Глава 44 · Первая ночь

Я проснулась от того, что солнечный свет пробивался сквозь тонкие занавески и рисовал золотые полосы на полу, на смятых простынях, на его плече. Я лежала, прижавшись к нему, и первые секунды просто не понимала, где я. А потом нахлынуло.

Боже.

Я с Рэном.

В его постели.

Голая.

Мы…

— Боо-о-оже… — простонала я, и мой голос прозвучал как мышиный писк.

— Малышка, — его голос был низким, сонным, но в нём уже звучала та самая хрипотца, от которой у меня всё внутри переворачивалось.

Его губы коснулись моего плеча.

— Ты жалеешь? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни давления, ни страха. Только забота. Только желание знать правду.

— Нет! — я вскрикнула и резко натянула одеяло до самых ушей. — Я… я… я смущена! Очень! До ужаса! Я голая! Ты голый!

Он тихо рассмеялся. Его руки под одеялом обвили мою талию и прижали меня к нему.

— Ты прекрасна, Мэй, — прошептал он, и его губы коснулись моего виска. — И была великолепна. Настолько, что я теперь хочу ещё. И ещё. И ещё.

Я пискнула и спрятала лицо в подушку. Он снова рассмеялся, а его руки начали медленно, нежно гладить мою спину под одеялом и я поняла: он не шутит. Он действительно хочет ещё. И я… я, кажется, тоже.

Так прошло наше первое утро. В его объятиях. Под его губами. С его именем на моих устах и моим — на его.

Солнце медленно ползло по комнате, а мы не могли оторваться друг от друга. Его руки блуждали по моему телу, изучая, запоминая, лаская. Мои пальцы зарывались в его волосы, скользили по плечам, по спине, по всему, до чего могли дотянуться. Он снова и снова шептал моё имя, и каждый раз оно звучало по-новому — как вопрос, как ответ, как клятва.

Мои стоны смешивались с его рычанием. Утренний свет заливал комнату, и в этом свете всё было иначе — откровеннее, ближе, реальнее. Мы снова становились одним целым, снова теряли счёт времени, снова тонули друг в друге. И когда я в очередной раз выкрикивала его имя, а он ловил мой крик губами, я поняла: это и есть счастье. Вот такое. Простое. Тёплое. Настоящее.

Потом мы лежали, обессиленные, переплетённые, и его большой палец выводил круги на моём плече. За окном пели птицы. Где-то в доме, кажется, наконец проснулись духи — послышался тихий шорох и сдавленное хихиканье.

Я лежала в его объятиях, уткнувшись носом в его плечо, и чувствовала, как его пальцы медленно, успокаивающе гладят мою спину. Утро было тихим, солнечным, совершенным. А потом я замерла. Краем глаза я заметила движение у двери.

Калеб. Маленький золотистый огневик просочился сквозь стену — медленно, осторожно, явно стараясь не шуметь. За ним, так же крадучись, следовали ещё двое: серебристый лисёнок Ли и пушистый домовой в фартуке. Они двигались на цыпочках, переглядывались и хихикали, прикрывая рты лапками.

— Господин и госпожа этой ночью дали жару, — прошептал Калеб, и его пламя вспыхнуло ярче от восторга.

— Да, да, — поддакивал Ли, и его хвостики дрожали от сдерживаемого смеха. — Очень! Очень!

— Аж дом трясся, — добавил домовой, и все трое захихикали, как дети, стащившие сладости.

Я лежала вся красная от корней волос до кончиков пальцев. Они ещё не видели, что мы не спим. Что я слышу каждое слово. Что Рэн уже медленно, очень медленно открывает глаза.

Он резко сел на кровати. Одеяло соскользнуло с его плеч, и духи замерли. Их глаза расширились. Калеб икнул и чуть не погас.

— Вы что здесь забыли⁈ — рыкнул Рэн, и его голос разнёсся по спальне, как гром.

— А-а-а-а-а!!! — завопили духи хором и бросились врассыпную. Калеб метнулся в стену и застрял на полпути, Ли споткнулся о собственный хвост, а домовой просто испарился с тихим хлопком.

Я лежала красная, как тот самый помидор, что мама выращивала в теплице. Щёки горели, уши пылали, даже кончики пальцев на ногах, кажется, порозовели. Рэн всё ещё сидел на кровати, грозный, взъерошенный, и сверлил взглядом стену, в которой только что исчез Калеб.

А потом меня пробрало. От абсурда. От нелепости. От того, что духи, маленькие пушистые духи, обсуждали нашу ночь. Я всхлипнула. Зажала рот ладонью, но смех прорвался — сначала тихий, потом громче, а потом я уже хохотала в голос, уткнувшись лицом в подушку, и слёзы катились по щекам.

— Мэй? — Рэн обернулся ко мне, и его грозное выражение сменилось удивлением.

— Они… они сказали… — я задыхалась от смеха, — … что дом трясся! А Калеб… Калеб чуть не погас! Ты видел его лицо⁈

Рэн смотрел на меня секунду. Потом другую. А потом его плечи дрогнули, и он рассмеялся тоже. Мы хохотали вместе, как сумасшедшие, в его спальне, под солнечным светом, и где-то за стенами духи, притихшие после побега, слышали этот смех и, наверное, улыбались.

— Мэй… — он всё ещё улыбался, но глаза его стали серьёзными, тёплыми, глубокими. — Они просто за нас рады. Очень. А ты? Ты рада?

— Да… — прошептала я и почувствовала, как щёки снова заливает румянец. — Очень.

— Вот и хорошо, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Значит, всё правильно. А сейчас — завтрак и мы с тобой, кажется, опоздали на работу.

— Ой! — я резко выхватила одеяло, завернулась в него и вскочила с кровати. — Я никогда не опаздываю! Никогда! Меня начальник уволит!

И только договорив, я поняла, что Рэн остался лежать на кровати абсолютно голый. Одеяло, которое мы только что делили на двоих, теперь было намотано на мне. Он лежал на смятых простынях, закинув одну руку за голову, его бровь поднялась вверх а на лице отобразилась довольная, хищная усмешка. Солнечный свет скользил по его телу — широким плечам, рельефной груди, узким бёдрам — и я замерла, краснея всё сильнее.

— Тебе идёт моё одеяло, — сказал он.

— Рэн! Ты… ты голый!

— Я в курсе. Ты тоже была голой пять секунд назад. Это нормально. Мы взрослые люди, Мэй. И я — твой начальник, — он сел на кровати, и я тут же отвела глаза. — Разве я могу тебя уволить после такого продуктивного утра?

— Ты невозможен! — я попятилась к двери, путаясь в одеяле, а его смех разносился по спальне.

Я запнулась об одеяло, запуталась в нём и с глухим стуком повалилась на пол. Хорошо, что одеяло было толстым — оно смягчило падение. Я лежала на спине, завёрнутая в белый кокон, как гусеница, и не могла пошевелиться.

Рэн рассмеялся. Я слышала, как скрипнула кровать — он встал, — и через секунду его фигура нависла надо мной. Он стоял, склонившись, и смотрел на меня сверху вниз. Абсолютно голый. А я лежала на полу, зажмурившись так крепко, что перед глазами плясали искры.

— Оденься! — взвизгнула я.

Он смеялся. Тихо, но очень, очень довольно.

— Сначала подниму тебя, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что у меня сердце сжалось. — Моя смущающаяся Мэй.

Он наклонился, подхватил меня вместе с одеялом, поднял на руки и поставил на ноги. Одеяло сползло с одного плеча, и я вцепилась в него, как в спасательный круг.

— Вот так, — он поправил одеяло, укутал меня получше и поцеловал в лоб. — А теперь я оденусь. А ты иди в ванную.