Осколок 9. Уговор

– Ви, ты спишь?

Под мужским весом матрас с другой стороны кровати проминается, пружины стонут, а затем затихают. Поправив одеяло, я осторожно поворачиваюсь.

– Я не очень-то хорош в утешениях, – тихо говорит Шон, протягивая письмо. – Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

– Нет.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. Да и самой жизни, впрочем, тоже.

После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

– Я подумал, может, сходим куда-нибудь, – говорит Шон, касаясь моего лица рукой. Его пальцы жесткие и шершавые, а прикосновение слишком тяжелое – не сравнить с ловкими движениями, что я помню. – Отвлечёшься немного.

– Да, конечно.

Шон целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Его широкие руки словно прутья клетки, охраняющие маленькую птичку. Если бы я могла почувствовать хоть часть того, что ощущала во снах, вероятно, смогла бы перевести наши отношения на следующий уровень. Но чем дальше я об этом думаю, тем сильнее внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Шон поворачивается на бок и пристраивает голову рядом с моей. Я беру его за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Прикрыв глаза, я могу вплоть до мелочей представить наш дом с поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. Сад с магнолиями, а в центре маленький пруд. По вечерам мы бы болтали за сытным ужином, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей. И чем дольше я думаю об этом, чем больше стараюсь полюбить его так, как он заслуживает, тем сильнее осознаю, что ничего не выходит.

Разглядывая его идеальное лицо в лунном свете, я касаюсь волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в собственном прошлом, а потом рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся – я верну ему кольцо.

Долгое время я лежу без сна, прислушиваясь к шагам и шорохам из гостиной, а потом, свесив ноги, осторожно выскальзываю из постели. Шон спит, шумно выдыхая. Его лоб нахмурен, отчего он кажется еще более серьезным, чем есть на самом деле. Спокойный и невозмутимый, как горный ледник, чья мощь не поколеблется, даже если вокруг бушуют разрушающие ветра.

В темноте на цыпочках я подхожу к самодельному стеллажу, рассматривая коллекцию книг, уместившуюся всего на одной полке. Беру роман в тонкой обложке, порядком поистершейся по краям, а значит, зачитанный до дыр, и бесшумно выскальзываю в коридор.

Закрыв за собой дверь в спальню, открываю первую страницу. «Любовь и предательство». Подойдет, скоротать пару часов и отвлечься.

Сквозь окно прорывается уличный мрак, и я, устроившись на подоконнике прямо под светильником, погружаюсь в книжку, но спустя пару минут понимаю, что читаю один и тот же абзац уже в третий раз. Длинные предложения никак не желают укладываться в голове, а мысли бумерангом возвращаются к Таю, заставляя снова и снова задаваться вопросом, почему я вернулась. Ведь писала, что никогда не приеду обратно. Записанная в письме история вошла в меня, как стрела, и теперь, застряв внутри, не дает вдохнуть без боли.

Окончательно убедившись в бесполезности затеи с чтением, я захлопываю книжку и собираюсь вернуться обратно, но останавливаюсь возле лестницы, прижимаясь щекой к стенке. Ник сидит в гостиной, закинув ноги в кресло, на коленях у него тоже книга, только в отличие от меня, он ей полностью поглощен.

– Что читаешь? – вырывается до того, как я успеваю себя остановить, ведь мы теперь не разговариваем. Я спускаюсь на пару ступеней ниже.

Ник стягивает капюшон и бросает на меня взгляд исподлобья. Его лицо непроницаемо, словно гладь темного озера, что таит в своей глубине не один десяток персональных демонов. Как мне хочется разбить ее, и растормошить все внутри, вытащив наружу парочку этих тварей, но Ник никогда не позволит. Оберегая их, снова воздвигая вокруг бастион.

– Опять ты, – ворчит он. Не слишком рад меня видеть, но и удивленным не выглядит тоже.

– Опять я.

Темные брови изгибаются дугой, когда я присаживаюсь на диван неподалеку. Теперь я вижу, он не читает, а рисует, используя медицинскую энциклопедию как подставку под блокнот. Определенно, это не то, чего я ожидала.

Ник отодвигается, поправляя книгу, чтобы я не смогла разглядеть, чем он занимается. Но я уже все видела. Он явно не хочет ни с кем разговаривать, и не то чтобы я его обвиняла.

Я беспокойно выкручиваю пальцы, прежде чем продолжить, потому что в голове словно из ниоткуда, из сжатого между нами напряжения и дрожащего натянутой струной воздуха, рождается граничащая с сумасшествием идея. Безумная, как и мы оба, но я цепляюсь за нее, как за канат, заброшенный в глубокую яму.

Ник был прав насчет нашей схожести. Есть лишь один человек, которому я могу рассказать все сейчас. И он поймет. И даст Бог, чтобы моей смелости и способности убеждать оказалось достаточно.

– Ты рисуешь? – осторожно спрашиваю я, выдержав паузу.

– Нет, – отрезает Ник, пристально сосредоточив взгляд на книге и даже не поворачиваясь в мою сторону.

Что ж… Исчерпывающе.

Он снова уходит в себя, куда мне точно нет дороги. «Пока», – мысленно поправляю я.

– Не знала, что ты умеешь.

Ник кривится. Я действую ему на нервы, и это ясно как божий день. Он отодвигается, явно не желая, чтобы его беспокоили. Я опускаю глаза и смотрю на остывший кофе на столике и лежащий рядом бумажный пакет с логотипом пекарни, в которую мы заглядывали пару дней назад.

– Это у тебя круассан?

– Да.

– Мои любимые, – медленно веду я свою игру.

– Мои тоже.

Ник не хочет продолжать беседу. Но я не намерена отступать. Нужно лишь правильно забросить крючок.

– Круассан называют королем английской выпечки!

Ник недовольно хмыкает:

– Это французская выпечка, вообще-то.

«Великолепно! – думаю я, ухмыляясь. – Не только ты умеешь читать других, засранец!»

– Они еще в восемнадцатом веке появились, в Париже. Это вы, англичане, только и можете похвастаться разве что мерзким склизким пудингом, – сердито цедит Ник, будто не мы виноваты в наших бедах, а европейские пекари. Я едва сдерживаю улыбку.

– А как же Баноффи, Трайфл, булочки Челси? – предлагаю я.

– Вряд ли за пределами Британии кто-то знает, что означают эти слова. А Бриошь, Макарон, да в конце концов французский багет – их знают в любой точке мира.

Я пытаюсь всеми силами сохранить серьезное лицо, открываю книгу и, изобразив поражение, делаю вид, что собираюсь читать. Теперь мы оба молчим.

– Можешь взять половину, – спустя пару минут внезапно предлагает Ник, толкая пакет через стол. – В качестве извинения.

Мой рот открывается и замирает. Я поднимаю глаза, надеясь поймать его взгляд, но он сосредоточенно что-то царапает карандашом на бумаге.

– Извинения? – не поверив собственным ушам, уточняю я. – Это что-то новенькое. Если честно, Ник, последнее время ты заставляешь меня волноваться, а это говорит о многом, потому что я вроде как уже привыкла к твоим закидонам. Если ты сейчас еще и в сожалениях рассыплешься, я решу, что мир совсем сошел с ума.

Он поднимает руку, негласно затыкая мне рот.

– Успокойся. Я не собираюсь душу тебе изливать. Просто хочу сказать, мне жаль.

– Что скрыл от меня письмо?

– Что был таким засранцем в детстве.

– Ты и сейчас не сильно изменился.

Кажется, Ник пытается сдержать улыбку, потому что его губа дергается в уголке.

– А ты не умеешь принимать извинения.

Судя по всему, это не вопрос.

– А ты не умеешь как следует извиняться, так и будем констатировать очевидное? – Я беру круассан и откусываю огромный кусок и бубню, даже не пережевав: – Вообще-то я по делу пришла.

Ник поднимает на меня глаза. Под ними залегли глубокие тени то ли от недосыпа, то ли от постоянного самокопания. Он откладывает блокнот в сторону, явно заинтересованный моими словами.

– На конверте есть адрес, – торопливо выкладываю я, стряхивая с груди крошки. – Тай снимал почтовую ячейку в городе, где расположен тот самый Эдмундс. И я подумала, может, стоит съездить туда и проверить? Глупо не использовать эту возможность.

Ник вырывает из блокнота лист и, скомкав его, бросает в камин. Огонь тотчас принимается поедать свежую добычу, а я с сожалением понимаю, что так и не узнала, что именно он рисовал.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной, – произношу я так быстро, словно одно длинное слово.

– Зачем?

– Ты мне должен.

– Смешно. Оформи письменную жалобу.

Я впиваюсь в него взглядом, рассчитывая на то, что мне перепадет хоть капля раскаяния или сожаления, но тщетно.

– Я не могу объяснить, – добавляю я неуверенно. – Это понимание рождается внутри, словно я просто знаю, что должна так поступить, без причин и мотивов. Как птицы чувствуют, что с приходом холодов нужно лететь на юг. Кажется, он хочет, чтобы мы поехали туда…

– Кто хочет? – перебивает Ник.

– Тай.

– Тай?

Потрясение и замешательство проносятся на его лице.

– Ты спятила?

– Ничуть.

– Дай я подумаю. – Он заправляет карандаш за ухо, так что из-под волос остаётся торчать только ярко-зеленый ластик и, словно прикинув в голове варианты, твердо произносит: – Нет.

– Что? Почему нет?

– Попроси Шона.

– Он не поймет. – Бумажный кулек от булки в моей руке превращается в смятый шар.

– На его месте я бы тоже не понял, – соглашается Ник. – Поэтому ты пришла ко мне?

– Поэтому я прошу твоей помощи.

– Напомни мне, принцесса, когда я помогал кому-то за «спасибо»?

– Никогда не поздно начать.

– Видимо, таким образом ты решила от меня избавиться, – произносит он, бросая на пол пухлую книгу вместе с блокнотом. – Потому что, когда Рид узнает, он меня точно пристрелит.

– Ник, Тайлер доверял тебе. У тебя не только его жетон, но и его письмо. А вдруг… вдруг его убивают прямо в эту минуту, а мы сидим здесь, ничего не делая.

– В таком случае мы уже никак не сможем ему помочь.

– Ник!

– Нет, – качает он головой, и мне становится ясно, что никакого другого ответа на мой вопрос не последует. Мои уговоры имеют не больше веса, чем жужжание мотылька, застрявшего в паутине!

– Ну пожалуйста, – практически умоляю я, готовая разрыдаться от бессилия, отчаяния и необъяснимой тоски по человеку, которого не видела ни разу в жизни, но которого помню каждой клеткой своего тела.

– Ты в своем уме? – раздражается Ник, взъерошивая черные, как перья, волосы. – Мы кое-как сбежали оттуда, и теперь ты просишь отвезти тебя обратно?

Я поднимаю взгляд, в котором стоят слезы, но Ник на меня не смотрит. Он сидит, отвернувшись к окну, и я понимаю, если не скажу этого сейчас, другого шанса не будет. И сбрасываю последнее, самое мощное оружие.

– Он бы никогда тебя не бросил!

Я тяжело сглатываю. Тишина между нами весит тонны.

Лицо Ника остается спокойным, но на долю секунды его глаза напряженно вспыхивают, в их глубине отражается что-то болезненное. Я вижу, он борется. Борется сам с собой. И, кажется, наконец сдаётся.

– Даже если так, что потом? Нам не удастся просто раствориться в воздухе. Что мы Риду скажем?

Я чувствую, решение далось ему нелегко. Ник уступил вопреки своим принципам и внутренним правилам. Я набираю воздуха в легкие и, изо всех сил стараясь выглядеть уверенной, отвечаю:

– Я возьму это на себя.

– Боже, – стонет он. – Вот это меня больше всего и пугает.

Еще секунду Ник пристально смотрит на меня, а потом встает и стягивает с шеи серебряную цепочку. Открыв замок, он снимает жетон и кладет на мою ладонь.

– Держи. Наверное, он тебе нужнее.

Я разглядываю выбитые на металле буквы, в которых отражаются огненные блики, и провожу по ним пальцами, точно зная: их хозяин был мне дорог.

Сквозь пропахший дымом воздух и запах древесины где-то далеко на задворках памяти пробивается слабая, отдающая переливом колокольчика мысль. Намек. Вспышка. Кого-то знакомого. Близкого и родного. Да, именно родного.

Я закрываю глаза и вдруг вижу старый настил. Его доски рассохлись от времени и сырости, зелёная плесень покрывает массивные колонны – опоры, уходящие прямиком в воду, над которой роем вьются мошки. Мне тепло. Я сижу на поваленном стволе перед крошечным озером, залитым вечерним солнцем. Пытаясь собрать в раскрытые ладони ускользающие образы, я хватаюсь за воспоминания, словно пытаюсь поймать разлетающиеся семена одуванчика. Делаю рваный судорожный вдох. Образ проступает четче.

Разбитые костяшки пальцев крепко сжаты в кулаки, и я опускаю на них ладонь. Чувствую призрачный, совсем невесомый аромат. Запах мокрых досок, тёмной земли и листьев. Запах Тайлера?

Я поворачиваюсь, перед глазами висит жетон, тот самый. Пуговицы на зеленой рубашке оторваны вместе с клочками ткани, а на щеке застыли кровь и грязь.

– Тай, ну зачем ты полез в драку?

Я достаю из кармана белый платок и, прикасаясь очень осторожно, чтобы не сделать больно, начинаю оттирать кровь с разбитого лица. Интуиция подсказывает, Тай опять меня защищал. Кому придется по нраву, что дочь начальника академии все время отирается рядом? Эти мальчишки думают, я докладываю отцу все, что вижу, но это не так! Только после случая с Ником никто мне не верит.

– Не знаю, – понуро произносит он, все еще упорно отказываясь на меня смотреть. – Тут по-другому нельзя, понимаешь?

– Что он сказал на этот раз?

– Ничего, – отворачивается парень. – Нас же не поймали, значит, беспокоиться не о чем.

– Тай, – серьезно смотрю я на него.

– Ну что «Тай»? – разводит он руками. – Я всегда буду тебя защищать.

Я тяжело вздыхаю и, убирая руки от его лица, сжимаю платок в кулак.

– В этом больше нет необходимости, потому что завтра меня тут уже не будет. Я уезжаю.

На его лбу залегает морщинка, кажется, он берет меня за руку, но я не чувствую прикосновения, потому что воспоминания тают, возвращая меня в реальность.

Я слабо улыбаюсь, проводя по выбитым буквам пальцами. Развернувшись в кресле, я хочу сказать «спасибо», но Ник уже скрывается наверху.

Несколько минут я смотрю на свое отражение. Точнее, просто стою напротив зеркала, вглядываясь куда-то вглубь, словно надеясь увидеть там проблеск здравого смысла. Поправляю волосы, перекинув их на одно плечо, и спускаюсь вниз. На шее теперь висит серебристый медальон. Не хочу, чтобы Шон видел, поэтому снимаю и бережно кладу в карман.

Арт на кухне гремит так, будто планирует разбудить не только нас, но и жителей пары ближайших городов.

– Шон! – кричу я, оглядываясь по сторонам в поисках парня.

– В кладовке, – раздается глухой голос, и я осторожно переступаю кухонный порог.

– Привет, – здороваюсь я с парнями, кивая головой и слегка помахав рукой. Получается по-дурацки, нервно. Но, кажется, этого никто, кроме меня, не замечает. – Мне нужно в город, – говорю я, заглядывая в чулан. Голова парня скрывается под нижней полкой.

– Зачем? – спрашивает он и, подняв глаза, смотрит на меня снизу вверх. На лице Шона распускается добрая улыбка, и мне становится стыдно за то, что я собираюсь его обмануть. Мои пальцы вцепляются в косяк так крепко, что аж подушечки белеют.

– Мне нужны женские… приспособления, – смущенно говорю я и, отцепившись наконец от деревяшки, разворачиваюсь, опираясь на стену.

Ник напротив закатывает глаза.

– Оу, да, хорошо, – на секунду растерявшись, отвечает Шон. – Сейчас, только руки помою и съездим в город. Мы взяли по новому паспорту Арта машину в прокате, заодно проверим, сколько выжимает эта крошка.

– Нет, – торопливо перебиваю я. В его глазах недоумение. – Мы с тобой были там совсем недавно. Ты же сам говорил, нужно меняться, чтобы нас сложнее было запомнить, иначе это не безопасно.

Шон запускает руку в волосы, оставляя на них несколько паутинок, и, кивнув, все-таки соглашается. Я обнимаю его, рукой убирая пыль с головы, а он целует меня в висок.

– Ты права. Ну возьми тогда кого-то из парней, – пожимает он плечами.

Я бросаю на Ника полный скрытого смысла взгляд. Но он, вместо того, чтобы помогать, неспешно откидывается на стуле, словно в его маленьком театре наконец состоялась премьера, и молчит.

«Ну же! Скажи что-нибудь!» – мысленно прошу я. Его спокойствие начинает действовать мне на нервы. Не дождавшись поддержки, набираю воздуха в легкие и делаю выпад:

– Я даю тебе последний шанс искупить свою вину за выходку с письмом! – рычу я, не без удовольствия глядя на стоящую на столе перечницу, треснувшую пополам после вчерашнего столкновения с его головой. Сидящий рядом Арт на всякий случай отодвигается.

– Только если будешь всю дорогу молчать, – язвит он в ответ.

Шон с Артом возвращаются к своим делам, словно удостоверившись, что между нами все как прежде. А я мысленно аплодирую себе за находчивость.

– Быстрее только! Не собираюсь тебя вечность ждать!

Ник подхватывает с подоконника ключи от машины. Последние слова он выкрикивает мне в спину, потому что я уже бегу по коридору наверх, за сумкой. Закрыв за собой дверь спальни, я прижимаюсь к ней спиной. Все это неправильно, но я не могу иначе. Прости, Шон.

***

Прохладный влажный ветер треплет мои волосы, и я прячу их под шарфом. Ник стоит напротив машины угрюмый и мрачный. Его плечи подняты, руки засунуты в карманы куртки, а из-под тонкой серой шапки торчит черная прядь.

Увидев меня, он недовольно произносит:

– Женские штучки? Ты серьёзно? Могла бы найти причину повесомее!

Вообще-то я ожидала, что он как обычно будет недоволен, но раз уж такой умный, мог бы и помочь.

– А что тебя не устраивает? – складывая руки на груди, спрашиваю я, стараясь казаться невозмутимой.

– А то, что до Эдмундса три с половиной часа пути, – отвечает он и, словно смирившись со своей долей, жестом показывает, чтобы я садилась в машину.

Черт. Тут я действительно просчиталась.

Мы выезжаем с парковки, я прижимаюсь щекой к окну и смотрю в боковое зеркало, наблюдая, как дом постепенно растворяется в белой дымке. Чистое безумие – разъезжать по стране, когда тебя ищут все силы ее безопасности. А возвращаться в город, из которого ты еле ноги унес – и того хуже. Кажется, Ник это тоже осознает. Он молча ведёт машину, а я смотрю на него, пытаясь понять, что заставило его согласиться.

Снежные хлопья постепенно превращаются в дождь, стекая дорожками по стеклам. Обогнув лесной массив, мы выезжаем с проселочной дороги на трассу. Одно дело задумать побег, другое – его осуществить. В желудке поселяется паника, и я начинаю барабанить ногтями по окну. Лак совсем слез, оставив после себя матовый белесый след. Теперь эти мелочи кажутся такими глупыми и несущественными.

– Чего ты так дергаешься? – не выдерживает Ник.

Мои ногти резко царапают стекло, по спине проносятся мурашки.

– Можешь прекратить? – поворачивая на перекрестке, раздражённо цедит он, косясь на мои пальцы, вновь отбивающие мерный ритм.

Я разворачиваюсь на сиденье к Нику лицом, стараясь утихомирить бурю внутри.

– Мы не обсудили самое важное.

– И что же? – он смотрит на меня таким взглядом, словно говорит: «Ну же, удиви меня».

– Что именно мы скажем Шону, когда вернемся.

– Правду, – пожимает плечами Ник. – Что ты попросила меня найти парня, на которого собралась променять Рида, несмотря на кольцо на пальце и статус «вроде как» помолвленной. – Довольный произведенным впечатлением, он ухмыляется и, покосившись в мою сторону, добавляет: – Шон переживет.

Я фыркаю:

– Он-то переживет, а вот переживешь ли этот разговор ты?

Ник бросает на меня взгляд с раздражающей усмешкой.

– Если тебе станет легче, то меня трижды пытались пристрелить, но, как видишь, не вышло, – произносит он и снова утыкается в дорогу. – Именно столько пулевых отверстий я насчитал на своем теле. Три, кажется, счастливое число, нет? – хмыкает он, и сквозь его обычную сосредоточенность внезапно прорываются легкая непринуждённость и какое-то мальчишеское разгильдяйство. Все в нем вроде совершенно обычное, кроме выражения глаз. Несмешливого и одновременного серьезного, как будто он знает все лучше всех, и ты ничего не сможешь с этим поделать, только смириться. И как же это меня раздражает!

Я отстегиваю ремень, потому что кажется, он вот-вот меня задушит, и, отворачиваясь обратно к окну, произношу:

– Историю сочинить не сложно. Нужно просто представить, как могло бы сложиться на самом деле, и добавить побольше подробностей. Мы скажем, что на выходе из магазина мне внезапно стало плохо. Прямо возле отдела с садовыми гномами, заборчиками и мешками с удобрениями, меня накрыло воспоминание, как Тай просит о помощи, и увидела я его именно в Эдмундсе. После этого мы не могли туда не поехать.

– Как романтично! – язвит Ник. – И место подходящее – потерять сознание, упав на кучи из компоста! Рид никогда не поверит в этот бред.

– Ты подтвердишь мои слова, – так грозно заявляю я, что Ник чуть не заходится хохотом.

– Обязательно, Морковка, и в конце добавлю, что вытаскивать тебя из навозной кучи – лучшее из переживаний в моей никчемной жизни.

«Морковка?»

– Твое чувство юмора еще отвратительней, чем характер, – бурчу я, стискивая зубы и складывая руки на груди. Ник резко выворачивает руль, так что я отлетаю к двери, ударяясь о нее плечом. Вот же гад! С мыслью «зря мы это затеяли» я пристегиваю ремень обратно, с ужасом осознавая: именно эта фраза станет лейтмотивом всей нашей поездки.