Глава 38 – Осколки…

Алина

— Ирина Алексеевна в тебя влюбилась, — подмигнула я Рафаэлю, когда он вернулся в машину после того, как проводил мою наставницу до порога, без особых усилий волоча ее неподъемный чемодан.

— На самом деле старушка очень милая, хотя и пытается корчить из себя гаргулью.

— Это все потому, что она ела шоколад, наверное, лет сто назад, если не больше, — улыбнулась я, чувствуя себя приподнято как никогда. Ведь я ехала за город. С Рафаэлем. Что еще для счастья мне надо?

Ничего.

— Я знаю, кое-что получше шоколада, — самодовольно растянул губы Аммо, а я дурашливо ударила его кулачком в плечо.

— Бессовестный зазнайка!

Парень же только рассмеялся, а затем тронулся с места, держа путь к моему дому, что находился в противоположной стороне города. Всю дорогу мы обсуждали мое последнее выступление перед жюри конкурса, где я была в образе Черного Лебедя. А Рафаэль все пытался постигнуть необузданное, а именно: как я умудряюсь стоять на пуантах, при этом ни разу не сломав себе ноги в коленных чашечках, причем в обратную сторону.

— Да и вообще, Наполеон, вот что я тебе скажу: смотреть на балет больно.

— Это еще почему? — пораженно вскинулась я.

— Эти ваши пуанты — просто изобретение испанской инквизиции, не иначе, — он так забавно фыркал, что я не удержалась и рассмеялась на такое сравнение, покачав головой.

— Ну, то, быть может, в далеком прошлом было страшно, потому что пуанты делались из мешковины, ткань вырезалась по форме основания носка и каждый слой промазывался клеем. Затем вся эта конструкция застывала и превращалась во что-то невообразимо твердое. Так что потом приходилось ее отбивать молотком, чтобы получить хоть какую-то мягкость. Картонная стелька от влажности стопы размокала, и балерина в таких пуантах стояла практически на своей ноге.

— У меня мурашки, Наполеон, — скривился Аммо и задрал куртку на правой руке, и вправду демонстрируя, как короткие, темные волоски на его коже встали дыбом. — Твой рассказ даже звучит жутко. Так и вижу: ноги в кровь и кости торчат.

— Да брось, не все так ужасно, как ты себе представляешь. Ну, конечно, поначалу было тяжело: мозоли, пальцы болят и подъемы. Но это же в любом спорте так — без травм никак.

— Ну не знаю, я у себя в басике пару раз только на плитке поскальзывался и падал. Задница болела жутко, но в остальном — норм.

— Раф, — прыснула я.

— Чего? Да никогда я не поверю, что на ваших ходулях можно передвигаться и не испытывать все пытки ада. А ты еще и прыгать там чего-то умудряешься. Я в шоке вообще, Наполеон!

— Да не больно мне, — закатила я глаза, — сейчас каких только пуантов нет, и подобрать можно точно на свою стопу, а внутри все так мягко, что и не описать.

— Лучше не описывай, — сморщил нос Аммо, а я продолжила его увещевать.

— Все же поролоном обложено, а еще мы на пальцы вкладыши силиконовые надеваем. Пуанты хоть сейчас и делают из крепкого пластика, но он мягкий. В таких можно танцевать три акта по часу и даже усталости в ногах не чувствовать.

— Ну ты и заливаешь, Бойко!

— Ну и ладно, — сложила я руки на груди и отвернулась.

— Станцуешь для меня как-нибудь?

— Что?

— Только для меня одного? — я поймала его вскользь брошенный взгляд и задохнулась. Ведь не говорить же, что свою партию Одиллии я исполняла лишь для него одного. Видела, как он сидит в партере и словно бы ног не чувствовала, порхая и радуясь, что он, Рафаэль Аммо, смотрит только на меня.

— Конечно, станцую, — улыбнулась я, кивая.

Куда же я денусь?

И зависла, разглядывая идеально правильные черты его лица: мощный и упрямый подбородок, нос с едва заметной горбинкой, чувственные губы и выступающие скулы, о которые можно было порезаться, брови вразлет и короткие, пушистые ресницы.

Я помню, как любовалась им в свой самый первый раз, когда сердце замирало, как и сейчас от его красоты и магнетизма, сокрушительными волнами исходящие от мощной, атлетической фигуры. Это было в том самом кинотеатре под открытым небом. Вот тогда я и угодила в его паутину, со временем только сильнее путаясь в ней, пока не увязла окончательно.

А теперь полудохлой от любви мошкой барахталась в силках этого смертельно-опасного паука и мечтала, чтобы он меня поскорее сожрал. Я ведь прекрасно понимала, что такой парень, как Аммо никогда не посмотрит на меня с реальным интересом. У него таких глупых мошек, как я, пруд пруди и еще маленькая тележка в придачу. А все, на что я могу рассчитывать — это воспоминания, что он у меня был.

А я у него.

От этой мысли, бьющей током, больно так, что немеют пальцы, но я предпочитаю улыбаться. И жить дальше, радуясь, что у меня есть хотя бы это время.

А между тем мы незаметно добрались до моего двора. Остановились у нужного подъезда. Аммо помог достать из багажника своего автомобиля мою сумку и уж было хотел донести мне ее до квартиры, но тут же был остановлен мной.

— Нет, я сама.

— Ты спятила, она весит как целый вагон, гружёный кирпичами.

— Нет, пожалуйста, — упорно стояла я на своем, всем существом страшась того, что может увидеть Рафаэль, если последует за мной дальше.

— Наполеон? В тебе бараний вес! Что ты вот этими ручками-палочками тащить-то собралась?

— Я. Сама.

— Ладно, — поджал он губы и демонстративно убрал их в карманы своих джинсов, чуть покачиваясь на носках и глядя на меня исподлобья.

— Я быстро. Только закину это все и возьму свежее белье. Хорошо?

— Буду ждать тебя в машине, — дернул подбородком Аммо в сторону своей тачки и отвернулся, пока я силилась не показывать, как мне тяжело тащить неподъемный баул. Но дело того стоило, ибо невыносимо было даже представить, что Рафаэль поднимется в квартиру вместе со мной и увидит пьяного отца или того хуже.

И вот уже темнота подъезда накрыла меня плотным и затхлым одеялом, с нотками курева, жареной капусты и собачьей шерсти. Позади хлопнула металлическая дверь. А уши резанул звук группы «Технология» отыгрывающий свой бессмертный хит про странные танцы.

Подниматься наверх сразу же перехотелось. И я бы могла это сделать, но как бы в противном случае я объяснила свой поступок Рафаэлю? Только это и заставило меня передвигать ногами, пока я не очутилась напротив своей квартиры, которая была не заперта.

На часах всего лишь два часа дня, а мой папаша уже в дрова. И пьет не один, а с компанией.

Да к черту! Я туда не пойду!

И я уж было плюнула на все и развернулась, чтобы позорно сбежать из этой клоаки, провинившейся дешёвым портвейном, сигаретами и потом, но дверь неожиданно открылась, а на пороге возник незнакомый мне мужик, в засаленной одежде, немытый и вонючий, который тут же заорал:

— Эй, Вано, тут по ходу твоя блудная дочь домой вернулась, — и сцапал своей лапищей мое запястье так, что я тихо охнула. Дернулась прочь, но тщетно.

— Пустите! — пискнула я, теряя голос от страха.

— Пущу, но чуть позже, киска, — плотоядно осклабился мужик и меня затошнило.

— Где она? — раздался пьяный в хлам голос отца и поспешный топот его ног.

На лестничную площадку высунула нос на крики соседка — тетя Катя, но сразу же ретировалась, плотно прикрывая за собой дверь. Связываться с алкашами ведь себе дороже. Лишь из-за двери послышалось: «Я сейчас полицию вызову!», на что незнакомый мне мужик послал ее на звучные три буквы.

— Явилась, тварь! — выскочил на лестничную площадку отец с залитыми кровью шарами и пеной у рта. Склонился надо мной, отборным матом просвещая о том, что мне крышка, а затем вцепился мне в волосы с такой силой, что у меня на глаза навернулись слезы и крик помимо моей воли вырвался изо рта.

— Пап, пусти!

— Курва блудливая! А я тебе говорил, что с тобой будет, если ты свалишь в свою Москву! А, говорил? Азиз, держи ее! — зарычал он, а затем со всей дури зарядил мне по лицу.

Металлический привкус крови тут же отчётливо проступил во рту. Завернутую за спину руку прострелила невыносимая боль, и я испуганно закричала, боясь, что мне ее сейчас просто сломают.

— Я тебя научу, как слушаться родного отца. А потом Азиз научит тебя еще кое-чему, дрянь. И чтобы не рыпалась, я половину твоей целки уже потратил, — еще один удар и мир перед моими глазами потерял краски и почернел.

Ноги подкосились. Крик застрял в горле. Много ли мне было надо в мои сорок два килограмма, когда отец был в три раза больше меня?

— Тащи ее в дом, Азиз...

А я только и шептала, вяло сопротивляясь:

— Папа, не надо, папа, пожалуйста...папа!

— Заткни ее, Вано. Не люблю болтливых баб.

Снова удар и тьма окончательно поглотила меня. Но последнее, что я видела — это был Рафаэль Аммо, поспешно поднимающийся по лестнице ко мне на помощь.

Или то мне только привиделось?

Хороший вопрос...

— Наполеон! Открой глаза! Прошу тебя..., — словно бы из-под толщи бесконечной глубины океана слышу я голос Рафаэля и слабо улыбаюсь, радостная, что-то он здесь, со мной, в этой непроглядной темноте. Сколько я в ней плаваю? Вечность или несколько минут?

Не знаю. Главное — ОН рядом! Не бросил. Не отвернулся, брезгливо передергивая плечами...

Улыбка рвет запекшуюся кровь, но мне плевать. Не больно. Это пшик на фоне того, что я испытывала в своей жизни. Пусть бы хоть половину лица раскроили, все равно — это ничто, когда предает самый родной на свете человек.

Папа.

Защитник.

Тот, кто поцелует разбитые коленки и скажет: «не плачь, принцесса» и убережет от всех бед. А не монстр, что заставит рыдать и выпишет билет в один конец — на дно.

И я бы плавала в этой темноте вечность, слушая голос мальчика, который перештопал мое прохудившееся от неправильных чувств сердце, а затем забрал его себе. Но неожиданно дернулась и закашлялась. На глаза навернулись слезы от мерзкого запаха нашатыря, сунутого под нос.

— Очнулась!

И тут же на меня хлынул поток оголтелых звуков. Кто-то стонал, кто-то орал и матерился, где-то соседка тетя Катя громко тараторила неразборчивым монологом, экзальтированно размахивая руками. Фельдшер скорой помощи строчил в мой адрес миллион вопросов и пытался посветить в глаза фонариком, стараясь прояснить то, как я себя чувствую, но лишь отмахнулась. Один лишь Рафаэль со сбитыми в кровь костяшками молча сидел возле меня и сжимал мою ладонь.

— Тебе больно? — прошептала я, игнорируя все на свете и пытаясь чуть приподняться на бетонном полу лестничной клетки, еще не понимая толком, что произошло.

Но Аммо в ответ на мои слова только скривился, будто бы ему зарядили как следует под дых.

— Надо было сказать, как есть, Наполеон. А не врать, что твой отец белый и пушистый няшка, у которого просто временные трудности с работой и деньгами.

— Что бы это изменило? — усмехнулась я, но тут же охнула, когда дверь моей квартиры с грохотом распахнулась, а из нее вывели сначала того самого брыкающегося друга отца с залитым кровью лицом, который орал, что всех порешит. А после, в полубессознательном состоянии и на заплетающихся, приволакивающих ногах, показалась фигура, лишь отдаленно напоминающая моего папу.

Он был ужасно избит. На лице кровавая каша. Правая рука висела плетью. И вообще, вся его фигура была в кровоподтеках и ссадинах. Я резко оглянулась на Рафаэля и только тут заметила, что футболка парня покрыта брызгами крови.

Меня резко затошнило, и я согнулась пополам, преодолевая дурноту. Голова закружилась. Перед глазами замельтешили черные мошки, и я почти снова потеряла связь с реальностью. Рафаэль теперь все знает! Я доставила ему такие проблемы! Какой стыд, господи!

Какой позор!!!

Мне никогда не отмыться от всего этого дерьма в его глазах. Никогда не стать ему равной. Никогда. Никогда. Никогда...

А дальше меня словно бы усадили в адскую центрифугу и принялись раскручивать, показывая картинки одна страшнее другой. Все происходило одновременно так чудовищно быстро, но притом словно бы в замедленной съемке, когда силишься хоть что-то рассмотреть, но ничего не выходит. Лишь смазанная, кроваво-красная пелена перед глазами, которая придавливала железобетонной плитой стыда и безмерным чувством вины.

— Гражданка, вы заявление писать будете?

— Легкое сотрясение. Давление низкое, теряет сознание.

— Пишите отказ от госпитализации или едите в приемный покой?

— У нее шок.

— Он на него с ножом напал, я сама все видела!

— Везите всех в отдел, там разбираться будем!

Вспышка! Тошнота. Лай соседской собаки. Промозглый февральский ветер в лицо вперемешку с дождем немного отрезвляют, но лишь на пару минут, а дальше опять непроглядный туман. Сильные руки, усаживающие меня в салон, пахнущий дымом и морем. Дорога в никуда глушит.

А мы же собирались за город?

А теперь все пропало, да? Он снова все испортил. Ненавижу его! Ненавижу себя!

— Не плачь, Наполеон!

— Больно...

— Где больно?

— Внутри. И снаружи.

— Ничего, ты сильная. Ты вон в пуантах танцуешь пасодобли, а с этим и подавно справишься.

Реву!

— Им больнее. Так тебе легче?

Ну почему он такой? Почему нельзя быть чуть менее идеальным. Вот за это я и влюбилась в этого парня так быстро и так глубоко. Потому что Рафаэль был совершенно и ультимативно нешаблонным. Выносил на раз и ставил в тупик. И сейчас, когда я ждала от него осуждения и гнева за мое вранье, он лишь пытался меня утешить.

Хотя я и была этого недостойна.

— Что будет дальше?

— Не думай об этом, ладно? Я разберусь.

На этом месте автомобиль Аммо остановился под мое шокированное молчание. Тут же притормозил и воронок, из которого вывели только друга отца по имени Азиз. Через минуту рядом с нами с визгом притормозила тонированная иномарка, из которой неестественно резво выскочил какой-то седовласый старикашка, который кинулся наперерез к Рафаэлю и о чем-то быстро заговорил с ним и с подошедшими полицейскими. А затем они все вошли в здание, но уже через минут тридцать Рафаэль вернулся к машине. Покопошился в багажнике, переодевая чистую футболку, и только тогда сел за руль.

Его ладони скрипнули на кожаной оплетке руля, а голос зазвучал безжизненно и отстраненно.

— Ты к отцу претензии имеешь?

— А как надо?

— Не врать надо, Алина, — прошипел он тихо, но меня так пробрало, будто бы кто кувалдой по мозгам шарахнул.

— Прости, — выдохнула я, прижимая ледяные руки к пылающим щекам.

— Тогда так: ты вообще не при делах. Тебя вообще сегодня не было по этому адресу. И меня не было. Ясно?

— С ума сошел? — не веря собственным ушам, прошептала я.

— Ты спросила, как надо — я ответил.

— Почему?

— Потому что в твоем доме нашли, помимо бухла, еще и приличный вес наркоты, уже расфасованный для сбыта. Мне физиономия этого Азиза сразу знакомой показалась, и лишь много позже пазл сошелся. Он барыжит по жести, только подловить его никак не получалось. Мы с друзьями последние года два его крысенышам почки отбивали за закладки. А тут как подарок небес — эта тварь прямо в руки упала, да еще и с поличным.

— Подарок..., — прошептала я, ошарашенно качая головой.

— По всей видимости, твой отец нашел себе новую, высокооплачиваемую работу. И вуаля: ментам дали наводку, и они накрыли барыг, радуясь премии в конце месяца.

Мои руки затряслись, а за ними и все тело заходило ходуном. Что он такое говорит? Он же шутит, правда? Нет, нет, нет....

Но глаза Рафаэля смотрели на меня серьезно и неотрывно, словно бы спокойно ждали, пока до меня дойдет весь цинус ситуации. Но я лишь качала головой, не в силах принять и постичь то, что он мне говорил. Слишком много грязи. Я не в состоянии это все вынести!

— Ладно, поехали.

— К-куда?

— За город.

— А как же...?

— Василич все разрулит.

— А мои вещи?

— Домой тебе сейчас нельзя, но я пока ментов ждал, собрал кое-что, — рубанул парень и сорвался с места, сразу же держа путь на выезд из города, пока у меня медленно, но верно волосы на голове вставали дыбом. А потом случилось то, чего я боялась больше всего на свете, но с замиранием сердца ждала, как неизбежного.

Телефон парня вибрировал снова и снова. А я лишь мельком увидела надпись на экране: «мама», после чего Аммо перевернул гаджет лицом вниз и сделал вид, что не слышит, как он истошно разрывается от звонков, пока мы не добрались до загородного клуба и очаровательной сферы, утопающей в хвойном лесу, расположенной на самом берегу небольшого озера. Здесь было две отдельных спальни и внушительная гостиная с видом на водную гладь. А еще огромный настил впереди с каким-то чаном и подвесным гамаком, в котором могло бы поместиться человек пять, если не больше.

Но я почти не замечала всего этого великолепия. Я все еще была в шоке и никак не могла отойти от произошедшего, перебирая в памяти страшные картинки и с ужасом гадая, что же будет дальше.

А тем временем Рафаэль вел себя до безобразия спокойно. Он деловито распорядился, чтобы я сходила в душ первая. Затем планомерно обработал ссадину на моем виске и разбитую губу, и только тогда сам скрылся в ванной комнате. А я лишь после этого рискнула посмотреть на свое отражение.

Не так уж все и плохо, как мне казалось. Череп крепкий — постучали, так чего ему будет? Отец умел бить так, что почти не оставалось следов, вот и сейчас, будто неудачно упала, только губа сильно рассечена, но то быстро пройдет. Я знаю, уже ведь прилетало и не раз. Остальное — плюс-минус целое.

Гордость изрядно потрепали, но так кто же это видит?

А потом я услышала голос Рафаэля и не смогла сдержаться, чтобы не подойти ближе к двери, ведущей в ванную комнату. Но из-за хлипкой, почти картонной перегородки было слышно не только парня, но и того, кто был на другом конце провода.

— Мам, перестань названивать, пожалуйста.

— Ты мне лучше скажи, куда ты ввязался, сын? А главное, из-за кого?

— Перестань!

— Ее сраный папаша-алкоголик сейчас в больнице в тяжелейшем состоянии. Ты слышишь? Ты ему все мозги отбил! Чем ты думал?

— Мозгом.

— Его у тебя нет, иначе бы ты не связался с этой девкой!

— Разговор окончен!

— Он только начат, Рафаэль! Иначе, видит бог, я больше не стану отмазывать тебя от твоих выходок.

— Не отмазывай.

— Вот скажи мне, сын, ты дурак? Все будущее коту под хвост и из-за кого? Да у тебя таких Алин еще будет хрен, да маленько! Одумайся! Приди в себя уже наконец-то! Не позорь нашу семью! Не опускайся вместе с ней на дно!

— Все, пока...

Я же успела только бесшумной тенью скользнуть в свою комнату, лечь на кровать и сделать вид, что сплю. Несложно, в общем-то, когда душа разлетается на осколки...