Глава 11

Я только села. Только! Честное слово, успела обвязать себя пледом, как обугленным коконом уставшего мотылька, налить себе травяного отвара, вроде бы без галлюциногенного привкуса, и вздохнуть — как женщина, которая полдня шла по чужому замку в окружении портретов с живыми глазами и детей, у которых зрачки не расширяются при свете.

И тут — вжух!

Что-то мягкое, с запахом ночи и сушёной полыни, впечатывается мне на плечо, вызывая мини-обморок локального масштаба.

— Они не дети, Элоиза! — пронеслось у самого уха.

И я, надо сказать, не заорала. Я вскрикнула с достоинством, отшатнулась с грацией испуганной кошки, опрокинула чашку с чаем и швырнула подушку в предполагаемого виновника. Подушка, конечно, прошла мимо. Зато виновник завис над моей головой, хлопая перепончатыми крылышками и дыша мне в макушку.

— Флора?! — ахнула я, и голос предательски взвизгнул, выдав всё моё внутреннее «что за хрень творится, а я только привыкла».

— Флора. Во плоти. Ну, почти. — мышь приземлилась на край камина, закуталась в крылья, как в накидку, и посмотрела на меня так, будто я была студенткой, провалившей вступительный в магическую академию для особо одарённых идиоток.

— Прости, ты врываешься с криками, как ревизор в бордель, и требуешь немедленного доверия?

— Потому что ты не понимаешь, в чём игра. — она прошептала это так, будто за каждым словом стоял знак «опасность». — Они не дети, Элоиза. Они пока дети.

Вот тут, признаюсь, у меня внутри что-то хрустнуло. Может, логика. Может, остатки спокойствия. Может, хребет здравого смысла, не выдержавший давления.

— Поясни, пожалуйста, что значит «пока дети»? Они в стадии кокона? Эволюционируют в демонов? Или я просто недостаточно крепко сплю?

Флора тяжело вздохнула. Неудивительно, если учесть, сколько раз я за последнее время ставила под сомнение реальность мыши с IQ выше моего.

— Слушай внимательно, — её голос стал тихим, словно она боялась, что стены нас подслушают. Хотя, после портретов с поворачивающимися глазами, я не удивлюсь, если и стены тут с ушами, и ушей у них больше, чем у совета гувернанток. — Это испытание, Элоиза. И ты — первая, кто держится так долго. До тебя были другие. Семь. Все сбежали. Одна — буквально через окно. В ночной рубашке. С визгом. Другая пыталась окропить детей святой водой. Себастьян потом неделю ходил в маске и пародировал «Отец наш».

— Семь?! — я уставилась на Флору, как на говорящий градусник, показавший сорок два, и мысленно прикинула, сколько у меня осталось до клинического истощения.

— Ты умная. Упрямая. У тебя вон какие досье! — она кивнула на стопку моих записей. — Но ты человеческая. А они — нет. Пока ведут себя как дети. Пока играют. Но если ты попадёшь в неправильную сказку…

Она не договорила.

Просто замолчала и уставилась на меня тем самым взглядом, который в хороших книгах называют «взглядом существ, повидавших слишком много зла, чтобы остаться пушистыми».

Я сглотнула.

— Почему ты мне всё это рассказываешь?

— Потому что мне жаль тебя, — просто сказала она. — И потому что… ты не орёшь. Не пытаешься меня распять. И не надела амулет из чеснока, как предыдущая.

— Я… рассматривала этот вариант, — пробормотала я.

Флора вздохнула.

— Просто запомни: не ведись на их игры. Не принимай всё за чистую монету. И никогда не соглашайся на то, что предложат по собственной инициативе. Особенно если предложат кровь. Или вечность. Или урок на рассвете. Если предложат всё сразу — беги.

— Спасибо, теперь мне спать будет особенно… сладко.

Флора усмехнулась.

— Это тоже может быть проблемой. Здесь сны — иногда честнее людей.

Она взмахнула крылышками, метнулась к окну, ловко проскользнула в щёлку между шторой и рамой — и исчезла.

А я осталась стоять.

С бокалом валерианки.

И одной весьма назойливой мыслью:

"Они пока дети…"

Ключевое слово — «пока».

В тот вечер замок дышал не воздухом, а затаённым предупреждением. Всё вокруг будто знало — приближается что-то. Нити реальности натянулись, как струны, вот-вот треснут… а я, уставшая, с запылённым подолом, тетрадями под мышкой и нервами, тоньше этих самых струн, возвращалась к себе.

Длинный коридор встречал привычным скрипом половиц, портьерами цвета высохшей крови и тенями, в которых точно кто-то шептался, но, как всегда, «вам послышалось, мисс». Я шагала всё быстрее. Замок был странен, дети — пугающи, граф — воплощённое «не смей подойти ближе», но моя комната оставалась тихим убежищем, где можно было запереться, выдохнуть, выпить успокоительного и написать список «на кого кричать завтра».

Вот только…

Я дошла до двери и потянула за ручку.

Щёлк.

Заперто.

Изнутри.

Секунду я просто смотрела на неё. Потому что это был тот самый момент, когда мозг отказывается принимать абсурд, как печень — дешевое шампанское.

— Прекрасно, — процедила я сквозь зубы. — Ну конечно. Замок с привидениями, детьми-оборотнями и говорящими мышами. И вот теперь моя комната решила, что у неё есть личная жизнь.

Я постучала.

— Это недоразумение. Я — хозяйка этой комнаты. Дверь — откройся.

Дверь, естественно, фыркнула. Мысленно. Или это была я?

Я отступила на шаг. И тут…

В зеркале, висевшем напротив, отразилось лицо.

Но не моё.

Себастьян.

Он стоял по ту сторону стекла. Чёткий, как будто за прозрачной стеной, но не в комнате — в отражении. Глаза — ледяные, до боли в висках. Улыбка — тонкая, неуместная. Как у мальчика, которому подарили мышеловку и сказали: «играй».

— Один шаг, — произнёс он, и голос не был детским. — И ты больше не вернёшься.

Я замерла. Шея покрылась холодным потом. У зеркала было мое отражение, но в нем… двигались не мои пальцы. Я подняла руку — отражение замерло. Я моргнула — оно не моргнуло в ответ.

— Ты не настоящая, — прошептала я. — Меня сейчас стошнит, но ты не настоящая.

— А что в этом замке настоящее? — спросил Себастьян. — Ты уверена, что всё ещё человек?

Я хотела закричать. Хотела сказать: «Да!», «Конечно!», «Вы вообще кто такие?!», но язык прилип к нёбу, а сердце застучало так громко, что я услышала, как по стенам пошёл рябью эхо пульса.

— Ты ещё можешь уйти, — продолжил он, и его голос стал похож на шелест бумаги по мрамору. — Ещё можешь… пока тьма не стала частью тебя.

И тут — я почувствовала тепло.

Нет, жар.

За спиной.

Медленно повернулась.

Клара.

Она стояла прямо позади, будто выросла из воздуха, как кошмар из детства, о котором забыл, но который всё равно приходит. В руках — огонь. Живой. Не факел, не свеча. Он клубился, как дым изо рта у дракона, и не обжигал её, а ласкал, словно знал её давно.

— Вы всё ещё хотите остаться? — спросила она тихо. И глаза её были такими чёрными, что в них проваливалась не только надежда, но и свет.

Я сглотнула.

Сделала шаг назад.

Но стены стали ближе.

Сделала шаг вперёд.

Зеркало вспыхнуло багряным светом.

— Вы всё ещё хотите остаться, мисс Элоиза? — спросили они одновременно. Клара и Себастьян. Один — из мира отражений. Вторая — из мира, который я считала реальностью. А я — стояла между ними. Между тенью и кровью. Между игрой и безумием.

Всё внутри подсказывало: беги.

Но ноги вросли в пол.

А разум тихо шептал: ещё один день. Ещё одна разгадка. Ты так близко, Элоиза…

И я выдохнула:

— Да. Я остаюсь.

Не потому что смелая.

Потому что слишком много вопросов, чтобы уйти, не зная ответов.

Я не знаю, в какой момент привычное «я здесь просто гувернантка» превратилось в «я тут, видимо, ключ к каким-то древним и слегка чокнутым пророчествам», но когда ты стоишь лицом к лицу с зеркалом, где твоё отражение — не твоё, а за спиной у тебя девочка с живым огнём в ладонях, кажется, пора наконец перестать изображать невинную английскую сиротку и взять ситуацию за жабры.

Поэтому, когда всё замерло — воздух, время, даже свеча, пламя которой застыло, как на старинной иконе, — я сделала то, что в подобных ситуациях делает только безумец, влюблённый или учитель с тридцатилетним стажем: вышла вперёд.

— Так, — голос дрожал. От гнева. От ужаса. От прилива какой-то странной, неуместной нежности. — Хватит.

Я шагнула в самый центр комнаты, туда, где сливались тени от потолка и от пола, и где любой нормальный человек ощутил бы, как здравый смысл вжимается в пятки и бежит без оглядки.

Но я осталась.

И, замерев на секунду, резко рванула шторы в стороны.

Свет ворвался в комнату, как озорной школьник в библиотеку. Слишком яркий, слишком наглый. Он разорвал тьму пополам, как брошенный нож рвёт письмо. От света задрожали стены, зашипели углы, на мгновение комната словно заскрежетала зубами. И в этой лихорадочной вспышке я увидела, как дети отпрянули.

Себастьян — в тень. Клара — вверх, почти к потолку, словно невесомое привидение. А между их движением и светом мелькнуло что-то ещё. Как будто в их взгляде — два слоя. Один — знакомый, упрямый, надменный, обиженный. Другой… очень старый. Глубокий, древний, с тусклой тоской в зрачках, которой не бывает у детей. От одного этого взгляда хотелось свернуться в шарик и рыдать в подушку всю неделю.

Но я не свернулась.

Я стояла.

И, выпрямив спину, с самой своей лучшей учительской строгостью и материнским отчаянием, произнесла:

— Хватит игр.

Воздух дрогнул. Огонь в руках Клары вспыхнул ярче, но она его не бросила.

Я сделала вдох. И шаг.

— Если вы хотите меня выгнать — делайте это честно. Не шепотками, не зеркалами, не намёками и не кошмарами. Просто скажите. Я уйду, если вы этого хотите.

Молчание.

— Но вы должны знать.

Я вскинула голову. Говорить стало легче. Как будто что-то открылось в груди и наконец позволило не бояться.

— Я вас не боюсь.

Шаг вперёд.

— Я вас люблю.

Клара пошатнулась.

— И я вас не оставлю.

И в этот момент — что-то сломалось. Но не снаружи. Внутри. В них. В этих двоих, прекрасных и пугающих, исковерканных древней магией и собственным одиночеством.

Себастьян закрыл глаза.

Клара опустила руки.

Огонь исчез.

Я слышала, как замок вздохнул. Не скрипнул, не зарычал — именно вздохнул. Будто стены впервые за много лет осознали: в них есть кто-то, кто не боится.

Тьма сжалась.

И отпустила.

И в ту секунду я поняла: дети не пытались меня изгнать.

Они… проверяли. Как зверята, которые привыкли, что от них уходят. И если их не бояться, не бить, не бежать — они начинают верить. Чуть-чуть. На полмиллиметра.

Я сделала шаг назад. Вернулась в свет.

И в ответ — впервые — Себастьян тихо сказал:

— Урок будет утром. Мы придём.

А Клара, проходя мимо, едва коснулась моей руки и шепнула:

— Спасибо. Что остались.

И я поняла, что не проиграла.

Пока — нет.

Но появился один весьма интересный вопрос…Это не дети, точнее не обычные дети. А кто они тогда? И кто их отец? Куда я попала…Блин, жаль, нет гугла. У меня столько вопросов и не одного чертового ответа.