Глава 46 · Возвращение

Я вышла из вагона и замерла, потрясённая. Это была та же дорога, что снилась мне каждую ночь, но теперь она была живой. Цветущей. Дышащей. Песчаная тропинка, что вилась вверх по склону горы, была усыпана лепестками сакуры и излучала мягкое свечение. Полевые цветы — алые, лиловые, золотистые — колыхались на ветру, и каждый из них светился мягким внутренним светом. Деревья склоняли ветви, и их листва шелестела приветственно.

Я шла по тропинке, и каждый шаг отдавался внутри дрожью узнавания. Красные тории впереди сияли, как живой огонь. Каменные статуи лис по обе стороны дороги оживали, поворачивали головы, провожали меня взглядами. Их янтарные глаза горели в полумраке, и в этих взглядах было столько любви, столько надежды, столько ожидания.

— Вернулась… — прошептал один из них.

— Наша Мэй… — подхватил другой.

— Госпожа… мы ждали вас…

— Боже, — прошептала я, оглядываясь. — Снова это обращение. Почему вы называете меня госпожой? Я просто Мэй. Я обычный человек.

— Разве вы не помните, госпожа? — маленький лисёнок-дух с серебристой шёрсткой подбежал ко мне и заглянул в глаза. — Неужели забыли?

— Нас забыли? — второй дух, чуть старше, с седой мордочкой, всхлипнул. — Мы же вас так любим…

— Я не… я не знаю… — я растерянно оглядывалась, а духи уже окружили меня и мягко, но настойчиво вели дальше по тропинке.

— Смотрите, госпожа! — они указали на старое дерево, что росло у одной из торий. Его кора была покрыта резными знаками. — Здесь вы оставили надпись с господином!

Я подошла ближе. На стволе, прямо в сердечке, было вырезано: «М + Р».

— Это… это я сделала? — мой голос дрогнул.

— Это вы с господином сделали, — духи закивали. — Пятьсот лет назад. Вы смеялись. Вы были так счастливы…

— Боже… — я коснулась пальцами старой коры, и что-то внутри меня дрогнуло. — Этого не может быть. Я никогда здесь не была. Я бы запомнила. Я бы…

— А здесь, — духи потянули меня дальше, к небольшой площадке перед храмом, — здесь вы танцевали с веерами! Для господина! Он сидел на ступенях, смотрел на вас, и улыбался, и мы все танцевали вместе с вами!

— Я? Танцевала? — я уставилась на них. — Я не умею танцевать!

— Умели! — они захихикали. — Очень даже умели! Было весело! Вы уронили веер, а господин поднял его и поцеловал вашу руку, и вы покраснели, как сейчас!

Я прижала ладони к щекам. Они горели.

— Боже… это сон… это точно сон… я сплю… я уснула в поезде, и мне всё это снится…

— Господин скоро придёт! — вдруг зашептались духи и начали рассаживаться по местам. — Смотрите! Вот он!

Я обернулась. И замерла.

Передо мной стоял Рэн. Но не тот Рэн, которого я знала, — не в деловом костюме, не с чашкой кофе. Он был в своём истинном облике. Выше, чем обычно. Шире в плечах. Длинные белые волосы струились по спине, перетянутые алой лентой. На нём было древнее каригину с вышитыми лепестками пламени — алым и золотым. А за его спиной колыхались девять серебристых хвостов и на голове стояли два белых лисьих уха. Его глаза — янтарные, горящие — смотрели прямо на меня.

Я сглотнула. Кицунэ. Настоящий. Я стояла в храме кицунэ, перед существом из легенд, и не могла дышать.

— Рэн?.. — прошептала я.

Он шагнул ко мне. Медленно. Плавно. Его хвосты колыхались за спиной, как серебристый шлейф. Он протянул ко мне руку — точь-в-точь как тогда, во сне. И сказал — тем самым голосом, низким, глубоким, обволакивающим, который я слышала каждую ночь:

— Ты пришла… жена.

Я ахнула. Те же слова. Тот же голос. Та же интонация. Всё, что я видела во сне месяцами, — всё было здесь. Всё было реальным. Он подошёл ко мне. Остановился в шаге.

— Мэй… — сказал он тихо. — Ты боишься меня?

— Нет… — выдохнула я, и это была правда. Я не боялась. Я была потрясена, ошеломлена, раздавлена масштабом происходящего, но не напугана. — Я… я просто… боже… ты…

— Я кицунэ, Мэй. Первый посланник Инари. Старший из своих братьев. И… — он сделал крошечную паузу, и его голос дрогнул, — я твой муж. Ты моя жена. Пятьсот лет назад. И сейчас. И навсегда.

Я ахнула. Мир покачнулся. Слова, которые я слышала во сне, слова, которые шептали духи, — всё это вдруг сложилось в одну картину.

— Рэн… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Это всё… правда? Всё, что я видела во сне? Всё, что говорили духи? Мы… мы были женаты?

— Были, — он взял моё лицо в ладони и вытер слёзы большими пальцами. — И будем снова. Если ты примешь меня таким, какой я есть. Кицунэ. С хвостами. С ушами. С тысячей лет за плечами. С храмом и духами. С богиней, которая ждёт приглашения на нашу свадьбу. Если ты примешь всё это — я буду твоим. Навсегда.

— Рэн… — прошептала я, и мурашки побежали по коже. Сердце трепетало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я смотрела на него — на его белые волосы, на янтарные глаза, на девять хвостов, что колыхались за спиной, — и не могла поверить, что это реальность. Что это происходит со мной.

— Но я не помню… — прошептала я. — Я ничего не помню…

— Ты вспомнишь, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — А пока я спрошу лишь раз. Примешь ли ты мою любовь в этой жизни?

— Боже… да, Рэн… да! Я принимаю!

Он обнял меня. Притянул к себе и улыбнулся той самой улыбкой, которую я видела во сне и наяву. Его лицо было так близко, что я заметила, как чуть удлинились его клыки — белые, острые, завораживающие. Я, как загипнотизированная, подняла руку и осторожно коснулась его уха. Белого. Пушистого. Тёплого. Оно дрогнуло под моими пальцами.

— Мэй… — его голос стал хриплым, низким, и он сжал меня сильнее. — Уши… они чувствительные.

Я пискнула и тут же убрала руку, покраснев до корней волос. Он поцеловал меня и его клыки прошлись по моей губе, чуть прикусывая. Его рука с когтями сжала мою талию сильнее, и по телу пробежала сладкая дрожь.

— Рэн… ах…

— Моя Мэй, — прошептал он.

Духи вокруг нас тихо испарились. Мы остались одни — посреди храма, под лунным светом, в окружении цветущей сакуры. Он поцеловал меня смелее, требовательнее, и я ответила, прижимаясь к нему всем телом. Его хвосты — мягкие, серебристые — обвивали нас, укрывая от всего мира, создавая кокон, в котором были только мы.

Он подхватил меня на руки. В этом облике он был другим — выше, крепче, шире в плечах. Его тело казалось высеченным из камня и лунного света, и от него исходила древняя, первобытная сила. Но глаза — те же. Тёплые. Любящие.

Он целовал меня, и я отвечала — жадно, трепетно, не в силах оторваться. Его губы были горячими, его клыки чуть царапали мою нижнюю губу, и от этого по телу бежали мурашки. Он нёс меня через храм, мимо торий, мимо замерших в поклоне каменных лис. Девять хвостов струились за его спиной серебристым шлейфом, и некоторые из них касались моих ног — мягкие, как шёлк, тёплые, как летний ветер.

Дом внутри храма был старым, деревянным, наполненным ароматом благовоний и свежих цветов. Он переступил порог, и двери за нами закрылись сами собой — мягко, бесшумно. Я не спрашивала, куда он меня несёт. Я знала. Я доверяла. Я хотела этого так же сильно, как он.

— Рэн… ты… — прошептала я, глядя на него снизу вверх. Он был прекрасен. Нечеловечески, пугающе, завораживающе прекрасен.

— Мэй… — его голос стал ниже, глубже, и в нём звучала та самая древняя сила, что дремала тысячу лет. — Как раньше… помнишь?

— Рэн… — я не помнила. Но моё тело помнило. Моё сердце помнило. Каждая клеточка дрожала от узнавания.

Он уложил меня на татами — мягкие, пахнущие свежим сеном и лавандой. Каригину соскользнуло с его плеч и упало к ногам. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Его тело изменилось — оно стало рельефнее, мощнее, шире в плечах. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Длинные белые волосы рассыпались по плечам и спине. Мой взгляд сколзнул по его груди, очерчивая мышцы, опустился ниже. Я сглотнула и смутилась.

А его хвосты… девять серебристых хвостов извивались за его спиной, как живые, каждый со своим характером. Один коснулся моей лодыжки, другой скользнул по бедру, третий лёг на мою талию. Они были мягкими, тёплыми, нежными.

— Боже… — выдохнула я, краснея всё сильнее.

Он склонился надо мной. Его волосы упали, отгородив нас от всего мира.

— Не бойся, — прошептал он, и его клыки блеснули в лунном свете. — Я всё тот же. Просто теперь ты видишь меня настоящего. Таким, какой я есть. Таким, каким ты меня любила. И каким я люблю тебя. Всегда.

Я была в коконе из лунного света и лисьей нежности, и каждое прикосновение его хвостов отзывалось дрожью в самых глубинах моего тела.

Он целовал меня. Медленно. Тягуче. Как мёд, что стекает с ложки. Его губы находили самые чувствительные места и задерживались там, пока я не начинала дрожать. Он знал моё тело.

— Моя Мэй… — его голос был низким, хриплым, и каждое слово прокатывалось по моей коже, как тёплый ветер. — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как бьётся моё сердце?

— Да… — выдохнула я, прижимая ладонь к его груди. Под пальцами бился древний, сильный ритм — сердце кицунэ, что любило меня пять столетий.

— Оно бьётся для тебя. Только для тебя. Всегда.

Его губы снова накрыли мои, и поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. Его клыки чуть царапали мою нижнюю губу, и эта лёгкая, сладкая боль смешивалась с удовольствием, создавая пьянящий коктейль. Мои пальцы зарылись в его волосы, скользнули к ушам — и когда я коснулась их, он вздрогнул всем телом и застонал мне в губы.

— Мэй… ты меня сводишь с ума…

Я тонула в ощущениях.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, и в его голосе была сладкая мука.

— Представляю, — ответила я, и сама потянулась к его ушам.

Его движения ускорились, стали более жадными, но всё ещё нежными. Он брал меня — и отдавал себя. Он был моим — и я была его. И в этом обмене, в этом слиянии, в этом танце двух тел и одной души не было ничего, кроме любви. Чистой. Древней. Вечной.

Волна поднималась из самой глубины — медленно, неотвратимо. Я чувствовала её приближение каждой клеточкой. Она росла, ширилась, заполняла всё моё существо. Его губы были на моей шее, его руки — на моей талии, его хвосты — вокруг нас. И когда волна наконец накрыла меня, я перестала существовать.

Мы лежали, сплетённые, как корни старой сосны, и две луны за окном сияли для нас одних.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был полон такой нежности, что у меня защипало в глазах.

— Рэн… — я лежала в его объятиях, всё ещё окутанная его хвостами, всё ещё чувствуя его тепло каждой клеточкой. — Значит, ты меня любишь? По-настоящему? С самого начала? С той самой первой встречи пятьсот лет назад?

— Больше всего на свете, Мэй, — он коснулся губами моего лба, и его дыхание было тёплым, родным. — Больше, чем кого-либо за всю мою тысячу лет. Ты — моя жена. Моя пара. Моя судьба. Я ждал тебя пять столетий. Я искал тебя в каждом перерождении. И я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду.

— Я вспомню… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обязательно вспомню. Всё, что было. Всё, что мы пережили. Но сейчас… сейчас… ты мне нравишься. Очень. Очень-очень. Так, как никто и никогда. Ты… ты самый удивительный мужчина, которого я встречала.

Я покраснела ещё сильнее, осознав, что ляпнула. Он тихо рассмеялся.

— Мэй, ты такая милая, — он прижал меня крепче и поцеловал в макушку. — Я люблю тебя.

И тут я заметила. Краем глаза. В щели между ставнями мелькнул золотистый огонёк. Калеб. А за ним — ещё с десяток маленьких любопытных глаз. Они подсматривали. Притаились за балками, за фонарями, за статуями лис. И хихикали.

Я взвизгнула и резко прикрылась его каригину, которое валялось рядом. Щёки вспыхнули с новой силой.

— Рэн! Они… они подсматривают!

Он обернулся. Его янтарные глаза вспыхнули. Хвосты напряглись.

— Вы! — рыкнул он так, что стены храма задрожали.

Духи брызнули врассыпную. Калеб метнулся за фонарь и чуть не погас от страха. Ли споткнулся о собственный хвост. Кто-то с тихим писком провалился сквозь пол.

— Простите, господин! — донёсся откуда-то из-под потолка жалобный голос. — Мы не хотели! Просто вы такие красивые!

— Вон! — рявкнул Рэн. — Все! Чтобы я вас не видел и не слышал! До утра!

В храме мгновенно стало тихо.

Я сидела, завёрнутая в его каригину, красная как помидор, и не знала, смеяться мне или плакать. Рэн повернулся ко мне, всё ещё тяжело дыша, и вдруг рассмеялся.

— Прости. Они невыносимы. Тысяча лет — и никакого уважения к приватности.

— Это… это был Калеб? — пискнула я.

— Калеб. И Ли. И, кажется, ещё пара домовых. Я с ними завтра поговорю. Серьёзно. Очень серьёзно.

Я хихикнула. Он улыбнулся и притянул меня обратно в объятия.

— Рэн… а я… могу оставаться в мире духов? — спросила я, всё ещё завёрнутая в его каригину. За окнами храма сияли две луны, и где-то вдалеке духи пели тихую колыбельную.

— Недолго, но можешь, — он погладил мои волосы. — Чтобы быть здесь постоянно… ты должна… если ты захочешь… стать бессмертной. Со мной.

— Рэн… — я замерла.

— Позже, — он прижал меня крепче. — Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Тебе нужно время. Я не тороплю. Главное, что ты здесь. Что ты жива. Что ты со мной.

Я смотрела на него. На его лицо в лунном свете. На его глаза, в которых всё ещё тлела древняя боль.

— Рэн… получается, я… умирала? И возрождалась? Снова и снова?

Он закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду. Но я увидела тень. Тень той боли, которую он носил в себе пять столетий.

— Да, — сказал он тихо. — Это самое ужасное, что случалось со мной — видеть твою смерть, Мэй. Снова. И снова. И снова. Каждый раз, когда ты рождалась, я искал тебя. Иногда находил слишком поздно. Иногда — когда ты была уже в преклонном возрасте. Иногда — когда ты не помнила и у тебя была другая семья. И я просто стоял в стороне и смотрел, как ты живёшь свою короткую человеческую жизнь. Это было… невыносимо.

— Рэн… — я коснулась его щеки, и он прижался к моей ладони.

— Но сейчас ты здесь. Молодая. Живая.

Я обняла его крепко, как могла.

— Не покидай меня, Мэй, — прошептал он, и в его голосе была такая уязвимость, такая древняя, застарелая боль, что у меня сердце сжалось.

— Не покину… — ответила я и провела ладонью по его щеке, чувствуя, как он дрогнул под моими пальцами.

Он усмехнулся.

— Пятьсот лет назад ты сказала то же самое.

Я замерла. Внутри что-то оборвалось.

— А что было потом?

— Ты погибла, Мэй, — его голос стал глуше, тяжелее. — Мы не успели. Я не успел. Ты откладывала… а потом было поздно.

— Что откладывала? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Чувствовала его.

— Обряд. Тот, что сделал бы тебя бессмертной. Ты говорила — ещё не время. Говорила — давай подождём. Ты хотела пожить обычной жизнью. Ты была молода, полна сил, тебе казалось, что у нас впереди ещё столько всего… А потом ты просто не вернулась из города. Разбойники на дороге. Случайность. Глупая, нелепая случайность. Я нашёл тебя слишком поздно. Ты умерла у меня на руках и я ничего не мог сделать.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали меня, чуть дрогнули. Я видела, как тяжело ему это говорить. Как свежа эта рана даже спустя пятьсот лет.

— Рэн… — я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на меня.

— Мэй, — он накрыл мою ладонь своей, — я не настаиваю сейчас на обряде. Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Ты ещё не помнишь. Я понимаю. Я подожду.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали нас, чуть сжались.

— Когда я встретил тебя впервые, тебе было двадцать семь. Ты была взрослой. Сильной. Решительной. Ты знала, чего хочешь. А сейчас тебе двадцать один. Ты такая юная… Я не хочу давить на тебя. Но…

— Но? — прошептала я.

— Но я боюсь ждать долго, — его голос дрогнул. — Боюсь, что снова не успею. Что опять случится что-то — случайность, болезнь, несчастье, — и я потеряю тебя. Снова. А я не переживу этого, Мэй. Второй раз — не переживу.

— Я… я подумаю, Рэн… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обещаю. Я не откладываю. Я просто… мне нужно время. Совсем немного, чтобы привыкнуть, чтобы осознать, чтобы вспомнить.

— Спасибо, Мэй… — он выдохнул, и в этом выдохе было облегчение. Надежда. Любовь.

Я прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — древнее, сильное, живое. Его губы коснулись моего лба.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил тебе этого пятьсот лет. Вернее, говорил, но ты не слышала. А теперь — слышишь. Я люблю тебя, Мэй. И буду любить всегда. Даже если ты не согласишься на обряд. Даже если останешься смертной.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я просто лежала в его объятиях, слушала его сердце и думала: «Я согласна. Я уже согласна. Но я скажу ему позже. Когда буду готова. Когда вспомню. Когда пойму до конца».

— И я должен признаться, — сказал Рэн, и в его глазах плеснуло озорство. То самое, лисье, которое я уже научилась узнавать. — Обещай, что не убьёшь меня.

Я напряглась.

— В чём?

— Лис… это…

— Нет! — взвизгнула я, догадываясь. — Не говори, что…

— Да, — он улыбнулся. Той самой хищной, довольной улыбкой.

— Нет! Боже! — я закричала, и стыд мгновенно заполнил всё моё существо. — Ты! Ты был тем лисом⁈ В моей квартире⁈ Всё это время⁈

— Всё это время, — подтвердил он, и его хвосты довольно вильнули.

— Ты меня видел! Я перед тобой раздевалась! Я тебе рассказывала! Я… я рассказывала лису о том, как ты меня целовал! О том, как ты мне снился! О том, что я чувствую! Боже! Боже! Боже!

Я визжала, пыталась вырваться из его рук, но он держал крепко и смеялся, прижимая меня к себе всё сильнее.

— Мне понравилось, — сказал он сквозь смех, и его глаза сияли. — Особенно когда ты описывала, как я тебя целовал. И как я тебе снился. И как тебе было жарко. И как ты смущалась. Это было… очень информативно. И очень мило.

— Боже, нет, нет, нет! Ужас-то какой! Боже, как стыдно! — я спрятала лицо в ладонях, а он всё смеялся, и его хвосты щекотали мои бока. — Ты! Ты извращенец! Лис-извращенец! Я говорила это тогда и скажу сейчас! Ты подглядывал! Ты слушал! Ты…

— Я был рядом, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я всегда был рядом. И буду. Привыкай, Мэй. Твой муж — лис. Со всеми вытекающими.

— Бо-о-оже! — я попыталась вырваться из его объятий, но он держал крепко, и все девять хвостов обвивали меня, не давая сбежать. — Я тебя прибью! Я тебя поколочу! Нет, я тебя покусаю! Ты! Ты! Лисья морда! Я тебе душу открывала! Как он… как ты… как твои руки… А ты лежал на моей кровати и улыбался своей лисьей мордой!

Он рассмеялся и прижал меня к себе ещё крепче. Его плечи дрожали от смеха, его хвосты виляли, и даже уши дёргались от удовольствия.

— Я не улыбался, — сказал он сквозь смех. — Я фыркал. Это другое.

— Одно и то же! — я попыталась ткнуть его кулаком в грудь, но он перехватил мою руку и поцеловал пальцы. — Ты! Ты всё слышал! Даже то, что я… что мне… что я…

— Что ты хочешь меня? — закончил он, и его глаза блеснули. — Да, слышал и был очень, очень рад это слышать, потому что я хотел тебя не меньше

Я застонала и уткнулась лицом в его плечо.

— Я никогда не переживу этот позор.

— Переживёшь, — он поцеловал меня в макушку. — И даже привыкнешь, у нас впереди вечность.

— Ты подсматривал! — я задыхалась от возмущения, пытаясь вырваться из его объятий, но его руки и хвосты держали меня крепко, как стальной капкан. — За мной подсматривал мужик! Ты сталкер-извращенец!

Он уже не смеялся — он ржал. В голос. Его плечи тряслись, слёзы выступили на глазах, он откинул голову назад и хохотал так, что, казалось, весь храм дрожит.

— Сталкер! — выдавил он сквозь смех. — Я — твой муж! Я имею право!

— Не имеешь! Ты мне тогда мужем не был! Мы были… мы были… я думала, ты просто лис!

— Я и был просто лис, — он вытер слёзы и посмотрел на меня сияющими глазами. — Очень влюблённый лис. Который пятьсот лет ждал, когда его жена перестанет рассказывать ему о нём же и наконец поцелует. Не в лисьем облике.

Я застонала и спрятала лицо в его плече.

— Я тебя когда-нибудь поколочу. Серьёзно.

— Договорились, — он поцеловал меня в висок. — Но перед этим я ещё раз тебя поцелую. Можно?

— Стыдно-то как… — простонала я. — Ты глазел на меня голую!

— О-о-о, да-а-а-а, — протянул он с таким довольным выражением, что я готова была его стукнуть

— И тебе даже не стыдно! — я подняла голову и уставилась на него с праведным возмущением. — Ни капельки! Ты сидишь тут и улыбаешься, как будто это нормально — подглядывать за своей… за своей…

— За своей женой, — закончил он. — Нет. Не стыдно. Только самую малость. — Он показал двумя пальцами крошечный промежуток. — Вот столько.

— Рэн!

— А ты бы предпочла, чтобы я НЕ смотрел? — он склонил голову набок, и в его глазах заплясали чёртики. — Когда ты ходила по квартире в одном полотенце? Или когда ты переодевалась перед сном? Или когда ты…

— Рэн!!! — я зажала ему рот ладонью, но он лизнул её, и я с визгом отдёрнула руку.

— Я не жалею ни о чём, — сказал он и поцеловал меня в нос. — Ты прекрасна. Всегда была прекрасна. И я буду смотреть на тебя ещё тысячу лет. Если позволишь. Ну и мне понравилось слушать, какой я, — продолжил он, и его глаза сияли тем самым озорным огнём. — И как тебе хочется меня. И особенно после того поцелуя в машине, помнишь? Когда ты лежала на мне, а юбка задралась, и ты рассказывала лису — то есть мне — как тебе было жарко, как ты смущалась, как тебе хотелось, чтобы я продолжал…

— А-а-а-а-а! — я закричала и попыталась вырваться, но он держал меня крепко. — Извращенец! Лис-извращенец! Я тебе душу открыла! Я думала, ты мой единственный друг! Мой молчаливый, пушистый, понимающий друг! А ты! Ты сидел и… и… наслаждался!

— Очень, — подтвердил он, и его уши довольно дёрнулись. — Очень наслаждался. Ты так мило краснеешь. И так откровенно рассказываешь. Я еле сдерживался, чтобы не обратиться и не закончить то, что начал в машине.

— Боже! — я закрыла лицо ладонями. — Я тебя ненавижу. Нет, я тебя люблю. Нет, я тебя всё-таки прибью.

— Открывай душу ещё, — он поцеловал мои пальцы, отнимая их от лица. — Я только за. Мне нравится, когда ты делишься. И я обещаю — теперь, когда ты знаешь, что лис — это я, я буду слушать ещё внимательнее и возможно, отвечать. Словами. А не фырканьем.

Я замерла. В голове что-то щёлкнуло, и все кусочки пазла вдруг сложились в одну картину. Сны. Те самые сны, где он — кицунэ — трогал меня, целовал, шептал «моя жена». Где его руки были везде, а я просыпалась красная и смущённая. Где я думала, что схожу с ума, что это просто воображение, что это…

— Стоп… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — А… сны? Те, где ты… в облике кицунэ… трогал меня? Где ты меня целовал? Где ты… где твои руки…

— А, — он улыбнулся. Той самой улыбкой. — Это был не сон.

— Чего-о-о-о-о?!!! — я взвизгнула так, что где-то за стенами храма испуганно пискнули духи. — Это был не сон⁈ Ты! Ты приходил ко мне по ночам⁈ В мою постель⁈ И… и… трогал меня⁈ А я думала, что схожу с ума! Что я извращенка! Что у меня галлюцинации! Ах ты! Ах ты извращенец старый! Тысячелетний!

Его плечи тряслись, хвосты виляли, слёзы текли по его щекам, и он не пытался их вытирать.

— Тысячелетний извращенец! — выдавил он сквозь смех. — Это новый титул. Мне нравится. Надо будет записать.

— Я тебя поколочу! — я колотила его кулаками в грудь, а он только смеялся и прижимал меня к себе.

— Ты был в моей постели! — кричала я. — Ты меня трогал! Ты… ты… а я потом краснела перед лисом и рассказывала ему об этом! Ты слушал мои рассказы о том, как ты меня трогал!!!

— Это было очень познавательно, — признался он, вытирая слёзы. — Ты очень лестно описывала мои… хм… техники. Я делал заметки. Мысленно.

— Боже, я тебя убью! — взвизгнула я и бросилась на него с кулаками.

Он смеялся. Мои кулаки молотили его по груди, но он даже не пытался защищаться — только хохотал и прижимал меня к себе всё крепче. Его руки обвили мою талию, его хвосты щекотали мои бока, и я уже сама начала смеяться, хотя всё ещё пыталась сохранять возмущённый вид.

— Ты! Ты! — я задыхалась от смеха и злости одновременно. — Ты подсматривал! Ты подслушивал! Ты вламывался в мои сны! Ты… ты… ты лис!

— Я лис, — согласился он и поцеловал меня в нос. — Твой лис. Навсегда. Привыкай.

— Я тебя покусаю! — пригрозила я.

— Обещаешь? — он улыбнулся, и его клыки блеснули в лунном свете. — Это будет справедливо. Я тебя кусал. Теперь твоя очередь.

Я застонала и уронила голову ему на плечо.

— Ты невозможен.

— Я знаю, но ты меня любишь.

— Люблю, — прошептала я, и это была самая чистая правда.

— И раз уж ты знаешь… — он замялся, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное. Неуверенность. Уязвимость. Совсем не лисья. Человеческая. — Может… переедешь ко мне?

— Рэн… — я замерла.

— Знаю, это быстро, — он говорил торопливо, будто боялся, что я перебью. — В этой жизни мы знакомы всего три недели. По человеческим меркам это безумие — съезжаться так скоро. Но я… я ждал тебя пятьсот лет. Я не хочу ждать больше. Я хочу, чтобы ты была рядом. Не только по ночам. Не только на выходных. Всегда. Каждое утро. Каждый вечер. Ты, я, духи…

— Я согласна, — сказала я.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Его глаза распахнулись шире.

— Правда?

— Правда. Я согласна. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу просыпаться в твоих объятиях и засыпать с тобой.

Он выдохнул длинно, прерывисто. Будто пятьсот лет держал этот вдох в груди и поцеловал меня.

Я уснула в его объятиях, укрытая девятью хвостами, под светом двух лун, в старом храме, в мире духов и мне приснилась наша жизнь. Не обрывки, не фрагменты — всё. От первой встречи у ручья, где я, дочь самурая, спасала раненого ронина, до последнего дня, когда я ушла в город и не вернулась. Наши дни — солнечные и дождливые. Наши ночи — жаркие и нежные. Наши разговоры у огня. Наши танцы с веерами. Наши ссоры и примирения. Его глаза — янтарные, горящие, — что смотрели на меня с бесконечной любовью. Его голос, что шептал моё имя, как молитву. Всё промелькнуло передо мной, как фильм. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждое «люблю».

Я проснулась с криком. Слёзы текли по щекам, сердце колотилось, трепетало, горело. Я села на татами, задыхаясь, и первое, что увидела — его встревоженные глаза.

— Рэн… — выдохнула я.

— Мэй! Боже, что с тобой? — он сел рядом, его руки легли на мои плечи, его лицо было бледным. — Тебе приснился кошмар? Что-то случилось?

Я обняла его. Крепко. Отчаянно. Сдерживая рыдания, что рвались из груди. Мои пальцы вцепились в его плечи, моё лицо уткнулось в его шею и я дышала им — его запахом, его теплом, его присутствием.

— Мэй? — его голос дрогнул. — Мэй, что с тобой?

— Рэн… мой Рэн… — прошептала я сквозь слёзы.

— Мэй? — он чуть отстранился, заглянул в моё лицо, и в его глазах была тревога.

— Я… я… боже… я люблю тебя. Тогда. Пятьсот лет назад. И сейчас. И всегда. Я люблю тебя, Рэн.

Его рука дрогнула. Он замер.

— Ты… вспомнила?

Я кивнула. Слёзы текли, но я улыбалась. Он сжал меня сильнее — так, что рёбра затрещали, — и уткнулся лицом в мои волосы. Его плечи вздрагивали. Первый посланник Инари, древний кицунэ, дрожал в моих объятиях.

— Мэй… моя Мэй… — он гладил мои волосы дрожащими пальцами, и его голос срывался.

— Мой ронин… — прошептала я, всё ещё плача, всё ещё смеясь. — Мой глупый, раненый ронин, которого я нашла у ручья. Мой муж. Моя любовь. Моя вечность. Мой… Рэнтаро-но-Кицунэ.

Он замер. Абсолютно. Даже его хвосты перестали двигаться. Даже дыхание остановилось. Он смотрел на меня, и в его глазах — янтарных, древних, — что-то дрогнуло.

— Ты… — его голос был едва слышен. — Ты назвала меня…

— Рэнтаро-но-Кицунэ, — повторила я, и это имя — древнее, величественное, полное силы — прозвучало в тишине храма, как колокол. — Первый сын Инари. Старший из лисов. Хранитель врат. Ты назвал мне его в нашу первую брачную ночь. Ты сказал: «Это моё истинное имя. Никто не знает его, кроме богини-матери. А теперь — и ты, потому что ты моя жена. Навсегда».

Он выдохнул. Длинно. Прерывисто. Его лоб прижался к моему.

— Ты вспомнила… — прошептал он, и в его голосе было столько облегчения, столько счастья, столько благодарности, что у меня сердце разрывалось. — Ты правда вспомнила. Всё. Моё имя. Нашу ночь. Нас.

— Всё, — я гладила его щёки, его уши, его волосы. — Я вспомнила всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждое «люблю». Я твоя, Рэнтаро. Тогда. Сейчас. Навсегда.

Он целовал меня жадно, сжимая в объятиях так, будто боялся, что я снова исчезну. Его губы были везде — на моих щеках, на веках, на шее. Он рычал — низко, гортанно, по-звериному, — и этот рык вибрировал во мне, отдаваясь дрожью в каждой клеточке. Его клыки покусывали мою шею не больно, но ощутимо, оставляя на коже следы, которые я буду носить с гордостью.

Его руки бродили по моему телу — жадные, требовательные, но в то же время трепетные. Он касался меня так, будто я была святыней, которую он ждал пять столетий. Его пальцы скользили по моей спине, по талии, по бёдрам, и каждое прикосновение было как обещание. Как клятва. Как молитва.

В храме стало светлее. Огни в каменных фонарях вспыхнули ярче, выше, заплясали золотыми языками. Это была его сила — древняя, первозданная, — что вырывалась наружу от переполнявших его чувств. Она текла от него ко мне, окутывала нас обоих, ласкала, а не обжигала. Я чувствовала её — тёплую, живую, пульсирующую. Она была как его хвосты. Как его губы. Как его любовь.

Его глаза сияли — янтарные, с золотыми искрами в глубине. Клыки удлинились, стали заметнее, и когда он улыбнулся, в этой улыбке было что-то первобытное. Что-то, что было древнее Киото, древнее храмов, древнее самих богов.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был глубже, чем обычно. — Моя жена. Моя вечность. Ты помнишь. Ты вернулась. Ты здесь. Навсегда.

— Навсегда, — повторила я, и он снова поцеловал меня.

— Мэй… — он взял моё лицо в ладони, и его глаза, полные древней боли и древней надежды — смотрели прямо в мою душу. — Я прошу… об обряде. Ради всего святого. Ради нашей любви. Ради нас. Дай мне вечность с тобой. Ибо вечность без тебя — это пытка.

— Рэн… — я коснулась его запястий, чувствуя, как дрожат его пальцы.

— Прошу, — его голос сорвался. — Подумай. Но не оставляй меня больше. Я не переживу. Не в этот раз.

Он коснулся моего виска — и я увидела. Он показал мне. Не словами. Образами. Тем, что было с ним, когда я погибла пятьсот лет назад.

Я увидела храм — тот самый, в котором мы сейчас сидели. Только тёмный. Холодный. Пустой. Я увидела его — Рэна, моего Рэна, — стоящего на коленях перед алтарём. Его лицо было белым как мел. Его глаза — пустыми. Мёртвыми. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял и смотрел в пустоту, и это было страшнее любых слёз.

Я увидела Лина и Кая — они ворвались в храм, схватили его за плечи, трясли, кричали что-то. Он не отвечал. Он смотрел сквозь них. А потом он шагнул. К самому краю. Туда, где заканчивался мир духов и начиналась пустота. Он хотел уйти. Исчезнуть. Умереть. Лишь бы не быть одному. Лишь бы не жить без меня. Братья держали его силой. Держали, пока он рычал и вырывался. Держали, пока он не рухнул на пол и не завыл так, что содрогнулись стены храма.

Я плакала. Слёзы текли по щекам, и я не могла их остановить.

— Прошу… Мэй… — прошептал он, и в этом шёпоте было 500 лет одиночества.

— Рэн… — я обняла его, прижалась к нему всем телом. — Я подумаю. Обещаю. Я… я должна подготовиться. Должна осознать. Должна… попрощаться. С человеческой жизнью. С семьёй. С друзьями. Это… это большой шаг.

— Знаю, Мэй. Знаю. — Он уткнулся лицом в мои волосы. — Но не тяни так больше. Я ждал пятьсот лет. Я подожду. Но, прошу… не оставляй меня. Никогда.

Его лоб прижимался к моему, мои пальцы запутались в его волосах, его хвосты обвивали нас, как одеяло. Слёзы текли по моим щекам, по его щекам, смешивались, падали на деревянный пол, и в каждой капле была наша история. Пятьсот лет ожидания и одна любовь — такая огромная, такая древняя, такая сильная, что она пережила смерть, перерождение, время и саму реальность.

Я плакала о нас. О том, что мы потеряли. О тех жизнях, что я прожила без него, не помня, не зная, не чувствуя. О том, как он ждал — один, среди духов и храмов. О том, как он искал меня в каждом перерождении, иногда находя слишком поздно. О том, как он стоял на краю пустоты и хотел уйти, лишь бы не быть одному.

И в то же время я плакала от счастья. Потому что теперь мы вместе. Потому что я вспомнила. Потому что он здесь — живой, настоящий, мой. Его сердце билось под моей ладонью, его дыхание касалось моей щеки, его голос шептал моё имя. Я любила его. Кажется, даже больше жизни. Больше, чем что-либо в этом или любом другом мире. Я любила его так, как любят раз в тысячу лет. Я любила его так, как любила пятьсот лет назад. Я любила его так, как буду любить ещё пятьсот, тысячу, вечность.