Глава 40 · Сон. Первая встреча

Я зашёл в квартиру через портал. Бесшумно. Мягко. Лунный свет лился сквозь занавески, рисовал серебряные полосы на полу, на кровати, на её лице. Она спала. Моя Мэй. Моя жена. Раскинулась на кровати, зарывшись щекой в подушку, и тихо, едва слышно дышала. Одеяло сползло, открывая плечо, и я поправил его — осторожно, кончиками пальцев.

Я сел на край кровати. Девять хвостов улеглись вокруг меня, как серебристое покрывало.

Смотрел на её лицо. На ресницы, что чуть подрагивали во сне. На губы, что всё ещё хранили лёгкую улыбку. На кольцо, что сияло на её пальце.

— Моя жена, — прошептал я. — Скоро. Скоро я расскажу тебе всё.

Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и повернулась на бок, лицом ко мне.

— И я не знаю, простишь ли ты меня, — продолжал я, и слова лились сами, тихие, горькие, те, что я носил в себе слишком долго. — За то, что я жил в образе лиса в твоей квартире. За то, что видел то, что не должен был видеть. За то, что слышал то, что не должен был слышать. Как ты переодевалась. Как рассказывала мне — лису — о своих снах, о своих страхах, о своих желаниях. Как краснела, говоря о Рэнносукэ, не зная, что я — это он. Что лис, которому ты доверяла, и мужчина, которого ты целовала, — одно существо.

Я провёл пальцем по её щеке. Едва касаясь.

— Я не хотел обманывать. Но я не знал, как иначе. Как подойти. Как сказать: «Здравствуй, Мэй. Я твой муж. Ты умерла пятьсот лет назад. Я ждал тебя всё это время. А теперь ты вернулась, но не помнишь». Разве можно так? Разве это честно — обрушить на тебя всё сразу?

Я вздохнул.

— Ты, наверное, разозлишься. Ты имеешь право. Ты можешь кричать, плакать, прогонять меня. Я выдержу. Я выдержал пятьсот лет — выдержу и это. Только не уходи. Только останься. Дай мне шанс. Один шанс. Я всё объясню. Всё покажу. Весь наш мир. Всю нашу вечность.

Она не отвечала. Спала. И я был рад этому. Потому что пока она спит — она рядом. Пока она спит — она моя. Пока она спит — я могу говорить всё, что не смею сказать наяву. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Спи, Мэй. Спи. Завтра. Завтра я, возможно, всё расскажу. И будь что будет.

Я приложил руку к её голове. Осторожно, едва касаясь. Пальцы замерли на виске, и я закрыл глаза, посылая ей сон. Не просто сон — воспоминание. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад. Ту, с которой всё началось…

Я лежал без сознания. Почти. Где-то на грани — слышал звуки, голоса, но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Рана в боку и в животе горела огнём. Человеческое тело — такое хрупкое, такое нелепое — умирало. Я, бессмертный кицунэ, первый посланник Инари, умирал в человеческом облике от ран, нанесённых обычными разбойниками. Позор.

А потом я услышал её голос.

— Боже… — она продиралась сквозь кусты, и её дыхание было частым, взволнованным. — Эй! Эй, ты! Ты жив? О боже, сколько крови…

Её руки коснулись меня. Маленькие. Тёплые. Они ощупывали рану, и я слышал, как она ахнула.

— В живот… и в бок… боже, кто ж тебя так? Ты слышишь меня? Эй! Не умирай! Слышишь? Не умирай!

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Она замерла, а потом начала действовать. Я слышал, как она побежала к ручью, как плещется вода, как рвётся ткань. Её шаги — быстрые, лёгкие. Её дыхание — взволнованное, но решительное. А потом она вернулась и начала промывать рану. Ледяная вода обожгла, но я не пошевелился.

— Так, так… — бормотала она, и её пальцы осторожно, но настойчиво ощупывали края раны. — Глубоко. Очень глубоко. Но органы не задеты. Кажется. Боже, я не знаю! Я не лекарь! Я просто дочь самурая! Что я делаю⁈ Что я вообще делаю⁈

Она плеснула сакэ на рану. На этот раз я дёрнулся — чисто рефлекторно. Она ойкнула.

— Прости! Прости-прости-прости! Я знаю, это больно! Но надо! Иначе заражение! Ты же не хочешь умереть от заражения?

Она достала мазь. Я слышал, как она открывает баночку — травяной запах ударил в нос. Её пальцы, теперь пахнущие травами и сакэ, начали осторожно наносить мазь на рану.

— Боже, отец меня убьёт… если узнают, что я тут раздеваю мужчину… боже, позор… даже для меня позор… а если кто-то увидит? А если он расскажет? Он же ронин! У него нет чести! Или есть? Боже, я даже не знаю его имени, а уже трогаю его голый живот! И бок! И… и всё остальное!

Она замерла. Её пальцы застыли на моей груди. Я слышал, как она сглотнула.

— Он выдаст меня за первого встречного, если узнает, — прошептала она. — Отец. Он же старый, честь превыше всего. А честь дочери — это… о боже… Он решит, что я опозорена и выдаст меня замуж. За крестьянина! За торговца! За кого угодно! Лишь бы смыть позор!

Она снова забормотала, и её пальцы вернулись к работе — теперь она накладывала повязку, обматывая тканью мой торс.

— А ты даже не знаешь, что я тут паникую, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная смесь обиды и облегчения. — Лежишь без сознания. Красивый. С белыми волосами. Как у духа. Может, ты и есть дух? Может, ты мне снишься? О боже, я схожу с ума. Я разговариваю с бессознательным раненым. Мне нужен муж. Срочно. Чтобы я перестала разговаривать с незнакомцами в лесу.

Она затянула последний узел. Я чувствовал, как повязка держит крепко, как кровь больше не течёт. Она спасла меня.

— Всё, — выдохнула она и села рядом, тяжело дыша. — Готово. Живи. Я тебе это… я тебя спасла. Ты мне должен. Когда очнёшься — скажешь спасибо. А пока… — она помолчала, и я услышал в её голосе улыбку, — а пока я посторожу, чтобы тебя не добили и чтобы никто не узнал, что я тут раздевала мужчину. Боже. Какой позор.

Она сидела рядом, и её дыхание постепенно выравнивалось. А я лежал, сознание, затуманенное болью и кровопотерей медленно текло — бессмертный кицунэ, спасённый смертной женщиной, — и впервые за пятьсот лет чувствовал, как внутри что-то тает. Что-то древнее. Что-то вечное. Что-то, что потом станет любовью.

Я открыл глаза. Тело всё ещё болело, но рана уже затягивалась — ещё бы, я же кицунэ. Могла бы и не спасать. Просто тело бы пропало, и появилось новое. Но она не знала. Она бросилась ко мне, испугалась за меня, за незнакомого ронина, за чужую жизнь.

Я приподнялся на локте и огляделся. Ручей журчал. Птицы пели. Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в золотые и розовые тона, а она сидела, привалившись спиной к стволу старой криптомерии, и спала. Её голова чуть склонилась набок, руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, будто даже во сне она была готова к бою. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, спутались, и один непослушный локон упал ей на лицо.

Я сел. Осторожно, стараясь не шуметь. Протянул руку и убрал прядь с её лица. Заправил за ухо. Её кожа была тёплой, мягкой, и мои пальцы задержались на секунду дольше, чем следовало.

Она распахнула глаза и отпрыгнула от меня. Танто уже был в её руке, хотя я даже не заметил, когда она успела его выхватить.

— Не трогай! Нет! Нельзя! Не приставай! — взвизгнула она, выставляя клинок перед собой. Её глаза были дикими, испуганными.

— Я… — я поднял руки, показывая пустые ладони. — Рэн. Меня зовут Рэн.

Она моргнула. Опустила танто.

— Ты… — она вгляделась в моё лицо, и её щёки начали медленно краснеть. — Ты живой. Я думала… я думала, ты умрёшь.

— Ты спасла меня.

— Я… — она открыла рот, закрыла, и танто опустился ещё ниже. — Ты слышал? Ты что-нибудь слышал? Я говорила… я там… боже…

— Я ничего не слышал, — сказал я и впервые за этот день улыбнулся. — Я был без сознания. Почти мёртвый. Ты меня спасла. Спасибо.

Она смотрела на меня. Её глаза — тёмные, глубокие, недоверчивые — изучали моё лицо, а потом она выдохнула, убрала танто в ножны и села обратно под дерево.

— Хорошо, — сказала она. — Ты мой должник. Я это уже говорила, кажется. И ты никому не расскажешь.

— О чём?

— О том, что я… что ты был… что я тебя…

— Ты спасла меня. Остальное не имеет значения.

Она посмотрела на меня. Долго. Внимательно, а потом чуть улыбнулась — впервые за всё время.

— Хорошо. Тогда живи, Рэн. И будь осторожнее с разбойниками.

Я видел, как её глаза двигаются под веками. Быстро-быстро — она смотрела сон. Наш сон. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад у горного ручья, когда она была дочерью самурая, а я притворялся раненым ронином. Её ресницы подрагивали, губы чуть шевелились

Я смотрел на неё и не мог оторваться. Может… может, так она вспомнит меня? Не через слова, не через признание, не через страх. А через сон. Через ту память, что живёт глубже, чем разум. Через то, что никогда не умирало, даже когда она умирала.

Её лицо во сне было спокойным. Не испуганным. Не напряжённым. Она смотрела ту встречу — и не боялась. Может быть, где-то там, в глубине сна, она узнавала меня.

Я убрал руку с её головы. Осторожно, чтобы не разбудить. Сон продолжится и без меня — теперь он её. Её воспоминание. Её прошлое. Её первая встреча с мужчиной, который ждал её пять столетий.

Я обратился в лиса. Девять хвостов втянулись, тело стало легче, компактнее, звериным. Прыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом. Положил морду на лапы и стал смотреть на неё. Моя Мэй. Ты спишь. Ты видишь наш первый день. И я надеюсь — очень надеюсь, — что когда ты проснёшься, что-то изменится. Что-то в твоих глазах. Что-то в твоей улыбке. И наконец то ты скажешь: «Я помню».