Глава 10

После уроков я шла по коридору, и чем дольше длился этот путь, тем яснее становилось: в этом замке что-то не так. И дело не в готических лепных карнизах, обвисших гобеленах и паутине, которую можно коллекционировать как образец музейной древности. Нет. Всё было… слишком тихо.

Не просто тишина, как бывает в уважающем себя учебном заведении после того, как отзвенит последний звонок. Нет. Здесь царила глухая, обволакивающая тишина, похожая на тяжёлую бархатную занавесь, спущенную на сцену после мрачной пьесы. Я слышала только свои шаги — звонкие, одинокие, как мысли в три часа ночи. Каблуки цокали по каменному полу с таким чувством, будто тоже недоумевали: «Ау? Кто-нибудь живой остался?»

Я замедлилась, прижала руку к перилам, и — что бы вы думали? — даже воздух здесь будто замер в ожидании. Ни скрипа, ни шороха, ни топота. Только я, стены и этот безмолвный парадный мрак, который, кажется, был очень доволен отсутствием лишних звуков. Слуги? Исчезли, как отличники перед контрольной. Детей не было видно с самого утра, а теперь, когда занятия закончились, я ожидала хотя бы одного выбегающего подростка с книжкой в зубах или, на худой конец, следов непослушания — исписанной стены, растянутой паутины, чьей-то панамки, забытой на подоконнике. Но нет. Лишь старинные портреты, чьи глаза, как назло, казались особенно живыми, — и мне всё чаще казалось, что они следят за мной.

А ведь дети не выходят. Не играют в саду. Ни гостей, ни сверстников, ни визитов, ни… жизни.

Как гувернантка, я видела многое. От сыновей дипломатов, метающих мелки в потолок, до наследников сахарных империй, считающих таблицу умножения личным оскорблением. Но даже у самых буйных была социальная жизнь. Здесь же — изоляция, доведённая до совершенства. Как будто весь замок — не дом, а аквариум, куда помещены редкие экземпляры, которых изучают, но никому не показывают. Даже кошки в монастырях более интегрированы в общество.

Я остановилась у окна, прикрытого тяжёлой занавеской из тёмного бархата, и попыталась приподнять её край — как будто оттуда могла просочиться хоть капля правды. За окном — вечер, синий, густой, как чернила, в которые окунули перо. Ни одного силуэта на аллеях, ни голосов, ни проблесков фонарей. Только пустота. Немая, глядящая в меня в ответ. И я — в ней.

Они не выходят. Они не общаются. Они живут, как будто под стеклом.

Я вернулась к своему маршруту — шаг за шагом, сквозь этот бесконечный мраморный сон, и не могла отделаться от ощущения, будто я — чужая. Не просто гувернантка, не просто дама с педагогическим стажем и упорядоченным мышлением, а вброшенная в чужую реальность фигура, которой не положено задавать вопросы. Но я задавала. Мысленно, пока. Но язык, чувствую, уже чешется, чтобы вывалить их кому-нибудь из местных. Желательно — тому, кто перестанет смотреть на меня как на муху, залетевшую в гробницу.

И я чувствовала — за этой тишиной, за этими пустыми коридорами и вечной ночью прячется что-то большее, чем просто строгость графа и замкнутость его семьи. Что-то, что не любят называть вслух. Что-то, что предпочитают оставлять за закрытыми дверями и зашторенными окнами.

Но знаете что?

Я — не из тех, кто оставляет вопросы без ответов.

Я шла, как идёт профессор на экзамен к министру образования. С решимостью, прямо спрессованной в позвоночник, с нервами, стянутыми в пучок и аккуратно уложенными под причёску, и с отчётливо пульсирующим желанием потрясти местную власть за лацкан и наконец добиться ответов. Потому что дальше так жить было нельзя. Ни мне, ни детям, ни здравому смыслу, который уже взял отпуск и грозился не возвращаться.

Замок встречал меня привычной атмосферой зазеркальной готики. Тени ползли по стенам, как подозрительные слухи по учительской, свечи коптили в канделябрах, бросая дрожащие золотые капли света, а мрак, как надутый кот, уютно распластался по углам, не собираясь никуда уходить.

Я добралась до его покоев. Нет, не «кабинета» — покоев, потому что слово «кабинет» в этом замке выглядело бы как “пижамка” на коронации. Дверь открылась, как всегда, сама — или испугалась, или узнала. И вот он. Граф Влад Дракула собственной тенью. Как обычно, стоял в полумраке, окутанный ароматом воска, сухой бумаги и чего-то опасного, что щекотало нюх на уровне инстинкта. Лицо его подсвечивала одна-единственная свеча, а остальное утопало в темноте — будто он принадлежал ей больше, чем этому миру.

— Леди Элоиза, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос — как бархат, забытый на морозе: мягкий, но с обжигающей прохладой.

— Граф, — начала я сдержанно, с достоинством и уверенностью женщины, которой надоело изображать из себя цветок в вазе. — Нам нужно поговорить.

Он чуть повернул голову. Чуть. Этого хватило, чтобы я ощутила, как соскальзываю с уровня «гостьи» до уровня «любопытной кошки, заглянувшей в кладовку с табу».

— О чём именно?

Я шагнула ближе. Свеча качнулась. Тени на его лице дрогнули, на миг осветив скулы, острые, как упрёк, и глаза, в которых отражался огонь — маленький, но опасный.

— О ваших детях, — сказала я и не дрогнула. — Почему они изолированы?

Он молчал. Молчание у него было особым. Не «я думаю», не «я сейчас вас выгоню» и даже не «я не понял вопроса». Его молчание было… философским. Будто он разговаривал с вечностью, а я случайно влезла в диалог.

Я не отступила. Чуть вздёрнула подбородок.

— Это ненормально. Ни прогулок, ни друзей, ни гостей. Ваши дети живут как в клетке.

— Вы задаёте слишком много вопросов, леди Элоиза, — медленно произнёс он.

— А вы даёте слишком мало ответов, — отрезала я. — И это, простите, раздражает.

Он повернулся ко мне полностью. На его лице — никакой злости. Только лёгкая тень, будто ирония, застывшая в уголках губ.

— Любопытство, — сказал он, — опасная черта.

— Без него вы бы до сих пор думали, что земля плоская, — парировала я. — Или, к примеру, что детям не нужны друзья.

И тут случилось странное. Он засмотрелся. Не на меня — нет, на окно. Точнее, на то место, где оно пряталось за бархатной шторой цвета спелой вишни. Я подошла к нему, словно мимоходом, и потянулась к ткани.

— Тут слишком темно, — сказала я, — позвольте хоть немного дневного…

Он резко отпрянул, как будто я кинула в него святой водой. Глаза блеснули. Тень под его ногами как будто вздохнула.

— Не трогайте, — глухо сказал он. — Шторы открываются только ночью.

— Прошу прощения? — переспросила я, приотпуская ткань, будто она могла меня укусить.

— Это запрещено, — отчеканил он. — Для вашей же безопасности.

Мой внутренний учитель с протестом захлопнул журнал. Безопасности? Это уже пахло не просто странностями, а чем-то очень… неучебным.

— Простите, но мы говорим о детях. О живых, дышащих, растущих людях. Им нужны не только книги. Им нужна жизнь. А у вас тут — музей с пафосом.

Он молчал. Потом едва заметно усмехнулся. Не весело. Как будто понял, что началась партия, и я только что сделала первый ход.

— Возможно, — произнёс он, — вы слишком много видите, леди Элоиза.

— Возможно, — ответила я, — вы слишком много скрываете.

Взгляд его стал холоднее.

— Вы получили доступ в этот дом, не в его сердце.

— А ваши дети? Они тоже получили только стены?

И всё. Дальше он просто развернулся и ушёл. Как сквозь дым. Как в сказке, где не дают логики, только загадки. А я осталась стоять, глядя на занавешенное окно, за которым прятался свет. И знала: это только начало.

Ночь опустилась на замок, как бархатная мантия старого мага — тяжёлая, с золотистой бахромой лунного света и ароматом догорающего камина. Я уже почти провалилась в сон, свернувшись в своей постели и мысленно расписывая, как завтра поразить юные умы Себастьяна и Клары очередным историческим перформансом про Ганнибала и боевых слонов. Всё было прекрасно: подушки мягкие, простыни гладкие, свечи потушены, только где-то далеко-далеко за стенами завывал ветер, как тётка, опоздавшая на последний трамвай.

И вдруг… дзынь.

Колокольчик. Чёткий, хрустальный звук, будто кто-то дернул за серебряную ниточку прямо в моём ухе. Я подскочила, как героиня дешёвого романа, у которой в шкафу скелет не метафорический, а самый настоящий. Звук был такой ясный, что у меня на миг появилась уверенность — он прозвенел прямо в комнате. Прислушалась. Тишина. Каменная, обидчивая, настороженная.

Дзынь… дзынь…

Опять! Уже два раза. Я резко села, откинула одеяло, и тапочки сами прыгнули на ноги от ужаса. Что ж, любопытство — не только порок, как утверждала домоправительница с лицом, будто она родилась на свет с веником в руке, но и проклятие. Особенно если ты — бывшая училка на пенсии, попавшая в мир, где у шкафов — характер, у зеркал — настроение, а у детей — возможные магические способности, склонные к театральным эффектам.

Я поднялась, подошла к двери и, глубоко вдохнув, как перед собранием с особенно ядовитыми родителями, распахнула её.

Пусто.

Коридор вытянулся в темноту, как язык у чудовища, проглотившего свет. Ни души. Ни шороха. Только холодный воздух, в котором пахло старой бумагой, камнем и чем-то... сладким. Как карамелька, забытая в кармане демона. Я уже собиралась закрыть дверь и списать всё на сонный бред и возрастные глюки, как вдруг…

Хихиканье.

Тонкое. Детское. Порхнувшее, будто кто-то пошутил мне в ухо и тут же исчез за углом. Мурашки прошлись маршем по спине, от затылка до пят, и обратно. Ну конечно. Конечно. Детский смех среди ночи в замке. Чудесно. Следующий пункт программы — поющая люстра и разговаривающий сервиз.

Я метнулась обратно в комнату, захлопнула дверь, задвинула засов — который раньше мне казался декоративным — и, не раздеваясь, плюхнулась обратно в постель, кутаясь в одеяло так, будто оно было антиколдовским артефактом. В голове крутилась одна мысль: «Это были дети. Это точно были дети. Только бы не демоническая версия».

Утро встретило меня солнечным светом, нежным запахом розовой воды и видом Клары, сидящей на подоконнике, как кошка, и лениво расчесывающей волосы.

— Доброе утро, мисс Элоиза, — произнесла она с таким выражением, будто в эту фразу вплела ленту сарказма и пару острых иголочек. — Хорошо спали?

Я кивнула, натягивая улыбку на лицо, как плохо подходящее платье. Себастьян стоял у камина, листал фолиант и делал вид, что абсолютно не слышит наш разговор. Но уголки его губ подозрительно дёрнулись.

Клара склонила голову набок и тихо добавила, почти шёпотом, но с вкрадчивостью змея-льстеца:

— Вы не боитесь колокольчиков, мисс? Напрасно.

И улыбнулась. Широко. Невинно. Как ангел, который только что продал твою душу на чёрном рынке с аукциона.

А я, при всей своей стойкости, поняла — пошло первое предупреждение. И если они решили начать игру — я в неё сыграю. Но тапочки на ночь теперь буду ставить под подушку. На всякий случай.

Поначалу мне казалось, что это просто игра воображения. Ну что ещё может быть, когда ты на ночь глядя, уставшая как совесть студента перед экзаменом, идёшь через коридоры замка, а портреты — вот те самые, что днём казались чопорными картинками из учебника по истории, — начинают на тебя смотреть?

Не глядеть. Смотреть.

Я замерла у одного такого изображения. Суровый мужчина в мантии, похожей на утренний туман, и взгляд у него был соответствующий — острый, как игла у хирурга, и такой же равнодушный к чужим страданиям. Только раньше он смотрел куда-то сквозь меня. А сейчас — нет. Сейчас его глаза были направлены прямо в мои, и я бы поклялась, что раньше у него не было морщинки в углу губ. Морщинки-усмешки.

Я медленно двинулась дальше. Портреты вдоль стены вытягивались, как тени на закате. Их взгляды — настороженные, сосредоточенные. Один из них — женщина с копной серебряных волос и глазами цвета застывшей грозы — раньше точно была повернута в профиль. Сейчас смотрела на меня. И я отчётливо почувствовала: если оглянусь — она мне подмигнёт.

Себастьян сидел в классе, словно из мрамора выточенный. Ни один мускул. Ни один вдох. Только глаза. Я провела весь урок под этим взглядом: холодным, хищным, без единого моргания. А в тот момент, когда я пыталась объяснить, как Великая Французская революция началась вовсе не с парижского хлеба, а с экономических реформ — он… он улыбнулся. На его лице появилась едва заметная усмешка. Такая, какую рисуют у дьяволов на миниатюрах в средневековых манускриптах.

Он не моргал. Ни разу. За целый урок.

***

А утром началась новая прелесть.

Я, как обычно, зашла в класс пораньше — разложить учебники, выровнять чернильницы, подправить перья. И услышала шепот.

Не из коридора. Не из стены.

Из тетрадей.

— …она всё ещё здесь…

— …она всё ещё дышит…

Слова перетекали с листа на лист, как вода меж камней. Голоса — тихие, шелестящие, будто пергамент сам выдыхал их. Я схватила одну из тетрадей — пусто. Открыла другую — тоже. Ни надписи. Ни пятнышка. Только ровные белые страницы. Но я слышала. Они говорили.

Когда в класс вошёл Себастьян, я уже стояла у окна и пыталась, не дрожа, сделать вид, что ничего не происходит.

— Доброе утро, мисс, — произнёс он с идеально воспитанной улыбкой. — Вы хорошо спали?

Я посмотрела в его глаза. Медленно. С опаской. Он снова не моргал.

— Великолепно, — солгала я. — А вы?

— Как младенец, — ответил он, и мне показалось, что уголки его губ снова дрогнули.

Никогда не думала, что однажды мне захочется проверить, не подсыпал ли кто чего в мой чай. Не потому что я чувствую себя плохо, нет. Я чувствую себя… чересчур хорошо. Чересчур живой. Настолько живой, что когда я открыла дверь в учебную комнату, вся моя жизненность попыталась сбежать обратно — вместе с душой, сердцем и запасом самообладания на год вперёд.

Комната… изменилась. Нет, не просто "стала странной", не "переставили мебель", не "вынесли глобус" — она изменилась. Доски не было вовсе — на её месте зияла гладкая стена, тёмная, как внутренности чернильницы. Парты, те самые, за которыми я с такой нежностью оттирала вековую пыль, были перевёрнуты, словно кто-то сыграл в них импровизированный домино, но забыл убрать. За окнами царила ночь — густая, вязкая, луноликая, хотя я точно знала, что ещё даже не вечер. По часам — пять часов дня. По ощущениям — полночь. По настроению — «добро пожаловать в дурдом».

Я замерла. Сделала шаг. Скрипнула половица. Воздух в комнате не был пуст — он был наблюдающим. Меня. Кажется, даже тетради в шкафу затаили дыхание, чтобы не спугнуть мою панику.

— Клара? — позвала я шёпотом, потому что почему-то казалось: если говорить громко, в этом месте кто-то проснется…

И, конечно, она ответила. С потолка.

Да-да, именно оттуда.

Клара сидела там, как кошка, только ещё грациознее и… вверх ногами. Она смотрела на меня, её кудри висели, как языки пламени, её платье подчинялось какому-то совершенно нелогичному закону тяготения. Глаза были огромными, бездонными, будто в них поселилась сама ночь, и когда она открыла рот, голос её был лёгким, как пушинка… и острым, как лёд:

— Вам здесь не место.

И исчезла.

В одно мигание, в одно «моргнуть-и-она-уже-в-другой-реальности».

Я стояла посреди этой мрачной переделки учебного класса, ощущая, как подкашиваются ноги. Я могла бы закричать. Могла бы выбежать. Могла бы схватиться за метлу и с воплем "экзорциум максимус!" начать изгонять всё, что не приколочено. Но я… просто встала и закрыла глаза.

— Это всё чай с мелиссой. Или грибы. Или стресс. Или... я сошла с ума? — шепнула я в пустоту, а в ответ услышала только как по стенам тонко ползёт сквозняк. Ласково так. Как змея по стеклу.

Сны начали приходить в ту же ночь.

Сначала — просто тени. Потом — силуэты. Потом — они.

Себастьян и Клара, стоящие в чернильной дымке, с глазами… нет, не глазами. Дырами. Провалами в реальность. Чернота, из которой можно выловить ужас на вкус. И руки — холодные, цепкие, бледные. Они держали мои. Прочно. Слишком прочно. Шептали, будто ветер по ключицам:

— Пора уходить. Это не твой дом. Это не твой дом.

Я пыталась сказать, что некуда мне уходить. Что мне выдали назначение, фолиант с подписью, шкаф с платьями и флакон духов с ароматом "беспомощность №5". Что я, между прочим, учитель со стажем. С грамотой! Но губы не слушались, а дыхание становилось прерывистым, как будто кто-то невидимый зажимал мне грудь и щекотал страхом прямо в сердце.

И я проснулась. От резкого удара сердца. От того, что больно. БОЛЬНО.

На запястьях — красные полоски. Будто кто-то действительно держал. Кожа горела, пульс звенел. Я села в постели, закуталась в плед, уставилась на руки.

— Элоиза… — прошептала я себе. — Тебе нужна… валерьянка. Очень много. Или шампанское. Или экзорцист.

За окном, вопреки времени, снова была ночь. И снова слишком тихо.

А где-то далеко, в коридорах замка, кто-то смеялся.

Очень по-детски. Очень… недетски.

И я уже не была уверена, что это мне показалось.