла. Возможно, летом это действительно выглядит впечатляющие, но сейчас, полностью сбросив листья, дерево ничем не отличается от остальных.

– Все чисто, – раздается низкий голос Шона. Он подходит к нам с Артом и встает рядом. – Охраны или камер здесь нет. Да и кому понадобиться посягать на кусок древесины?

– Арт, лопаты, – указывая на небольшую хозяйственную постройку справа, просит Ник. И Артур скрывается в темноте.

Ник перешагивает через изгородь, подходит к широкому, испещренному белыми полосами стволу и проводит по нему рукой, касаясь пальцами вырезанного изображения ловца снов на темной коре.

– Наверное, надо копать прямо под ним, как считаете?

Где-то вдалеке во мраке ухает сова, и ее глухие вздохи эхом разносятся в ночи. Я поеживаюсь, вставая ближе к Шону. С наступлением темноты все вокруг меняется, кажется более жутким, чем есть на самом деле.

– Нашёл только две.

Появившись словно из ниоткуда, Арт пытается воткнуть штык в застывшую землю, но она твердая, словно камень.

– Да уж, придется повозиться, – бурчит он.

– Здесь были клумбы, значит, земля должна быть мягче. – Ник протягивает руку, забирая одну из лопат. – Я начну отсюда.

– Главное, чтоб докопавшись до истины, не захотелось закопать ее обратно, – перепрыгивает через декоративный частокол Арт.

– Главное, чтоб после этого никому не захотелось закопать нас, – бурчу я, поеживаясь.

– Пусть попробуют, – смеётся Артур. – Любая вырытая яма для нас окоп!

Он демонстративно втыкает штык лопаты поглубже в землю, словно флаг в открытую территорию, и, подмигнув, принимается копать с противоположной стороны от Ника.

Я засовываю руки в карманы и поднимаю плечи, защищаясь от холодного влажного воздуха. Ветер дует в спину, отчего волосы летят прямо в глаза и рот, и я обхожу дерево с другой стороны, разворачиваясь к холодному потоку лицом. Над головой скрипят голые ветки, качаясь и создавая на земле жуткие тени. На секунду мне кажется: кто-то за нами наблюдает, чья-то тень мелькает, растворяясь в ночи, но, проморгавшись, я снова ничего не вижу.

Парни уже вырыли небольшую траншею вокруг дерева, а мне остается только гадать, насколько глубоко спрятан предмет, который мы ищем.

– Ну что? – спрашивает Шон спустя полчаса. Он уже дважды обошел территорию по периметру, проверяя.

– Ничего. По-моему, не тут собака зарыта, – отзывается Артур, опираясь на лопату локтем. – Я надеюсь, мы хоть не тело выкапываем, а, Ник?

Но Ник не отвечает.

Когда я уже хочу попросить продолжить завтра, потому что из-за холода почти не чувствую пальцев, раздается резкий противный скрежет. Арт присаживается на корочки, направляя свет от фонарика в глубь ямы. Мое сердце взмывает, а внутри зарождаются искорки волнительного азарта. Значит, все было не зря!

Спустя ещё пару минут усердных раскопок Ник опускается на колени, вытаскивает небольшую металлическую коробку и очищает находку пальцами. Я подхожу ближе, переступая через низкое ограждение. Ник открывает крышку, поддев ее ножом, и та с резким скрипом падает на землю.

– Ну, что там? – спрашивает Арт. Они с Шоном уже засыпали яму, притоптав землю ногами.

Ник протягивает ему устройство размером чуть больше, чем сигаретная пачка.

– Это жесткий диск?

– Похоже на то, – отвечает он, следом доставая сверток из серой почтовой бумаги, и не церемонясь разрывает пакет, оставляя на нем грязные отпечатки пальцев.

Внутри аккуратной стопкой лежат паспорта. Я беру тот, что сверху.

«Ник Фишер. США, Ньюпорт, Вирджиния».

Я поднимаю на него взгляд, ища какой-нибудь признак понимания происходящего, но вижу только холодное безразличие.

– Давайте, надо убираться отсюда, – сухо произносит он и встает.

– Артур Штольц? – морщится Арт, заглядывая в документ из-за моего плеча. – Вот уж величайшая подлость – приписать мне немецкую фамилию! Дай я ваши посмотрю.

Он выхватывает паспорта из моих рук и светит фонариком прямо на фото.

– Анна Смит. Сколько в мире девушек с таким именем? Вероятно, сотни тысяч. Ты не оригинальна, – подытоживает он. Я закатываю глаза.

– Дай сюда, – протягивает руку Шон.

– Подожди, последний остался, – отталкивает его руку Арт и через секунду уже чуть ли не трясется от смеха. – Кристофер Оупенгеймер. Вот прикол! В жизни шесть букв в имени и фамилии вместе взятых, а тут целый локомотив с тремя вагонами.

– Идем уже, – раздраженно командует Шон, – хватит идиотничать!

И мы также быстро, как появились, исчезаем в ночи.

Покидая город, я бросаю прощальный взгляд на скромные дома, где в эту минуту спят люди, живущие нормальной жизнью, и отчаянно хочу быть одной из них. Парни сохраняют тишину, обдумывая наедине с собой происходящее. А я, мысленно благодаря их за молчание, откидываюсь на сидение и закрываю глаза, в тайне надеясь, что, может, в этот раз мне приснится Тай.

***

Прошла неделя с тех пор, как мы вернулись обратно. Все это время парни тестировали себя, пытаясь понять, при каких условиях между ними возникает эта странная связь, и довольно быстро научились активизировать ее просто усилием мысли. Расходясь на максимальное расстояние, они обнаружили, что диапазон передачи образов составляет примерно пятьсот метров. Через пару тренировок эти трое уже чувствовали друг друга так, словно стали единым целым, а я осталась в стороне, просто наблюдая. Признаться, иногда с завистью. Один взгляд, кивок или движение пальцев позволял им координировать действия с фантастической точностью.

Шон, вернувшись с Хелдшира, включил «командирский» режим, пытаясь как-то организовать и упорядочить поиски. Наши отношения не заходили пока дальше поцелуев: просто некогда было, да и парни всегда рядом, а если не рядом, то из-за их странной связи теперь как-то не тянет на подобные нежности.

Я больше не строю иллюзий насчет своей жизни, сменив глупый романтический настрой на сухую практичность. Теперь каждый мой день начинается с пробежки сквозь лес, дорожки в котором едва протоптаны. Парням наплевать, я же еле дышу, отбиваясь от веток, которые так и норовят впиться в лицо, выколов глаз. «В случае нападения выбирать не придется», – так говорит Шон, когда я начинаю ныть о том, почему нам нельзя бегать по дороге. Ненавижу лес!

Вообще-то это не совсем лес, а просто заросший ельником пустырь. С дороги нашего укромного места никому не видно: деревья стоят плотными рядами и все загораживают. Чтобы найти наш дом, надо целенаправленно двигаться в глубь зарослей либо объехать на машине с другого края, но никто в здравом уме не станет этого делать, потому что живем мы у черта на куличках.

Хуже бега могут быть только тренировки боя, потому что там я совершенно безнадёжна. У меня постоянно ноют мышцы от непривычных нагрузок, а число синяков я даже боюсь озвучивать. Зато остаток дня я провожу с Артом за готовкой или попытками открыть жесткий диск, доступ к которому оказался заблокирован паролем. Мы пробовали имена, даты рождения, все слова, кажущиеся важными, но так и не смогли подобрать нужную комбинацию.

Я предполагала, что раз первые подсказки-кольца хранятся у нас с Шоном, вторая – на теле Ника, значит, третья должна быть у Артура, и когда эта гениальная мысль пришла мне в голову, я аж подскочила с криком: «Надо осмотреть Арта», на что Ник громко кашлянул в кулак, поумерив мой пыл. В общем-то, на нем все равно ничего не оказалось.

После случая в библиотеке Ник изменился. Я знаю это наверняка, потому что он больше не обращает внимание на мои кухонные провалы, прекратил спорить и отпускать ехидные комментарии по каждому поводу. Просто перестал замечать. Ходит по дому, как тень, выполняет свою часть работы, как и раньше, тренируется по утрам, но что-то в нем угасло.

Ник как дурная привычка, которая как всегда в этом случае бывает, укоренилась совершенно незаметно. Предполагалось, я буду счастлива, избавившись. Больше нет необходимости слушать его бред каждое утро и, выходит, я победила? Но внутри странно пусто.

Нечего замышлять. Нечего придумывать, растягиваясь в ухмылке, представляя его реакцию на мои слова. Только звенящая пустота на прежнем месте войны и противостояния. И почему-то она задевает сильнее, чем должна.

Зашнуровывая ботинки, я поглядываю на ожидающих меня на улице парней. Натягиваю красную вязаную шапку и, выскакивая на улицу, застегиваю куртку. Она мне велика, примерно на полтора размера, но другой в доме не нашлось, а бегать в пальто оказалось невозможно.

Арт с Ником, закончив тренироваться, усаживаются на поваленный ствол, наблюдая.

Я уже готова сдаться и признать, что все бесполезно, ведь с каждым днем это становится очевиднее, но Шон по-прежнему настроен решительно. Моих сил не хватает даже на то, чтобы отразить удар, что уж говорить про нападение. Словно стена, Шон стоит передо мной и, кажется, я никогда не смогу его даже на сантиметр сдвинуть.

В очередной раз падая лицом в снег, молюсь, чтоб у меня не треснули ребра. В общем, как-то так можно описать наши ежедневные занятия.

Я медленно, очень медленно приподнимаюсь на руках – любое движение отзывается внутри резкой болью – и гляжу на парней. Щенячий взгляд Артура выражает сочувствие. Ник же, закатывая глаза, качает головой. Надоело, видимо, в третий раз лицезреть, как, сбитая с ног, я пропахиваю землю, словно снегоочиститель.

– Она же гораздо меньше, Рид, бесполезно учить ее биться на равных, – не выдержав, произносит он. – Все ее противники всегда будут выше и крупнее.

Ник встает и подходит ближе. Он выглядит измученным, его глаза мерцают за длинной черной челкой.

В последние дни я часто слышу, как он слоняется ночью по первому этажу. На самом деле, мы все теперь плохо спим. Появляющиеся образы стали нечеткими и бессвязными, их стало больше, и они преследуют каждого из нас даже в собственной постели. Кроме Арта, разве что, который мог бы дрыхнуть даже во время баллистической атаки.

– Возможно, ты прав, – соглашается Шон, – просто я хотел для начала научить ее базовым приемам.

– Конечно, я прав, – говорит Ник. – Потому что уже в детстве ты стоял впереди строя, а я… – на секунду он запинается. – Неважно.

Подходит ко мне, поднимает с земли, словно мешок с мукой, и, схватив за плечи, переставляет на два шага назад.

– Вот расстояние, ближе которого тебе к нему приближаться нельзя, – строго говорит он. – Глупо пытаться блокировать его атаку напрямую, он всегда будет сильнее. Твоя задача – убежать, а если не получается, надо постоянно двигаться, уклоняясь от ударов.

Ник встает сбоку от Шона, кивком головы говоря ему нападать. Шон делает хук слева, и Ник достаточно легко уворачивается, шагнув в бок.

– Самое главное – не допустить контакта, – объясняет он и, специально приблизившись к Шону, наносит ему один, второй, третий удары, который тот легко блокирует. Он хватает Ника за оба запястья и перекидывает через спину. Когда тот с глухим стуком приземляется, с его губ слетает короткий смешок. Он переворачивается на четвереньки и тряхнув головой, продолжает: – Вот пример, когда преимущество не на твоей стороне. Держись всегда на расстоянии, чтобы противник не мог тебя схватить. А в нужный момент бей или беги.

Он подскакивает и опять пригибается, уклоняясь от кулака Рида. Я улыбаюсь, потому что выглядит это забавно.

– И последнее. Он выше и толще, а это означает только то, что я быстрее его. Скорость всегда побеждает мускулы, – говорит Ник, повернувшись ко мне, но я замечаю, как Шон закатывает глаза. Ник замечает тоже. – Не то, чтобы каждый так думает, – добавляет он и, окинув меня взглядом, произносит, словно констатируя очевидное: – Тебя спасет только хорошая реакция и отсутствие морали.

Он резко разворачивается. Сделав подсечку, сбивает Шона с ног, и когда тот оказывается на земле, заносит ботинок прямо над его пахом, но вовремя останавливается.

– В самое больное место – самое то для тебя.

Ник подает Шону руку, помогая ему подняться с земли, и они оба отряхивают куртки от снега. Шон выглядит раздраженным, но умело это прячет.

– Спасибо, – неуверенно улыбнувшись, благодарю я.

Ник пожимает плечами, его лицо вновь становится безучастным, он просто разворачивается и уходит.

– Пожалуйста.

Пожалуйста? Я с замиранием сердца смотрю ему вслед.

Нет. Это не Ник. Это оболочка того раздражающего засранца, которым он был раньше.

***

– Виола, идем, где ключи? – Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.

– Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.

– Арт, где ключи? – приоткрыв дверь, кричит он в кухню.

– У Ника, – отвечает тот.

– Я наверх, забыла свой телефон. – Шон обреченно вздыхает.

– Ключи там заодно глянь, – просит он.

Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваю помещение, но ни на столе, ни на тумбочке их нет. Видимо, Ник засунул в карман. Я разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?

Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.

Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.

Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель – Тайлер Ламм.

Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?

Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.

Дрожащими руками я разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…

Письмо номер Восемь. (напомни мне в другой раз, кто вообще придумал их нумеровать)

Дорогой Тай!

Все-таки ты раскололся! Я знала, что не может все быть так просто! Где-то же ты должен был его достать, мой адрес. Я до сих пор улыбаюсь, когда вспоминаю, что вы выкрали его из кабинета отца. Ну ладно, пусть не совсем выкрали… вечно я приукрашиваю ситуацию. Пусть это был всего лишь Ник, увидевший конверт на папином столе. Но я рада, что ты меня все-таки нашел. Ты чувствуешь, как я улыбаюсь, Тай?

Хорошо, что с парнями все в порядке. Я скучала по ним. Не по всем, естественно. Больше всего, конечно, по тебе.

Ты опять спрашивал, вернусь ли я… но, честно говоря, я до конца сама не знаю ответа на этот вопрос. То лето повлияло на меня слишком сильно. Когда вспоминаю, меня до сих пор трясёт. Наверное, я слишком долго держала все в себе. Но сейчас я хочу рассказать.

Первое воспоминание об Эдмундской школе у меня связано с тобой, Тай. Помнишь тот день, когда мы встретились на лавке возле твоего приюта? За год до этого моя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, который не прекращался ни на минуту, потому что мама заболела. Я отчетливо помню тот самый день. День, когда мой мир рухнул.

В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Я знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.

Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Я крепко зажала ее ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».

– Виола? – услышала я ее шепот. Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, что слова было почти невозможно разобрать.

– Мам? – сказала я. – Папа приехал, как ты и просила.

– Здравствуй, Фрэнк, – тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.

– Прости, Лин, – тихо сказал он и взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно он извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.

Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти последние часы.

И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.

Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими красивыми и мягкими. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.

– Береги ее, ладно? – тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.

Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда.

Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.

Я не могу спасти маму! Я не могу спасти маму!

Внутри поднимается паника, глаза наполняются слезами. Они бегут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо, потому что щупальца страха облепляют меня со всех сторон, обездвиживая. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль. Но я продолжаю читать…

Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но отец покачал головой.

– В Эдмундсе учатся только мальчишки, – произнес он, закидывая мои вещи в багажник машины. – Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.

Мне было все равно.

– Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».

Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.

– Хорошо, сэр.

Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я так ждала хотя бы одной эмоции на его лице, хоть каплю искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.

А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним столько лет. Если он и спрашивал что-то, то все его фразы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.

Мы остановились перед одноэтажным старым зданием. Я вышла из машины, так как внутри была жуткая духота, и села на лавку, откинувшись назад, в тень.

– Виола? – позвал отец. Но я не обернулась. – Мне надо забрать бумаги на одного мальчишку. Я скоро. Это займет максимум час.

Я едва слышала, как он закрыл машину и ушел прочь. Не обратила внимание, что кто-то сел рядом, пока ты не заговорил.

– Тайлер, – сказал ты, снял рюкзак и закинул его на колени.

– Виола.

– Ну и куда мы двигаем теперь? – твои слова прозвучали, как вызов.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Они считают, что другая школа сможет меня удержать, – хмыкнул ты. – Ну-ну. Жалкие идиоты.

– Удержать? – переспросила я.

– Моя мама погибла. Младшая сестра тоже. – Твой тон был как лед. – Только из-за этого все они относятся к моим выходкам снисходительно. И это бесит еще больше!

На секунду я ощутила, будто от тебя вот-вот полетят раскаленные молнии, словно ты решил схватить сам воздух и от злости разорвать его на части.

– Нет таких стен, которые меня сдержат. Пусть хоть в третий детский дом отправляют, я все равно сбегу.

– Моя мама тоже умерла. Пару недель назад.

Не знаю, зачем я сказала это. Может, хотела поделиться с тем, кто понимает, а может, просто с языка слетело. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, освященные высоким дневным солнцем. Никто не хотел первым отводить взгляд.

– У тебя есть хотя бы… – Но тебе не дали договорить.

– Ламм, поднимайся, – скомандовал отец, и я с трудом узнала его голос. Тон был другим. Он больше не был Фрэнком или папой, теперь перед нами стоял полковник Максфилд. – Виола, и ты тоже, чего сидишь?

– У меня никого нет, – прошептала я и зашагала следом.

Я не винила тебя за злость на весь мир. Сама чувствовала себя растерянной. И, кажется, мы друг друга поняли. Сидя на заднем сидении папиной машины, в какой-то момент этого странного путешествия ты коснулся моей руки и накрыл ее своей. Я посмотрела на тебя, а ты, улыбнувшись, кивнул. Тогда я поняла, что теперь не одна.

Я до сих пор ношу в кошельке нашу общую фотографию. Она напоминает мне о доме. И о том лете.

Знаешь, ведь в моей школе учились только девушки. Помню, как впервые одна из соседок спросила о моих друзьях, и я показала ей наше фото. Девчонки тут же принялись расспрашивать меня о каждом, выуживая интересные подробности. Не скрою, я несколько приукрасила некоторые события, ведь что интересует девчонок? Естественно, романтика.

Пришлось наврать про мой первый поцелуй. Ну правда, Тай, кто в четырнадцать не врал об этом?

Обычно в компании из пяти девушек только одну целовали по-настоящему. У остальных же обязательно случался тот самый идеальный роман, с идеальным воображаемым парнем и первым идеальным поцелуем где-нибудь в летнем лагере, за городом у бабушки, ну или, на худой конец, во время концерта местной рок-группы. Главное, парень тот обязан жить как можно дальше. Желательно в другой стране. Вот и у меня был такой. Не рассказывать же им ту мерзкую историю! Господи, как я хотела задушить этого идиота! Как же я его ненавидела.

Когда мы, наконец, добрались до Эдмундса, отец увел тебя оформляться, а мне велел подождать в холле. Я решила осмотреться, но не успев пройти и пары шагов, услышала крики. Сначала подумала, обычная ругань, но, подойдя ближе, увидела, что один из мальчишек в прямом смысле избивал другого. А все просто смотрели. Я такого беспредела не видела ни разу в жизни.

– Оставь его в покое, – крикнула я. Честно, лучше бы дальше шла. Что меня дернуло ввязаться?

Обидчик обернулся и на мгновение застыл. Наверное, удивился, увидев девочку в столь неподходящем месте. Это был Ник.

– Я сказала, слезь с него.

Но он лишь рассмеялся.

– Ты нанял к себе в охранники юбку, Штольц? – толкнул он бедолагу, вставая, а потом подошел ближе, окинул меня взглядом с головы до ног, скривившись, словно один мой вид его разочаровал, и практически выплюнул:

– Проваливай, мелкая.

И я ударила Ника по лицу.

Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости, но когда я сделала это, он отшатнулся назад, совершенно ошарашенный.

Общий шум и гомон стих. Происходящее напоминало волну, разносящую безмолвие все дальше и дальше от эпицентра, в котором находилось двое. Тишина летела от одного к другому и стала такой пронзительной, что можно было услышать, как ветки бьются в окно. Вся школа задержала дыхание в ожидании, что же ответит Ник.

Ладони его были сжаты в кулаки. Он наклонился вперед, сверкая глазами, схватил мое лицо двумя руками и поцеловал. Я была настолько ошарашена, что просто застыла на месте. А потом поняла, этот идиот украл мой первый поцелуй перед всей дурацкой мальчишеской школой.

Мой первый поцелуй!

Я столько раз представляла себе этот момент. А он просто взял и разрушил его! Никто и никогда так меня не унижал.

Толпа взорвалась смехом, свистом и аплодисментами. Людской круг сомкнулся, запирая меня в клетку. Расталкивая людей, я протиснулась через гудящий рой и, сдерживая слезы, побежала так, словно от этого зависела моя жизнь, хотя уже знала: как бы быстро ты не бежал, боль всегда догонит…

И только находясь в самом конце коридора, я услышала твои слова:

– Ты считаешь, это смешно?

Я остановилась, боясь подойти ближе.

Кольцо из ребят опять сомкнулось, так что я ничего не видела. До меня доносились лишь звуки перебранки и последующей за ней драки, которую остановил крик учителя.

Ты единственный защитил меня тогда. И в первый же день вас с Ником привели в директорский кабинет. Я была там, за перегородкой. Представляю сейчас твоё лицо. Но я правда все слышала.

– Нет, сэр, объяснять понятнее не нужно. Да, сэр, я знаю, что такое дегенерат. И нет, сэр, мы не дрались. – Ник словно издевался над отцом, а я была так зла, что еле держала себя в руках, чтобы не выйти и не двинуть ему во второй глаз, чтобы он гармонировал по цвету с синевой первого.

Когда он с невозмутимым видом заявил, что упал с лестницы, я почти выдала себя, едва не выскочив из укрытия, чтобы рассказать всю правду.

– Тогда почему у Ламма разбита губа и синяки на лице? – строго спросил отец.

– Я тоже упал с лестницы, – ответил ты. – Мы упали вместе.

Уж не знаю, о чем вы договорились, но в тот момент я и тебя хотела убить за то, что подыграл ему. И тогда я поняла, что наконец что-то чувствую. Пусть это был гнев… но после многих дней, когда мне было все равно, я освободилась от черной бездны отчаянья, в которую все глубже падала. Терапия оказалась шоковой, но она помогла…

Никогда не думала, что попаду в место, подобное Эдмундсу. Вспоминая историю с Ником, я поначалу старалась держаться сама по себе, но, познакомившись с Артуром, постоянно общаясь с тобой, потихоньку втянулась в мальчишеский круг. И даже начала смеяться. Снова.

Ты больше не делал попыток сбежать. Отец говорил, что тебя наконец приструнили, но когда я задала этот вопрос тебе, ты ответил, что просто нашел смысл остаться. И, кажется, я знаю какой.

Я скучала по нашему лету. Оно было особенным. Почти каждый день мы сбегали, чтобы открыть для себя безграничные просторы Эдмундса. Помню, как была потрясена, узнав, что эта школа для вас – единственный дом. Я считала своего отца спасителем, ведь благодаря ему вы не оказались на улице, но моё мнение очень скоро изменилось.

У тебя в тот день было дежурство по кухне, а мы с Артом бесцельно слонялись, не зная чем себя занять. Мне так хотелось доказать всем, что я не хуже других, и я предложила перелезть через каменный забор, который мы проезжали, добираясь сюда, помнишь? Никто из ребят не знал, что за ним располагались фермы. Об этом рассказал по дороге отец. С нами увязалось еще несколько человек, в том числе и Ник.

Помню, как мы забрались под крышу амбара, и ребята прыгали оттуда в огромные стога сена, испускающие клубы пыли и мелких травинок от каждого приземления. Никто не услышал, как вернулся охранник; у него было ружье. Мы кинулись врассыпную и попрятались в высокой, ещё не скошенной траве.

Никогда моё сердце не билось так быстро. Я лежала, прижавшись к горячей сухой почве, перед глазами колыхалась жёлтое море колосьев, а сердце отбивало так, что, казалось, прижмись я ниже, и охранник услышит его стук через вибрацию под своими тяжёлыми подошвами. Он шёл прямиком ко мне, дуло его ружья было направлено в мою сторону.

Ещё шаг, несколько отрезков охристой земли под его сапогами, и меня заметят. Я закрыла глаза и зажмурилась, когда за спиной мужчины раздался голос: «Это был я!»

Ник встал в полный рост, трава доходила ему почти до середины бедра. Ругаясь словами, которые я в жизни ни разу не слышала, охранник грубо схватил его за шкирку и увел, а мы впятером, не проронив ни слова, вернулись обратно в казармы.

Как только я вошла в свою комнату, начался дождь. Он шёл уже несколько часов, ударяясь тяжелыми каплями об окна школы, разлетаясь на мелкую мокрую пыль. А я ждала. Чего? Не знаю, но когда выглянула на улицу, то увидела, что на плацу в окружении каменных стен, покрытых паутиной и вечнозеленым мхом, выстроились двумя ровными колоннами ученики, и лишь один из них стоял в центре, без рубашки. Это был Ник.

Командир долго зачитывал что-то, но на лице Ника не отражалась ни одной эмоции. А может, их просто смывало дождем. И только когда его подвели к высокому деревянному столбу и раздался свист удара плетью, я поняла, что натворила.

Дорога до кабинета отца, который находился в восточном крыле здания, была длинной и занимала не меньше десяти минут спокойным шагом, но коридоры были пусты, и я неслась по ним так, что сердце колотилось. Думаю, будь я побольше, силой моего удара можно было бы вынести дверь, вместе с косяком и навесами, но она лишь распахнулась, громко звякнув металлической ручкой о обитую деревянными панелями стену.

Отец стоял у окна, по которому тонкими струйками стекали ручейки, и наблюдал молча. Я знала, что окна его кабинета выходят на «позорную площадь», подбежала к нему и, потянув за рукав, чуть не плача выпалила: «Это моя вина. Моя идея. Я уговорила их пойти туда. Пожалуйста, отец, ты должен дать приказ прекратить это».

Дальше я плохо помню, а может, просто мне тяжело передать словами. Отец смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, что-то кричал об ответственности, но я слышала лишь то, что Ник из-за моей глупости пострадает еще больше.

Помню, как сквозь слезы я просила меня простить. Дальше все подернуто расплывчатой дымкой.

Стук дождя, в несколько раз увеличенный эхом от камерной площади, звуки хлыста, раздававшиеся из приоткрытого окна, и мои собственные рыдания. Помню, как дотронулась до его руки, а в следующую секунду эту рука уже хлестанула меня по лицу, отчего я упала, ударившись головой о массивный письменный стол.

Я пытаюсь переварить все, что узнала. В груди кто-то словно развел костер, и каждое новое прочитанное слово подкидывает в него очередную горсть сухих веток. Слова причиняют боль. Раскаленную и жгучую, будто кто-то дал мне пощечину. Но я не могу остановиться.

Когда он вел меня, крепко схватив за локоть, по каменному широкому коридору в медпункт, то произнес только: «Если тебя спросят, что произошло, скажешь, упала с лестницы». Так я и сделала. Но в душе у меня в тот момент что-то умерло.

Я решилась прийти к Нику в палату лишь спустя два часа. Резкий и пряный запах лекарств и дезинфицирующих средств ударил в нос, так что я перестала дышать, спасаясь от приступов подкатывающей тошноты.

Он сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, ведь лежать не мог. На его спину я даже смотреть боялась, но видно было, что она вся измазана и замотана белыми стерильными бинтами. При виде меня он отвернулся и уставился в стену.

– Думаю, теперь мы в расчёте, – не поворачиваясь, произнёс он. В его голосе послышался укор. – Прости, но ты не оставила мне выбора. Как я ещё мог отреагировать тогда? Не бить же девчонку в ответ… И я не думал, что ты обидишься, что типа я украл твой первый поцелуй. Но если тебе станет легче, то это был и мой первый поцелуй тоже. – Наконец он повернулся, решившись посмотреть на меня. В его глазах была какая-то сила и серьезность, словно он на десятилетие старше, чем кажется. – Обещаю, никогда больше так не поступлю. Мир?

Он ожидал моего ответа, а я не могла произнести ни звука. Я села рядом и хрипло ответила: «Мир». Но пожать руку не смогла, потому что обе его кисти тоже были перемотаны, и я не знала почему.

Он посмотрел мне в глаза и, скользнув взглядом по синяку на скуле, спросил:

– А что случилось с тобой-то?

Я с трудом сдерживала слезы, хотя осознание произошедшего накрыло меня гораздо позже. Но тогда я выдавила из себя заученную фразу, повторенную уже десяток раз медсёстрам в блоке: «Я упала. С лестницы».

Мне кажется, что на секунду в его глазах проскользнуло разочарование. Он не поверил, я могла прочитать это предельно ясно. А потом отвернулся и, укладываясь животом на тонкий матрас, обтянутый серой выстиранной простыней, произнес: «Я тоже часто падал. С лестниц». И больше не сказал ни слова.

Теперь ты понимаешь, Тай, почему я не хочу возвращаться? После того лета я ни разу не приезжала на каникулы к отцу. А нужно ли? Я до сих пор не уверена, что простила его за тот случай.

Я пыталась. Честно пыталась. Пару месяцев назад я позвонила ему. Сама. Хотела поделиться новостью, что мой рассказ опубликовали. Но отец сказал, что пора заканчивать заниматься ерундой. Когда я уже собиралась бросить трубку, с той стороны раздался звук открываемой двери (я до сих пор помню, как громко она бьется о стену). Забавно, но это оказался Ник. Отец, тут же забыв про меня, принялся отчитывать его. Видимо, это было важнее, и я с облегчением выдохнула, избавившись от необходимости выслушивать очередную нотацию.

Именно тогда я поняла, что как бы мы не ругались, он всегда меня спасает. Даже когда не хочет, даже когда сам не знает об этом, словно карма у него такая, понимаешь?

Поэтому я не обещаю, Тай. Может, что-то изменится, и я когда-нибудь приеду, но не сейчас.

Я надеюсь, с вами все нормально и письмо дойдёт без опозданий, а то в последнее время бесконечные забастовки сказались на скорости почты.

Надеюсь услышать тебя снова, пиши.

Обнимаю вас всех, Виола.

Не могу поверить! У меня дрожат руки, а тело трясется, словно окатили ледяной водой.

– Виола! Ты готова? – раздается голос Шона снизу. Я вздрагиваю. Быстро складываю письмо, засовываю его в карман и выскакиваю из комнаты.

Я несусь на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и «случайно» пинком открываю дверь кухни.

Ник сидит рядом с Артом, перед ними на столе разобранное оружие. Я хватаю пластиковую перечницу – первое, что попадается мне под руку, – и кидаю в его голову, попадая точно в цель! Спасибо за уроки меткости, Шон! Она с силой врезается в его макушку, отскакивая, отчего Арт инстинктивно пригибается. Глаза Ника вспыхивают от шока и замешательства.

– Какое ты имел право скрывать это?! – кричу я. – Ты трусливый лицемер! Мерзкая ханжеская дрянь!

– Какая-какая дрянь? – осторожно уточняет Арт.

– Не перебивай! – кричу я, на ходу придумывая, чем бы еще запустить. Замахиваюсь кухонным полотенцем, но Ник хватается за второй край и резко дергает на себя, так что я падаю на стол. Пули рассыпаются на пол, словно металлический град.

– С ума сошла?

Он смотрит на меня; ледяные глаза пылают самым черным пламенем, и я замечаю, как его бровь нервно дергается. Он пытается сдержать гнев. Я отпускаю полотенце и, достав из кармана письмо, бросаю его перед собой (хотя мечтаю швырнуть Нику в лицо, но все же не решаюсь).

– Откуда оно у тебя, ведь я писала ему?

– Ты копалась в моих вещах? – сердито смотрит он на меня.

– По крайней мере, я ничего не прячу, как некоторые!

– Да какое ты имела право лезть в мою жизнь? – голос Ника повышается.

– Я бы не стала, но ты сам объявил мне войну!

– Ты возненавидела меня в ту же секунду, как только увидела. Обвиняешь меня в грязной игре, а сама ведешь себя не лучше!

– Заткнись! – рычу я.

– Правда в лицо светит?

Арт с интересом смотрит, как мы огрызаемся друг на друга, его голова двигается туда-сюда, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Я поднимаюсь на ноги, вскакивая со стола. Ник встает тоже, так что теперь нас разделяет деревянная столешница.

– Хватит увиливать! Ты обязан рассказать все, что помнишь.

В груди разрастается острая боль, и я, превращая ее в гнев, взглядом бросаю в него ножи.

– Все, что помню… – внезапно усмехается он и ставит ладони на стол.

– Почему ты молчал?

– Потому что я понятия не имею, откуда у меня это письмо, – срывается он. – Потому что также, как и все вы, ни хрена не помню. Потому что ты истеричка, в конце концов.

– У тебя не было права скрывать его от меня, – шиплю я. – Я так долго пыталась выяснить о Тайлере хоть что-то, а ты, ты…

Ник поднимает на меня глаза, в них что-то тяжелое и непостижимое.

– Почему ты так настойчиво его ищешь? – спрашивает он.

«Потому что я помню, как любила его», – готовится сорваться с языка признание, но в комнату входит Шон, и я закрываю рот, так и не произнеся ни слова.

– Что за крик? – улыбнувшись, спрашивает он.

– Мама с папой снова ссорятся. – Арт запихивает в рот печенье целиком.

Я делаю рывок назад, и стул с громким шумом опрокидывается. Слезы наворачиваются на глаза.

– Как же я ненавижу вас всех! – кричу я и убегаю, скрываясь в спальне, громко хлопнув дверью.

Я падаю на кровать, закрывая лицо руками. Оно влажное и холодное. Я чувствую себя как никогда потерянной. В моем сердце нет ничего, кроме холодного горя. Горя и гнева.

Минут через десять в комнате открывается дверь, и Арт укладывается рядом, поправив подушку под головой. Несмотря на то, что кровать двуспальная, я придвигаюсь на его половину, устраивая голову на твердой груди. Он укрывает нас двоих одеялом и тихо вздыхает.

– Арти? – всхлипываю я.

– Что?

– Почему ты всегда помогаешь мне?

Он пожимает плечами:

– Потому что одиночество – сука коварная, и я терпеть ее не могу, а у нас и так никого нет. А еще, может, я втайне надеюсь на взаимность, – Артур улыбается, стирая слезы с моих щек. Я знаю, он шутит.

Из моего рта вырывается единственный смешок, но быстро исчезает, задавленный хныканьем.

– Одиночество не может быть женщиной, Арт, потому что оно среднего рода, – шепчу я, вытирая нос рукавом.

– Да и плевать. Главное, что я могу помочь тебе.

– Арти.

– М-м-м?

– А почему ты можешь помочь мне, а Шон не может? – всхлипываю я.

На минуту он замолкает.

– Потому что он главный, наверное, на нем большая ответственность, а я кто? Никто. Всего лишь простой солдат. Ничего не значащий.

– Ты мой друг. Самый лучший друг.

– Ник тоже так считает.

– Обойдется, – говорю я, закрывая глаза, и прижимаюсь к нему крепче.