Глава 20

Я прижалась к стене, пытаясь стать как можно менее заметной. Не из страха — хотя страх, конечно, был. Скорее чтобы не мешать Владу, не отвлекать его и не стать причиной его ранения или, не дай бог, гибели.

Вокруг меня развернулась настоящая битва. Звон оружия, крики боли и ярости, звуки ударов и выстрелов сливались в какофонию, от которой звенело в ушах. Воздух наполнился запахом пороха, крови и чего-то еще — древнего, опасного, пьянящего. Запахом вампирской силы, высвобожденной во всей красе.

Я наблюдала за происходящим с смесью ужаса и восхищения. Часть меня, та рациональная часть, которая когда-то преподавала детям таблицу умножения и правила грамматики, кричала, что нужно бежать, спрятаться, найти безопасное место. Но другая часть, та, что влюбилась в четырехсотлетнего вампира и приняла его детей как своих, не могла оторвать глаз от этого смертельного спектакля.

Особенно от Влада.

Он был центром битвы, ее сердцем и двигателем. Охотники, казалось, понимали это, потому что снова и снова пытались достать именно его. Они окружали его, стреляли в него, бросали какие-то склянки, которые разбивались с шипением — видимо, святая вода. Но он уклонялся от всех атак, словно предвидел их за секунду до того, как они происходили.

И все это время он неуклонно приближался к главному Ван Хельсингу — высокому седовласому мужчине с глазами цвета стали, который командовал нападением с холодной расчетливостью генерала на поле боя.

— Дракула! — крикнул Ван Хельсинг, когда Влад оказался достаточно близко. — Сегодня ты и твой род падете!

— Вы говорите это каждый раз, Абрахам, — ответил Влад с усмешкой. — И каждый раз ошибаетесь.

— На этот раз все иначе, — Ван Хельсинг поднял руку, в которой сжимал странный серебряный предмет, похожий на кинжал. — У меня есть то, что положит конец твоему существованию.

— Очередная игрушка? — Влад выглядел скучающим, но я заметила, как напряглись его плечи. — Ты никогда не учишься на своих ошибках.

— Это не игрушка, — Ван Хельсинг улыбнулся, и его улыбка была страшнее любого оскала вампира. — Это реликвия, которую мы искали веками. Кинжал, благословленный кровью святого. Один удар — и даже такая древняя тварь, как ты, обратится в прах.

Влад не ответил. Вместо этого он атаковал — так быстро, что я едва уловила движение. Но Ван Хельсинг был готов. Он увернулся с неожиданной для человека его возраста ловкостью и контратаковал, целясь кинжалом в сердце Влада.

Я закричала, не в силах сдержаться. Мой крик, казалось, на мгновение заглушил все звуки битвы. Влад обернулся, и эта секунда отвлечения едва не стоила ему жизни. Кинжал Ван Хельсинга прочертил серебряную дугу в воздухе и задел плечо вампира.

Лицо Влада исказилось от боли, но он не отступил. Наоборот, с новой яростью бросился на охотника, и теперь его движения стали еще быстрее, еще точнее, еще смертоноснее. Ван Хельсинг едва успевал отражать атаки, отступая шаг за шагом.

— Ты стареешь, Абрахам, — сказал Влад, загоняя охотника в угол. — Твои рефлексы уже не те.

— Может быть, — ответил Ван Хельсинг, тяжело дыша. — Но моя решимость не угасла.

— Как и моя, — Влад сделал обманный выпад, и когда Ван Хельсинг инстинктивно дернулся в сторону, нанес настоящий удар.

Сабля вошла в грудь охотника, но не в сердце — чуть правее. Смертельная рана для человека, но не мгновенная смерть.

— Ты... промахнулся, — прохрипел Ван Хельсинг, оседая на пол.

— Нет, — спокойно ответил Влад. — Я просто хочу, чтобы у тебя было время понять: это конец вашей охоты. Здесь и сейчас.

Он вынул саблю и отступил, позволяя охотнику упасть на колени. Кинжал выпал из руки Ван Хельсинга и со звоном покатился по мраморному полу.

— Ты... не убьешь... моего сына, — выдавил Ван Хельсинг. — Он... продолжит... охоту.

— Возможно, — согласился Влад. — Но не сегодня. И не завтра.

Он поднял кинжал и внимательно осмотрел его.

— Интересная работа, — сказал он. — Шестнадцатый век, северная Италия. Но, боюсь, без всякой магической силы. Просто хороший серебряный кинжал.

— Невозможно, — прошептал Ван Хельсинг. — Мы нашли его... в катакомбах... под Ватиканом...

— Где его, вероятно, оставил какой-нибудь кардинал, любивший хорошее оружие, — закончил Влад. — Мне жаль, Абрахам, но вы снова обманулись.

Ван Хельсинг закрыл глаза, и его голова бессильно поникла. Влад стоял над ним, держа окровавленную саблю, и в этот момент он выглядел по-настоящему опасным. Не элегантным аристократом, не заботливым отцом — а существом, которое жило веками и видело больше смертей, чем большинство людей — жизней.

Я с трудом отвела взгляд от этой сцены и огляделась. Битва была короткой, но впечатляющей. Охотники, видимо, рассчитывали застать вампиров врасплох, но не учли одного — нежить в вечерних нарядах сражается с особенным ожесточением. Никто не любит, когда ему портят дорогую одежду.

Когда последний Ван Хельсинг с предсмертным хрипом осел на мраморный пол, в зале воцарилась тишина. Гости оглядели поле битвы с видом критиков, оценивающих качество представления.

— Неплохо, — заключил Орлок, стряхивая кровь с когтей. — Хотя ожидал большего сопротивления.

— Они явно не те, что раньше, — согласилась Кармилла, поправляя прическу. — Помню времена, когда охотники были куда изобретательнее. В 1740-м, в Вене, они устроили настоящую западню. Использовали детей как приманку. Это было... неприятно.

— Не говори, — кивнул лорд Эдвард. — А в Париже в 1889-м они отравили всю кровь в городе. Пришлось питаться голубями две недели!

— Фу, голуби, — поморщилась юная Сангвинус. — Я бы лучше на крысах сидела. В них хотя бы витаминов больше.

— Зато какие наряды испортили! — возмутилась одна из дам, рассматривая пятно крови на своем платье. — Мое платье безнадежно забрызгано! А оно, между прочим, от самого Живанши!

Вампиры начали жаловаться на пятна крови на одежде, как обычные люди жалуются на дождь после пикника. Видимо, когда живешь несколько веков, приоритеты смещаются в сторону более практичных вещей.

А я стояла у стены, прижав руку к груди, и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Не от страха — хотя и от него тоже. В основном от того, как Влад защищал меня. От той ярости в его глазах, когда кто-то угрожал мне. От понимания, что, несмотря на все его попытки оттолкнуть меня, я для него — самое дорогое в мире.

Потому что человек (или не совсем человек) не сражается так за кого-то, кто ему безразличен. Не рискует жизнью, не обнажает клыки, не превращается в воплощенную ярость. Эти вещи делают только по одной причине — когда любят так сильно, что сама мысль о потере любимого человека невыносима.

И Влад только что наглядно продемонстрировал свои чувства ко мне, даже если продолжал отрицать их на словах.

Я проследила взглядом, как он разговаривает с другими вампирами, отдает распоряжения слугам, проверяет, нет ли раненых среди гостей. Все его движения были точными, уверенными, полными достоинства. Никто бы не догадался, что минуту назад он был воплощенной яростью, сметающей все на своем пути.

Но когда он повернулся и наши взгляды встретились, я увидела в его глазах что-то, что заставило меня затаить дыхание. Тревогу. Облегчение. И что-то еще, более глубокое и темное, что он так старательно скрывал все это время.

— Все живы? — спросил Влад, вытирая саблю шелковым платком.

— В смысле, неживы, но функциональны, — поправил Орлок. — И да, потерь нет. Разве что у Эжени испорчена прическа, но я бы не назвал это трагедией.

— Говори за себя, — фыркнула упомянутая Эжени, поправляя выбившуюся прядь. — Я два часа провела у парикмахера перед балом!

— Прекрасно, — сказал Влад, игнорируя этот обмен репликами. — Думаю, на сегодня развлечений достаточно. Благодарю всех за помощь.

Вампиры начали расходиться, обмениваясь впечатлениями о битве и планами на ближайшие десятилетия. Некоторые обсуждали, встретятся ли снова через пятьдесят лет или сто, как будто это была обычная встреча выпускников школы, а не смертельная схватка с фанатиками-охотниками.

Кармилла остановилась рядом со мной.

— Увидела, как он за тебя сражался? — спросила она тихо.

— Видела, — ответила я.

— И что теперь думаешь?

— Что он еще больший идиот, чем я предполагала, — честно сказала я. — Готов умереть за меня, но не готов просто быть со мной.

— Мужчины, — философски заметила Кармилла. — Всегда выбирают сложный путь. Что может быть драматичнее героической смерти в бою? Это позволяет им избежать самого страшного.

— Чего именно?

— Уязвимости, — сказала она с легкой улыбкой. — Открыть свое сердце страшнее, чем подставить его под кинжал врага.

Она задумчиво посмотрела на Влада, который давал указания слугам.

— Знаешь, он всегда был таким. Даже когда был человеком, если верить легендам. Воин, который лучше умрет в бою, чем признает поражение. И единственное, что может его победить — это любовь. — Она снова улыбнулась. — Хорошо, что ты такая упрямая.

Она ушла, оставив меня наедине с последствами битвы и собственными мыслями. Слуги уже начали убирать тела — эффективно и незаметно, как будто это была их ежедневная обязанность. Наверное, и была. В замке, где жили вампиры, вероятно, случались и не такие происшествия.

Я наблюдала, как два бледных лакея выносят тело охотника, и меня вдруг поразила абсурдность ситуации. Еще полгода назад я была обычной учительницей в обычной школе. Мои проблемы ограничивались неоплаченными счетами, непослушными учениками и отсутствием личной жизни. А теперь я стою посреди бального зала, усеянного телами охотников на вампиров, и размышляю о любовных проблемах с четырехсотлетним графом Дракулой.

Жизнь определенно умеет удивлять.

А Влад все стоял посреди зала, глядя на кровавые пятна на мраморе. Вид у него был такой, словно он только что осознал, во что превратил светский вечер. Или, может быть, он просто прикидывал, сколько будет стоить восстановление паркета. Когда владеешь замком четыре столетия, наверное, начинаешь обращать внимание на такие практические детали.

— Ты ранена? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответила я. — А ты?

— Меня трудно ранить.

— Я не про физические раны говорила.

Он наконец-то повернулся ко мне. В его глазах было столько боли, что захотелось подойти и обнять его, несмотря на всю дурацкую ситуацию между нами. Но я остановилась. Если я снова сделаю первый шаг, он снова отступит. Нет, на этот раз пусть он сам решится.

— Элоиза...

— Что?

Его лицо было бледнее обычного, если такое вообще возможно. Под глазами залегли тени, а в уголках губ появились напряженные складки. Он выглядел уставшим — не физически, а душевно. Словно вел долгую внутреннюю борьбу и начинал проигрывать.

— Это должно было случиться. Рано или поздно они пришли бы. — Он сделал шаг ко мне, потом остановился, словно наткнувшись на невидимый барьер. — Но они могли причинить тебе вред. Из-за меня.

— Но не причинили, — возразила я. — Ты не позволил.

— В этот раз.

В его голосе было столько горечи, что я почувствовала, как сжимается сердце. Он действительно верил, что представляет для меня опасность. Что рано или поздно его мир поглотит меня, уничтожит, как уничтожил многих до меня.

— Влад, хватит! — Я не выдержала и подошла к нему. К черту осторожность. К черту ожидание. — Хватит искать оправдания! Хватит придумывать причины, почему мы не можем быть вместе!

— Я не придумываю! — вспыхнул он. — Они реальны! Ты видела, что здесь сегодня происходило?

— Видела. Видела, как ты сражался за меня так, словно я была твоей женой. Видела, как защищал меня ценой собственной жизни. — Я остановилась прямо перед ним, глядя в эти древние, усталые глаза. — И теперь хочу услышать правду. Не про опасности, не про то, какой ты монстр. Правду о том, что ты чувствуешь.

Он смотрел на меня долго, молча. В зале пахло кровью и розами — странная смесь смерти и красоты, которая так подходила этому месту. Подходила ему — существу, в котором смешались тьма и свет, жестокость и нежность, смерть и жизнь.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Чего?

— Потерять тебя. — Голос дрогнул, и он отвел взгляд, словно стыдясь своей слабости. — Я уже терял людей, которых любил. Я не переживу этого снова.

— И поэтому отталкиваешь меня сам?

— Это... безопаснее.

— Для кого? — Я шагнула ближе, сокращая расстояние между нами до минимума. — Для меня или для тебя?

Он не ответил, но ответ был написан у него на лице. В том, как он едва заметно отстранился, когда я подошла слишком близко. В том, как напряглись его плечи, словно он готовился к удару. В том, как его глаза снова и снова возвращались к моим, словно он не мог насмотреться, но и не мог выдержать взгляд слишком долго.

— Влад, — сказала я мягко. — Я не собираюсь исчезать. Не собираюсь предавать. И уж точно не собираюсь сдаваться из-за того, что наша любовь может причинить боль.

— Любовь? — переспросил он тихо, словно это слово было новым для него, непривычным, опасным.

— А как еще называется то, что заставляет человека сражаться как безумного, защищая женщину, которую он якобы считает просто дорогой подругой? — я позволила себе легкую улыбку. — Я видела, как ты сражался, Влад. Видела твое лицо, когда Ван Хельсинг направил на меня свое оружие. Это не было просто желание защитить гувернантку своих детей.

Что-то сломалось в его лице. Вся эта напускная холодность, все благородные страдания рассыпались, как карточный домик. И под ними оказалось нечто настолько сырое, настолько уязвимое, что у меня перехватило дыхание.

— Элоиза, — прошептал он.

— Что?

— Я люблю тебя. — Слова вырвались из него, как признание под пыткой. Как будто их выталкивали из груди против его воли. — Боже, как же я тебя люблю...

И тогда он сдался.

Подхватил меня на руки, прижал к себе и поцеловал с такой отчаянной страстью, словно мир заканчивался прямо сейчас. Это был поцелуй голодного мужчины, который слишком долго морил себя голодом. Поцелуй хищника, который наконец-то перестал бороться с инстинктами.

Я чувствовала, как его руки сжимаются на моей талии, как его губы движутся по моим — требовательно, настойчиво, словно он пытался восполнить все те поцелуи, которые мы пропустили из-за его упрямства. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала, прижимаясь к нему еще ближе.

Я обвила руками его шею, отвечая с не меньшей страстью. Все эти дни холодности, все эти игры в благородство — все это испарилось в одно мгновение. Осталась только правда. Мы любим друг друга. И мы устали это отрицать.

— Больше никаких отступлений, — прошептала я ему в губы. — Никаких попыток меня защитить от самой себя.

— Обещаю, — ответил он хрипло. — Но если что-то случится...

— Ничего не случится, — перебила я. — А если случится — будем разбираться вместе. Мы семья, помнишь? А семья не разделяется при первых признаках опасности.

— Семья, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Я давно не имел семьи. Настоящей семьи.

— Теперь имеешь, — сказала я твердо. — Меня, детей. И мы никуда не денемся, что бы ни случилось.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена? Последний шанс передумать. — В его взгляде все еще была тревога, но теперь к ней примешивалось что-то еще. Надежда. — Мой мир опасен, Элоиза. Ты видела сегодня лишь малую часть того, с чем нам придется столкнуться.

— Влад, — сказала я терпеливо. — Я только что пережила нападение охотников на вампиров в готическом замке и единственное, о чем думаю — как бы затащить тебя в постель. Тебе этого недостаточно для понимания моих намерений?

Он рассмеялся — впервые за все эти дни искренне, без тени печали. И от этого смеха что-то теплое разлилось у меня в груди. Как будто лед, сковывавший его сердце, наконец-то треснул, и из-под него хлынуло живое, настоящее чувство.

— Более чем достаточно, — сказал он и снова поцеловал меня.

Его руки скользнули по моей спине, прижимая еще ближе. Я чувствовала каждую линию его тела, каждый изгиб, каждую твердую мышцу. И реакцию на мою близость — вполне недвусмысленную и очень человеческую, несмотря на все его заявления о своей нечеловеческой сущности.

Я позволила своим рукам скользнуть под его пиджак, чувствуя тепло тела через тонкую ткань рубашки. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился — наоборот, прижался еще ближе, словно хотел слиться со мной в одно целое.

— Элоиза, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Мы не одни.

Я моргнула, возвращаясь к реальности. Действительно, в зале все еще находились слуги, убирающие последствия битвы. Они старательно не смотрели в нашу сторону, но я заметила несколько одобрительных улыбок.

— Тогда, может быть, перенесем это в более уединенное место? — предложила я, чувствуя, как краснею.

— С огромным удовольствием, — ответил он, и в его глазах вспыхнуло что-то темное, обещающее.

Он взял меня за руку и повел к выходу из зала. Я заметила, что его плечи больше не были напряжены, а походка стала легче. Словно с них свалился груз, который он нес слишком долго.

А где-то в углу зала последний слуга убирал последнее тело, и жизнь в замке Дракула медленно возвращалась в привычное русло.